Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,56% (51)
Жилищная субсидия
    17,72% (14)
Военная ипотека
    17,72% (14)

Поиск на сайте

Жизнеописание подводной лодки "К-421" или великая "туфта" адмиралов.

  • Облако тегов

  • Архив

    «   Декабрь 2016   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2 3 4
    5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18
    19 20 21 22 23 24 25
    26 27 28 29 30 31  

Связь Командиру.

БЧ-4  К-278
«СВЯЗЬ КОМАНДИРУ»

«Связь командиру!» --- припомнился ЕМУ эпизод из какого-то старого-старого военного фильма. --- Да, действительно. Командир без связи не КОМАНДИР, а так, человек в погонах. В нашем случае вернее будет «с биркой», поскольку под водой погон не носят, а только бирку с названием должности на нагрудном кармане «РБ»…
Мысли продолжали ещё роиться в голове, а руки привычными, отработанными за множество тренировок, движениями делали своё обычное дело. Замигали индикаторы панелей, засветились шкалы, зажужжали-загудели блоки…
«С какой частотой гудит трансформатор?» --- вспомнил ОН вдруг дополнительный вопрос экзаменатора при поступлении в училище имени Попова. Это воспоминание вызвало у него лёгкую усмешку на непрофессионализм вопроса. «Пятьдесят герц!» --- нашёлся ОН тогда… «А мои-то сейчас по четыре сотни дают этих самых герц…»
«Поповка, Поповка… Удар и штурмовка р-электронных глубин…» Песня, конечно, не шедевр, но мы ж и не филологи! «Мы --- технари, и век наш долг, а к званиям тернистый путь…» Хорошие были времена: неизбывные трудности кадетства и развесёлая удаль гардемаринских лет!..
--- Центральный! Готов к передаче сигнал-6.
11.19 --- отметил ОН время… С момента объявления аварийной тревоги прошло всего тринадцать минут…
Была вахта как вахта, и до смены оставался всего-то один час. Заступающая смена сейчас неспешно выбирается из коек, умывается, бредёт, не торопясь, на обед, потом быстро-быстро в курилку… Словом, начало обычного подводного дня…
Чем хорошо быть радистом на лодке, так это тем, что под водой эфира нет, и не надо постоянно вслушиваться в его трески и шорохи, выискивая предназначенные лишь тебе одному сигналы, а сеансы связи с подвсплытием расписаны вперёд на всю «автономку»… Если вдруг сеанс вне расписания, значит либо «кранец» всему нашему подлунному миру, либо… Про «либо» лучше не будем.
--- Аварийная тревога! Фактический пожар в кормовом отсеке! Всплываем на глубину… метров! --- прогремело вдруг по трансляции. «Значит второе…» --- подумал ОН. «Фактический» --- это чтобы народ спросонья не принял тревогу за учебную…
--- Радист! Передать сигнал об аварии! --- голос из центрального чёток и ясен, как и положено быть голосу КОМАНДИРА. Эта командирская уверенность передаётся рукам, которые продолжили своё дело --- работали, а независимый мозг фиксировал время: 11.37…40…45.
--- Центральный! Передано три сигнала об аварии. Квитанции нет.
12.00…12.10.
--- Передано восемь сигналов об аварии. Квитанции нет.
«Что же это вы так долго-то, ребята! У нас всё-таки авария, да и спать в эфире --- просто верх неприличия… 12.10…12.20…
--- Центральный! 12.25. Получена квитанция на сигнал об аварии.
«Вот и пошла работа. Это даже приятно. А авария? Что ж авария… Ребята, думаю, справятся. У нас здесь у каждого своё дело…»
В голове продолжала крутиться незатейливая курсантская песенка… Без хорошего музыкального слуха радистов не бывает, потому что без него ничто не поможет выучить азбуку Морзе, а значит в училище на радиста и не возьмут. Первым делом кандидатов именно на слух и проверяют, а уж только потом на физмат (или матфиз, если читать в порядке очерёдности)… Лирические воспоминания прервал динамик корабельной связи: «Осмотреться в отсеках!»
Так: всё работает… все на своих боевых местах… в герметично задраенной рубке с локальной системой очистки воздух чист, прозрачен и свеж…
--- Центральный! Рубка связи осмотрена, замечаний нет (12.48 зафиксировал мозг).
Ах, Морзе, Морзе… Сколько шуток было отмочено в честь этого художника, сколько иронии высказано про его азбуку, но первое, что пришлось делать, прибыв из училища на атомный подводный ядерный флот, это учить рулевых именно азбуке Морзе, а самому учиться у боцмана флажному семафору… Такова она специфика флотской службы…
--- Центральный! 13.18. Передано РДО-12.
Работа продолжается… Теперь только не пропустить подтверждения. Его ещё и услышать надо в том гвалте, что поднялся в эфире после первых сигналов. Вероятный противник тоже, видимо, догадывается, что если сеанс связи вне срока, то это значит «вариант №2», поскольку целость нашего общего мира они и сами наблюдают…
--- Центральный! 13.35. Получена квитанция на РДО-12.
Что-то берег долго раскачивался… Ага! Вот и ответ!
--- Центральный! 13.37. Начался сеанс связи, Идёт персональная в наш адрес.
Так, так… Радиограмма принята, подтверждение дано, шифровальщик озадачен… Что там у нас по плану?..
--- Центральный! 13.56. Передано РДО-13.
Что-то они опять не спешат с ответом… Оно, конечно, где мы, а где штаб, но ведь и век-то какой! Не времена же старика Морзе на дворе!..
--- Центральный! 14.07. Передано повторно РДО-13.
Номер РДО, конечно, ещё тот, но это не повод его игнорировать!.. Вот в чём дело, оказывается: над нами уже карусель… Теперь связь будет как часы! Ретрансляция --- вещь хорошая. Хотя «эффект испорченного телефона» ещё никто не отменял…
--- Центральный! 14.18. Установлена связь с самолётами на УКВ.
Как и предполагалось, летуны предлагают свои ретрансляционные услуги… Отказываться от такого удовольствия грех…
--- Центральный! На мостике отойти от «Иволги» для передачи радио.
«Иволга» --- это антенна такая, которая даёт столь мощное излучение при работе, что тот, кто попадёт под него, может сильно и надолго обидеть свою боевую подругу. Шутка.
--- Центральный! 14.27. Передано РДО-13 в третий раз.
Похоже, дело пошло. Требуют продолжения банкета.
--- Центральный! 15.02. Передано РДО-14.
Нет. Не клеится что-то в нашем королевстве…
--- Центральный! Отошли от «Иволги». 15.21. Передаётся повторно РДО-14.
Ну вот, стоит только по настойчивее, и сразу результат…
--- Центральный! 15.32. Получена квитанция на РДО-14.
А ты, дурёха, боялась… Так-так… Дорожка, видимо, проторилась!
--- Центральный! 15.37. Начался сеанс связи.
Друг-«шифро» возился недолго и тайно просемафорил: подводная лодка находится в ста километрах и идёт к нам со скоростью четырнадцать узлов. Ну, что ж, когда кто-то рядом, то всегда как-то спокойней, хотя, судя по РДО, дела у нас выглядят паршиво. А почему расстояние --- в километрах, а скорость --- в узлах? Может «шифро» что-то напутал второпях? Если расстояние тоже в милях, то плохо: это ж почти в два раза длиннее!..
--- Центральный! 15.39. Поступило новое РДО персонально в наш адрес…
Шифровальщик ещё возился с радиограммой, а по корабельной связи вдруг прогремело: «Приготовиться к эвакуации! Исполнителям сдать секретную литературу».
Закрывая вахту, ОН в последней журнальной записи вместо буквы «ж» поставит привычную «v». Это не извечный флотский снобизм, а чисто практический навык всех русскоязычных радистов: при записывании текста радиограммы выводить букву «ж» полностью --- слишком долгая басня…
Через двадцать шесть минут ОН будет взят морем… Навсегда.

«А когда отгремит, отболит и отплачется…», оставшиеся в живых подводники создадут книгу памяти. Однако ЕГО индивидуальную фотографию для этой книги найти не смогут, поэтому на посвящённой ЕМУ страничке будет вывешена фотография, вырезанная из группового снимка.
На той фотографии они будут все вместе, всей боевой частью связи, стоять в крохотной радиорубке плечом к плечу в ещё необношенных робах с неправильной по недогляду интенданта маркировкой «РБ/О» (такая маркировка полагается лишь тем, кто работает в корме, где не только РБ, но и опасно, а им, как «люксам», полагалось нейтральное --- «РБ» --- радиационная, стало быть, безопасность). Мичман-техник --- спасая секретную документацию, он утонет в ледяной воде. Командир боевой части связи --- он доплывёт до спасательного судна, будет поднят на его борт, отогрет, но ему вдруг страшно захочется курить, до безумия… и командир БЧ-4 умрёт… от стресса. И ОН --- лейтенант-инженер, но никто никогда не скажет, что произошло с ним после того, как ОН сделал последний свой доклад в Центральный пост…
А на снимке они все ещё живы… Они такие разные по званию, возрасту, жизни, но, не дрогнув, они до конца исполнили главную заповедь всех военных связистов мира: «СВЯЗЬ КОМАНДИРУ. ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ».

СПИСАТЬ СОГЛАСНО АКТУ


Август - самый лучший месяц на Северах. Еще лучше, когда к августу корабль приходит с «автономки».
Народ еще шалый от возбуждения и нормального воздуха после многодневной «химии» отсеков, заглатывал беломорный дым, достав папиросу из последней сороковой пачки(именно столько употребляет подводник табачных изделий за одну боевую службу в океане).Однако крепость питерского «Беломора» не могла заглушить тяжелый йодный дух от корпуса только что всплывшей подводной лодки.
. Жадно затягиваясь, подводники гадали : какую пакость им может подсунуть штаб на этот раз? Все выдвигаемые варианты грешили одним: они уже были. Придумать же надо было что-то новенькое. В прогнозах на будущее не было только одного: пришвартоваться к пирсу, от которого ушли еще весной, сдать лодку другому экипажу и уйти в заслуженный отпуск. Такого не было еще никогда, поэтому на это никто и не ставил.
В открытый рубочный люк залаял колокол громкого боя и «каштан» для тех, кто не понял густым басом «деда» разъяснил: «По местам стоять! К проходу узкости».
Турбина, пока проверял перевод матчати в положение «надводное»,принимал доклады с боевых постов, сам докладывал на КП-один-дробь-пять, записывал все это в вахтенный журнал, так и не успел выкурить первую надводную папиросу. Поэтому, как только сквозь сталь борта послышался густой рокот буксиров, нежно и крепко подхвативших лодку под бока, незаметно просочился в ограждение рубки и, зашхерившись между выдвижными, тихо дымил, разглядывая в рубочное окошко сопки и по их очертаниям стараясь определить базу, в которую их ставят. Оказалось в свою. Уже прошли брандвахту и подошли к бонам, уже забелели на фоне черного обрыва родные казармы, уже…Вдруг картинка в окошке замерла, а затем плавно стала уходить по корме. Лодку разворачивали! Турбина мигом ссыпался вниз и увидел толпу «люксов»,уже давно вырубивших свои приборы, переодевшихся и готовых с мешками «колониальных товаров»(таранька, шоколад, икра, балык)отбыть домой. Они растерянно топтались на среднем проходе.
---В ракетную базу идем на перегрузку всего боезапаса,---просветили они недоумевающего Турбину.— Это же не меньше чем на месяц!
Экипаж для смены прибыл прямо в ракетную базу, когда перегрузка боезапаса уже закончилась.

Прием-сдача корабля подходила к концу. Измотанные пересчетом ЗИПа, отсечного имущества, перепроверкой капризной после «автономки» матчасти подводники озабоченно курили на плавкране. Единственной безмятежной фигурой смотрелся молодой мичман с длинным прозвищем Филя-ла-пупейла, которое получилось из слияния его фамилии с какой-то французской песенкой.
Он был единственным, кого прием-сдача не обеспокоили, поскольку старшина его отсека--старый дизельный Мотыль—уходил на «дембель»,и они еще в море все проверили пересчитали, после чего старшиной отсека стал Филя. От него теперь требовалось только одно: выждать положенный срок и передать бумаги по команде. Поэтому в его глазах давно уже плескалось море Черное с белыми купальщицами, а на своих товарищей он посматривал слегка высокомерно.
В курилку устало забрался старшина турбинистов. В его подчинении больше всего моряков, а еще больше матчасти, поэтому такие мероприятия для него всегда проходили напряженно.
--Ну что, спихнул свои два борта металлома?—пошутил кто-то.
--Шпации считают,---отмахнулся турбинный старшина.
Шпация---это промежуток между шпангоутами, и когда говорят, что считают их, значит, хотят сказать, что приемщики не знают к чему еще прицепиться. Филя тонкостей военно-морского дела не знал, поэтому тихо спросил стоящего рядом старого мичманюгу:
--А что такое «шпация»?
Старый сделал стойку, как охотничий пес, учуявший добычу.
--Как же ты отсек сдаешь?— «возмутился» он.—Они же сразу за переборкой в ящике лежат!
Филя побледнел. Ящика он не помнил. Поэтому тихо боком выскользнул из курилки и помчался на корабль. Второпях он даже не заметил, что народ в курилке добродушно хохотнул.
Новый старшина Филиного отсека хмурый сидел на посту электриков. Он уже давно навскидку проверил пару ящиков и понял, что тут давно все готово, и сдатчик лишь выжидает время, а значит задабривать приемщика здесь никто не собирается.
Филя, напустив на себя непринужденный внешний вид, подошел к приемщику и, как можно безразличнее, спросил:
--Шпации-то считали?
Приемщик вскинул на Филю глаза, стараясь понять: он шутит или издевается? Затем, не спуская с него глаз, крикнул электрику:
--Фаза! Глянь-ка, шпации на месте?
Сообразительный электрик быстро отвернулся, чтобы скрыть рот до ушей, взлетел на вторую палубу и весело крикнул оттуда:
--Одной нет!
У Фили вытянулось лицо: «Вот гад Мотыль! Старый хрыч! Прожопил где-то шпацию, а я тут отдувайся!» Возмущенный коварством Мотыля он даже не сообразил взглянуть на имеющиеся в наличии.
---Может протрем это дело тонким слоем спирта?—кося под старого подводного волка, прозрачно намекнул Филя.
--Ты что?—набивая цену, возмутился приёмщик.—Мне в море идти, а я без шпации! Ищи!
Филя обреченно поплелся искать эту чертову шпацию в соседний отсек…

Старпом вышел из кают-компании, ковыряя в зубах остатки обеда. Жизнь впереди обещала быть хорошей. Сначала отпуск, потом академия, и прости-прощай собачья сторпомовская должность, которая согласно Корабельного устава «несовместима с частыми отлучками с корабля».Вот только сдадим корабль и…
---Стоять!—скомандовал Старпом, увидев ошалело пробегавшего по нижней палубе Филю, которого все гоняли по отсекам, придумывая все новые способы отыскания злополучной шпации.---Почему отсек до сих пор не сдан?
---Ш-ш-ш-шпацию потеряли…---чуть не плача, вымолвил Филя убийственную новость.
И без того лошадиное лицо Старпома стало еще длиннее от отвисшей челюсти. Потом она лязгнула, как капкан, схвативший добычу.
---Бегом наверх! Спроси у «люксов»! Скажи: я отдам!---гаркнул Старпом.
Филю подбросило и унесло по среднему проходу. Лишь переборки защелкали…

На причальной стенке подводники стояли сплошным забором, с интересом наблюдая за Филей, который на подгибающихся ногах приближался к ним.
---Дайте шпацию, мужики. Старпом сказал: сам отдаст…---лепетал он.
Две с лишним сотни крепких мужицких глоток грохнули так, что раскололось небо, а дремавшие на вышках часовые попадали вниз и затаились в окопах. Испуганные бакланы взмыли в такую высь, где никогда не бывали в своей жизни и теперь метались там, не зная как вернуться обратно.
Посреди всего этого стоял растерянный Филя, который только теперь начал понимать, что его просто-напросто по-флотски «прихватили».
Толпа еще смеялась, когда от КПП ракетной базы подъехала машина, из которой вышел Командир и окинул моряков суровым взглядом.
---Помощник!—скомандовал он.—Большой сбор. Экипаж построить на ракетной палубе.
Смех мгновенно смолк. Вид командира ничего хорошего не обещал. Стало слышно, как верхний вахтенный продублировал командирский приказ в ЦП, и по отсекам полетели длинные трели колокола громкого боя.
Экипаж уже без «РБ»,а по форме-три, но в пилотках, двумя шеренгами стоял по боевым частям и службам на ракетной палубе. Легкий бриз сносил в сторону запах «шила»,так как
большинство уже успело обмыть с приемщиками успешную сдачу корабля, пропустив по плафончику разведенного спирта.
Неразведенным пьют спирт на флоте только молодые лейтенанты и старые мичмана. Первые –от ухарства, вторым терять уже нечего. Плафончики же аварийного освещения используются не потому, что на корабле с посудой туго, а из-за круговой риски, до которой наливают «шило»,после чего долив до верха водой из системы кондиции, получают нужную концентрацию 41 градус. Только тогда это водка. Все остальное—вред здоровью. Кроме того плафончик нельзя поставить, а коль налил---надо пить.
.Проходя вдоль строя, замполит укоризненно потянул воздух возле химика Чичи-дозика.
---Что вы меня все нюхаете?—возмутился Чича.—Это мой естественный запах!..
Командир был краток:
---На флоте учения. Корабль принимаем обратно. Завтра грузим пратические. На этих учениях мы---глвные.
Экипаж молча матюгнулся и замер в готовности к бою.
---Все вниз!---подвел итог Старпом.

Турбина неспешно прибыл на свой БП. Торопиться теперь было некуда. В его кресле восседал старшина-приемщик, а вокруг стоял непринужденный трёп.
---А я в «автономке» чуть концы не отдал. И где! В гальюне!---продолжался обмен воспоминаниями.---Нас в этот раз «Орионы» гоняли. Только мы на сеанс связи всплывем—они тут как тут. Из-за них трюмные гальюны продуть и не успели. Мне ж приспичило. Бегал-бегал и нашел продутый только в третьем отсеке. Только расположился,
наслаждаюсь(сами знаете: какое это счастье—вовремя снять штаны),а у них подрывает отливной кингстон. Словом: вода-- веером, трюмный-- тревогу, механик—воздух в отсек. Слышу: аварийная тревога! Штаны в охапку и в дверь, а её уже давлением прижало. Я побился и никак, а тут еще лодку на борт потянуло и дифферент на корму. От этого из «грязнухи» через шпигат в гальюн вода хлынула. Видимо невозвратник залип.
Вскочил я на унитаз, вода хлыщет, вонища, и чуть не плачу. Думаю: вот поднимут лодку, все люди как люди на боевых постах погибли, а меня из гальюна вытащат. Позорище! В кои-то веки занесло турбиниста в гальюн третьего, и на тебе! До того обидно стало, и такое зло меня взяло, что в дверь так упёрся—жилы чуть не лопнули, но отжать её сумел.
Выбрался я из гальюна мокрый, грязный, ноги от перенапруги дрожат, а ребята смеются: «Ты что, чоп проглотил?»

---Отбой, мужики. Дрова ---в исходное, пельмени--- раскатать. Сейчас другой борт вводить будем: завтра практические грузить,---коротко изложил суть дела присутствующим Турбина.
Второй борт вводится для обеспечения гарантированного питания при регламенте загружаемых ракет. До этого подачу энергии гарантировали дизель-генераторы, которые уже почти месяц молотили, сжигая тоннами солярку, доставляемую автоцистернами из родной базы, поскольку никаких видов питания с берега для кораблей в ракетной базе не предусмотрено.
Все это выглядит весело, но с точки зрения финансовых органов ничего смешного тут нет. Просто электросчетчик ракетной базы оплачивает финчасть штаба флота, а корабль---электропотребитель штаба базы, к которой приписан, и не имеет права питаться от чужой розетки.
Пусть лучше молотят ядерные установки, заражая прибрежную зону, пусть мотаются бензовозы по северным серпантинам, но зато финчасть не допустит перерасхода электроэнергии и получит премию за экономию.
А в базах свои финансисты-экономисты, поэтому на разводе корабельных вахт дежурный по дивизии подводных лодок объявляет: «Сегодня у такого-то пирса отшвартовалась подводная лодка с соседней базы. Дежурному по живучести проконтролировать, чтобы они ночью втихаря с берега не подпитались».

Приемщики, посочувствовав, покинули пост, и на БП остались только Турбина и Борька-автоматик.

Своё прозвище «Автоматик» Борька получил, когда стояли в ремонте, но отнюдь не из-за специальности телемеханика-автоматика. Как только экипаж перегнал лодку в заводскую гавань, « дед» объявил своим «тяжелым силам», что комендантом в этом городе его лучший кореш по училищу. Поэтому если кого-то патруль найдет в городе сильно «усталым»,то надо только назвать номер части, и патруль доставит это лицо домой, а не в комендатуру.
С тех пор Борька передвигался по городу строго «на автомате»:правой рукой он отдавал всем честь, а в левой сжимал удостоверение личности в раскрытом виде на той странице, где был указан номер воинской части. Говорил Борька к тому времени с трудом.
За эту «автоматическую» привычку Борьку давно бы поперли со службы, но он был Бог Телемеханики и Автоматики.
Все это вспомнилось Турбине, пока он приводил пульт в порядок, а «каштан» жестяным голосом оповестил: «По местам стоять. К вводу ГЭУ приготовить».
Через двое суток подводная лодка при швартовалась своему причалу в родной бухте.

Старшина отсека живучести стоял на средней палубе отсека и думал: чем бы ему сегодня заняться? Можно бы перед выходом в море осмотреть всплывающее спасательное устройство, но особист еще в «автономке» ВСУ опечатал и взял на замок, чтобы кто-нибудь из подводников в нем не «выбрал себе свободу»,сбежав в западную демократию. И где тот ключ теперь искать? Да ,честно говоря, «железо» старшине и в «автономке» надоело.
Собрав резиновые коврики, он тихо выбрался через кормовой люк и, спустившись по оконечности корпуса, вознамерился помыть их забортной водой. Перед работой
он снял часы и положил их в карман, усмехнувшись тому, что его прозвище на корабле «Часовик-затейник».

На корабль он прибыл в такой же летний солнечный день как и сегодня. Корабль в то время нёс боевое дежурство, поэтому подвахтенная смена находилась на расстоянии вытянутой руки Старпома, то есть в казарме. Тем более отправив жен в среднюю полосу, флот переходил на спирт и колбасу, а значит смысла в многокилометровом марш-броске до дома не было никакого.
Проснувшись в свой первый флотский день, молодой мичман обнаружил в каюте накрытый стол, группу боевых товарищей вокруг него и яркое солнце за окном…
---Сколько времени?---всполмошенно спросил он.
---Уже семь,---получил ответ.
---О, на завтрак пора!---обрадовался мичманок.
Народ за столом вдруг затих и стал с интересом наблюдать за ним. Заправляя койку, мичманок не заметил, что один из застольников зачем-то вышел из каюты. Проходя с полотенцем через плечо к умывальнику мимо дневального, он бросил взгляд на часы у тумбочки. На них было ровно семь.
Закончив утренние мероприятия, мичманок вошёл в каюту. Народ за столом молча и внимательно наблюдал за ним.
---Вы-то на завтрак идёте?---смущаясь всеобщего внимания, спросил он.
---Позже,---получил ответ, но голод молодого организма ожидания перенести не смог.
В окно каюты было видно, как мичманок вышел из казармы, постоял, удивляясь безлюдности ланшафта, поднялся по ступенькам к береговому камбузу, подергал запертые двери, подумал и воодушевлённый какой-то мыслью побежал обратно.
---Сегодня же воскресенье! Камбуз откроют только в восемь!---обрадованно сообщил он, вернувшись в каюту, где народ корчился от смеха, так как шёл третий час ночи, и солнце, повисев над морем в своём нижнем положении, уже начинало движение вверх.
Молодой мичман поклялся с первых же выплат купить себе часы.
Первые часы были у него противоударные. После их обмывки они выдержали только три испытания на ударность, а после четвёртого внутри корпуса стали перекатываться какие-то мелкие части.
Вторые были рассчитаны на давление до 30 атмосфер. Их тут же прицепили к удочке и спустили с торца пирса на восмидесятиметровую глубину. Наверх они всплыли заполненные до половины морской водой.
Третьи часы он не дал испытывать никому, а обмыв, ушёл в соседний город на танцы, но по дороге ему встретился асфальтоукладчик, который по его мнению укладывал асфальт неправильно…До сих пор возле знака «Крутой спуск» можно увидеть в асфальте корпус часов жёлтого металла.

По случаю тёплого солнечного дня подводники вспомнили, что у них есть много дел на корпусе и с озабоченным внешним видом стали появляться на корпусе, но вскоре трудовой энтузиазм пошёл на убыль, и народ стал просачиваться на пирс, где за кучей маскировочных сетей собрался уже целый клуб. Бойцы вспоминали минувшие дни молодым в назидание.
Очередную байку травил Ромка-трюм:
---Был у нас в прошлом призыве трюмный по прозвищу Мудр обыкновенный или сокращенно Мудро. Когда он начинал мыслить,у старшины команды пропадали сердцебиение, дыхание и аппетит, потому что от мудрых мыслей Мудро сами собой возникали разные нештатные ситуации.
А тут старшина потерял бдительность и отправил Мудро отстреливать мусор через ДУК
(донное удаление контейнеров), посчитав, что присутствующие при этом акте командир дивизиона и командир группы не дадут Мудро мыслить, а принудят к действию.
Старшина трюмных просто не знал, что прикомандированный командир дивизиона живучести носил девичью фамилию жены, настоящая же у него была Дубина и очень соответствовала содержанию, а фамилией только что выпущенного из училища командира трюмной группы называлась единица измерения дебильности «Одна Булыга».Вот и свела судьба-злодейка такой контингент возле «торпедного аппарата для параши».
Сначала всё шло хорошо и скучно. Отстреляв ДУКовские мешки с камбузными отходами, Мудро увидел, что в оставшихся лежат смятые прессом консервные банки.
---Может их прямо так ссыпать?---предложил мудрый трюмный.----Они железные, значит сами и ссыпятся. И воздух дуть не надо и мешки пригодятся…
Всем присутствующим мысль понравилась и её тут же претворили в жизнь, заполнив полость ДУКа шайбами из банок. Закрыв верхнюю крышку, Мудро открыл нижнюю и стал сосредоточенно слушать, приникнув ухом к корпусу ДУКа…

---Верхушка!---рявкнул «каштан» у трапа.---Продувка кормовых балластных цистерн! Осмотреть корпус!
Объятый негой северного лета верхний вахтенный, борясь с дремотой и тяжестью автомата, бросил ленивый взор вдоль корпуса. Он уже видел ,что подводники по концам питания давно перебрались на пирс, поэтому с чистой совестью доложил в ЦП: «Горизонт чист»…

---Ушли банки ,---уверенно объявил Мудро и стал закрывать нижнюю крышку, но она не сдвинулась с места.
---Банки застряли, и крышку держат,---растерянно доложил командирам Мудро.
---Надо открыть верхнюю крышку и аварийным ломиком протолкнуть застрявшие банки,---(кто предложил это---так потом и не выяснили).
Однако все механизмы боевого корабля рассчитаны на дурака, поэтому крышки сблокированы так, что не закрыв одну, никогда не откроешь другую, но если хочется, то можно. Мудро тут же приволок ключи и быстро открутил блокиратор. Дальше было как в учебнике физики для пятого класса: едва отдали кремальеру верхней крышки ДУКа столб воды ударил в подволок…
Героическими усилиями отсечной аварийной партии крышка ДУКа была водворена на место и для верности прижата раздвижным упором. Так мы и ходили, пока в док попали.

---Банки-то пропихнули?---спросил кто-то из молодых моряков, которые раскрыв рты слушали «годка».
Засмеяться народ не успел. Лодка утробно ухнула, и в корме встали два пенных султана. На вершине одного из них находился Часовик-затейник верхом на резиновом коврике. Мелькнув пятками, он исчез в пучине.
Когда Часовик в одних носках выбрался на пирс, то первое что он произнёс, клацая зубами: «Часы в кармане РБ остались».
Народ наконец-то упал от хохота.

Оперативник сидел над картой театра будущих учений и ломал голову. Оперативник он был хороший. Даже отличный. Никто не мог так быстро и грамотно разгрести массу данных из других отделов штаба, слепив из них пункты безупречного плана, как он.
Ещё вчера он был в отпуске. Его отпустили среди лета, чтобы он вернулся к началу плановых учений, но новый министр обороны затеял их на месяц раньше, и для поимки Оперативника была проведена целая войсковая операция.
Когда начальник оперативного отдела штаба флота получил команду на сотворение плана, то тут же «упал в госпиталь»,а начштаба покаялся Командующему, что учения под угрозой срыва, так как единственный, кто разбирается в штабной работе, находится в белой «девятке» где-то между Мурманском и Адлером.
Командующий понял: орать бесполезно. И начал действовать. Первым делом позвонил командующему округом, с которым неоднократно встречался на совещаниях, охотах и рыбалках, а тот поднял других окружных командиров.
Моторизованные части западных военных округов были подняты по тревоге, и ими перекрыты дороги, на которых решительно тормозились все машины белого цвета. Через несколько дней операция увенчалась успехом. Оперативник был обнаружен в диких брянских лесах. Его завернули на ближайший военный аэродром и транспортным самолётом вместе с машиной доставили на службу.
Теперь он сидел в своём кабинете, пил кофе и думал. Командующий поставил задачу: подводники должны выиграть. И выиграть ФАКТИЧЕСКИ! Доказывать, что он---оперативник, а не тактик, было бесполезно. Задача уже поставлена.Вот Оперативник и ломал голову, чтобы придумать план НАСТОЯЩЕГО сражения.
Проанализировав кучу тактических решений командиров ПЛ на учениях разных лет, Оперативник нашёл-таки один простой, но по его мнению эффективный ход. Быстро набросав его на кальке, он отдал чертёжникам рисовать красивую картинку, а сам пошёл к ЭВМщикам, чтобы «прогнать» этот ход на компьютере. Вдвоём с программистом они поколдовали и ЭВМ выдал результат: «Миссия невыполнима».
«Это потому что исходные данные на скорую руку готовил»,---решил Оперативник.
Представляя Командующему план учений, Оперативник изложил суть тактического решения:
---После ракетной стрельбы лодка должна уйти туда, где её не будут искать, но могут укрыться тонны грохочущего металла. Это мелководная банка. Однако действия командира должны быть выверены до миллиметра.
---.Вот ты посредником на лодку и пойдёшь,---решил Командующий.---Там будут офицеры ГШ ВМФ, им тоже надо всё это растолковать.
«Инициатива наказуема. Хорошо ещё, что вся эта бодяга на три дня всего»,---чертыхнулся про себя Оперативник.

Самое страшное на флоте---это проверяющий из штаба. Страшней может быть только проверяющий из вышестоящего штаба. На этот раз на лодку падало настоящее стихийное бедствие: проверяющие из всех штабов до ВМФ включительно. И всем им хотелось поморячить для финчасти, так как флотским офицерам при получении надбавки нужна наплавленность, а здесь удобный случай.
Прибудут все эти флотоводцы естественно без продаттестатов, потому что их пайками распоряжаются жёны, в планах которых мужьины командировки не предусмотрены. Кроме этого всех их надо снабдить разовым бельём, репсовыми костюмами РБ, тапочками, меховыми регланами. Убывая с корабля, они обязательно «забудут» всё это сдать, при этом послать матроса в каюту за шинелью, кителем и ботинками никогда ещё не забывали.
А ещё всю эту противолодочную бригаду надо с комфортом расселить.
Всей этой адовой работой и была занята служба снабжения: интендант, страдая, составлял список будущих вещевых потерь (всё это надо будет списывать, для чего хорошо подходят наводнения, пожары, падение кого-либо за борт и другие ЧП),кок изымал из меню подводников всё, чем можно кормить большое начальство, а помощник командира атамохода раскладывал пасьянс великого переселения народов.
«Офицеров уплотним, переселив в каюты мичманов, мичманов переведём на метод «горячей койки»,забрав часть кают у моряков. Моряков же…А, всё равно они предпочтут дрыхнуть на паёлах в отсеках, чем селёдиться на оставшихся койках»,---решительно подвёл итог помощник.

Перед началом учений представителей частей и кораблей собрали на строевое собрание. В назначенный час конферец-зал штаба дивизии был заполнен чёрными тужурками. Ждали командира флотилии. Замкомдива, назначенный для встречи и доклада, стоял у входной двери. Оглядев помещение, он объявил:
---При появлении командующего всем встать и повернуться налево.
Потом подумал и добавил:
---«Лево»---это там, где у мичманов пришит штат.
Лица в зале окаменели, чтобы не грохнуть хохотом.
Самое красочное выступление принадлежало тоже замкомдиву:
---Стрелять как учили! Но не заучиваться! На прошлых стрельбах экипаж так затренировался накануне, что оператор обозначил дату стрельб вчерашним числом. Ракета ломала-ломала голову по какому суточному плану ей жить и покончила с собой! Технику надо беречь!
Остальные призывали проникнуться и озадачиться, обещая отпуска, дома отдыха в бархатный сезон и другие всевозможные блага, но потом.

ОН как всегда проснулся среди ночи от того, что надо успеть выполнить массу мероприятий перед заступлением на вахту, и теперь лежал ,уставив бессонные глаза в потолок. Так будет происходить ещё долго, пока перестроится привыкший к рапорядку «автономки» организм.
В раскрытое окно вместе со звуками ночного посёлка влетал чей-то хмельной голос:
Из-за острова на стрежень, на простор мазутных вод,
Громыхая дизелями, выгребал атамоход…
И нестройный хор подхватывал:
И в этой железной скорлупке железные люди живут…
«Предыдущая смена тоже не спит»,---ухмыльнулся ОН.
ОНА вошла в комнату из кухни, наклонилась над ним и улыбнулась:
---Пойдем чай пить.Всё равно спать уже не будешь.
На ней была любимая рубашка с кружевным верхом и кружевным же клином, который расширяясь, шёл от груди к ногам. А ещё из её одежды нравилась ему «ночнушка» с разрезом вдоль бедра и лифчик, который ОНА называла почему-то «бесстыдником».
---Потом,---ответил ОН и сгрёб её в охапку.

На подъёме флага Старпом инструктировал экипаж:
---Вся флотилия живёт сегодня по среде, но из-за перехода с ракетной базы у нас остались недовыполненными суточные планы вторника и четверга, а к прибытию офицеров штаба приготовить план пятницы. Однако имейте ввиду, что по флотилии могут объявить «дробь БП» для подготовки внешних объектов к приезду комиссии, и тогда все мероприятия суточных планов внести в планы понедельника, добавив туда же мероприятия субботы.
---А какой сегодня день недели?---тихо спросил кто-то в строю.
---У нас с тобой сейчас будет «воскресение» в моей каюте,---отрезал Старпом.
Ббб
Командир кормового отсека шёл к себе в корму с намерением организовать там командирскую «шхеру»,потому что по опыту знал: плотно поев и сладко поспав, проверяющие задолбают всех тревогами и отдохнуть перед вахтой не дадут. Поэтому лучше быть всегда на боевом посту. Навстречу ему, упираясь, полз через переборку молодой матрос с ведром, в котором лежали тяжёлые блины протекторной защиты.
---Куда?---коротко спросил каплей.
---К спецтрюмным! За ураном! Сепаратор мыть!---отчеканил стригунок.
---А?..А-а-а…Когда уран блинами накрывать будешь, смотри, чтоб дырки не совпали, а то радиация вверх рванёт,---посоветовал он моряку, на что тот радостно кивнул, и они разошлись каждый своей дорогой.
Молодое пополнение пришло, когда экипаж был в «автономке»,поэтому всё это время до их прихода строило по дивизии гаражи и лишь теперь начало изучать матчасть.
---Твои ребята «карася» за ураном отправили,---сказал каплей старшине турбинистов, заглянув к нему на пост.
---Пусть физику сейчас учит, если в школе некогда было,---благодушно ответил мичман.
---Фаза! Массу давишь?---грозно рявкнул каплей, заглянув на другой пост, где электрик, запрокинув голову, задумчиво смотрел в подволок, на белой поверхности которого было любовно выведено: « Смерть зовётся Гексавит».
Гексавит---это витаминные шарики, которые выдавали подводникам для поддержания жизненного баланса в организме, но если съесть их больше нормы, то человек получал сильнейшее отравление. И только этот электрик мог есть их целыми банками, за что название витамина стало его прозвищем.
Командир отсека приказал Гексавиту надпись на подволоке перед прибытием проверяющих убрать, и теперь он думал: как сделать так, что бы ничего не сделать? Эта неразрешимая задача загнала бы в тупик любого, но не Гексавита. Вскоре надпись была закрыта грамотами, «Боевыми листками» и «Молниями», выпущенными в его честь за время «автономки». О ещё любовался своей работой, когда к нему подошёл «электрокарась» из молодого пополнения, которого он час назад вооружил пылесосом и отправил собирать мелочь под паёлами возле «тёплого ящика». Эту мелочь он рассыпал ещё до «автономки», когда после самохода лез в «шхеру» поспать. В «автономке» она была не нужна, но теперь могла бы пригодиться.
---Вот,---протянул Гексавиту увесистую горсть мелочи «карась».
Гексавит её пересчитал, не спеша, и…выбросил под паёлы.
---Полтинника не хватает,---вздохнув, печально сказал он.---Продолжай.
И молодой электрик послушно полез вдоль борта с пылесосом наперевес уже в пятый раз. Когда вся мелочь наконец-то будет собрана, электрик будет знать в отсеке каждый болтик в лицо и по имени-отчеству…
В турбинном отсеке тоже шло изучение его устройства. Изрядно промасленный матрос выбрался из трюма и доложил старшине:
---Носовой трюм чист!
---А где ключ семнадцать-на-девятнадцать, что месяц назад потеряли возле маневрового устройства?
---?
---Упал в трюм,---последовала команда.
Ключ найдётся только к ужину, и трюм никогда в жизни не был таким чистым.

Совещание в штабе флота было посвящено предстоящим учениям. Последним доложил начальник аварийно-спасательной службы. Итог его доклада: АСС к учениям готова!
Командующий на это никак не отреагировал, хотя знал, что от всей спасательной службы на флоте есть только её начальник, которого он сам перевёл на эту должность с должности начальника режима флотилии, где когда-то служил и сам. Из всего спасательного дела её начальник знал только то, что водолазные аппараты промываются чистым этиловым спиртом. По одутловатому вечно красному лицу начальника АСС было заметно, что «промывал» он весьма активно.

Распрощавшись с буксирами сопровождения, лодка самостоятельно добралась до точки погружения. После ряда привычных действий она, подняв тучу водяной пыли, ушла на глубину.
Как только над рубкой сомкнулись волны, в трюмах отсеков началось таинство посвящения молодых моряков в подводники. Место для этого мероприятия готовилось заранее. На паёлах возле клапана вентиляции забортной системы появлялся зелёный плафон от колоколо-ревунной сигнализации, а посередине трюма подвешивается на длинном шкерте корабельная кувалда, бойки которой густо смазаны коричневым АМСом.
Каждого «карася» отсечному сообществу представляет свой «годок», после чего докладывает: «Подводную вахту сдал». В подтверждение этого «карась» на ягодице «годка» ставит бляхой крепкую печать, после чего производит ответный доклад: «Подводную вахту принял». И получает такую же печать.
Специальная комиссия придирчиво осматривает оттиск, и у кого рисунок нечёткий, назначает повторную процедуру. Новая бляха «карася» ставит печати хорошо, да и в руку он вкладывает всю свою «любовь» к учителю, а стёртая за долгую службу бляха «годка» печатает неразборчиво, поэтому редко какой «карась» обходится без пересдачи.
После обмена печатями уже не «карась», а «рыба» выпивает залпом объёмистый плафон забортной воды, закусывает её крепко посоленным чёрным сухарём и, вытянув руки по швам, в поклоне целует раскачивающуюся кувалду. Ведь кувалда---последняя надежда подводника: она выручит всегда. И ей отдают они последние силы, когда бьют в борт затонувшей лодки до тех пор, пока либо они потеряют сознание, либо их услышат и спасут.

В назначенное время многоцелевая подводная лодка прибыла в район учений. Произведя предусмотренные планом учений мероприятия по отрыву от корабельно-авиационной поисково-ударной группы, она укрылась на вершине подводной горы, которая называется у моряков «банка». Глубина здесь была всего 107 метров. Лодка, диаметр которой 15 метров, могла находиться в узком коридоре между 50 и 70 метрами, так как до 50 метров подводный крейсер легко обнаруживается с самолёта, а при прохождении корабля ближе 30 метров ко дну винты закачивают под корпус придонный ил, который забивает приёмные патрубки циркуляционных трасс охлаждения энергетической установки.
Однако такое расположение корабля не давало возможности обнаружить его активными средствами КАПУГ из-за сильного фона, который создавали морские волны и рельеф дна. В тоже время лодочные акустики легко прослушивали всю акваторию.
Использовать выгоды своей позиции для нанесения удара по кораблям «противника» лодка не успела из-за возникших предпосылок к аварийному происшествию в одной из торпед.
Поскольку на борту в тот момент находилась большая группа офицеров, которым «порулить» хотелось, но без взятия на себя ответственности за этот рулёж, вопреки статьям «Корабельного устава». Заигравшись в «войнушку», они просто забыли, что от их действий зависит не только жизнь корабля и экипажа, но и их собственная.
В этой обстановке командир не только не смог принять решение об отстреле аварийного боезапаса за борт, но и отдать приказ на выполнение первичных мероприятий в торпедном отсеке. И взрыв не заставил себя ждать.
Взрывная волна не ушла в воду, как это случилось бы при выполненных мероприятиях по подготовки отсека к взрыву боезапаса(в этом случае погибал только личный состав торпедного отсека), а пошла внутрь прочного корпуса, практически мгновенно уничтожив ещё два отсека, после чего её силы иссякли.
Однако, получив отрицательную плавучесть, лодка провалилась на глубину, где давление воды в два раза превышало прочность межотсечных переборок, и теперь вода добивала поотсечно тех, кто пережил аварию, а возникшая паника сократила и без того малый запас времени, отведённый им на организацию борьбы за живучесть. Убийственное движение воды остановил лишь реакторный отсек, прочность переборок которого равнозначна прочности корпуса лодки.
Практически весь личный состав кормовых отсеков в момент аварии находился на своих боевых постах, то есть в привычной обстановке и с полным набором индивидуальных спасательных средств. Кроме того в их распоряжении был отсек живучести, где имелись дополнительные индивидуальные защитные средства и коллективные средства спасения(запас средств регенерации воздуха, всплывающее спасательное устройство, шлюз-камера выходного люка, спасательный буй, воздушная перемычка с большим запасом воздуха высокого давления).
Несмотря на всё это они погибли, сгорев заживо. Правда больно им не было, так как находились они в тот момент под азотным наркозом, который неизбежно возникает у человека без индивидуального дыхательного аппарата при давлении в отсеке 6 кг на см кв. Дело в том, что при ударе о грунт прочный корпус в районе кормовых отсеков получил повреждения, через которые в отсеки стала поступать вода, но происходило это достаточно медленно, что дало им возможность зарядить регенеративные двухярусные установки, которые поглощали углекислый газ из отсечного воздуха и насыщали его кислородом.
Однако поступающая в отсеки вода постепенно выравнивала давление внутри корпуса с забортным, и достигнув значения 5 кг на см кв, оно вызвало у личного состава кормовых отсеков сначала эйфорию, а потом потерю сознания.
Когда же загрязнённая протечками масла поверхность воды достигла пластин регенерации, произошёл быстротечный пожар, который выжег из перенасыщенного кислородом воздуха всё, что горело, и обуглил полузатопленные тела подводников.
Почему личный состав кормовых отсеков, относящийся к категории «тяжёлых сил», а значит наиболее подготовленный к борьбе за живучесть, не воспользовался (даже не попытался!)находившимися в его распоряжении аварийно-спасательными средствами, так и осталось загадкой.
Судя по тем письмам, которые они успели написать своим близким, подводники надеялись, что их спасут. Надеялись до конца.

Из приказа по флоту: «Материальную часть и имущество, находящееся на подводной лодке, списать согласно акту».


ПЛ 949пр

РАССЛЕДОВАНИЕ ОДНОЙ АВАРИИ (к юбилею)

Соучастники - особист и командирАварийное всплытие

Кто отправил матроса Преминина на дно?

6 октября 1986 года в Саргассовом море затонула атомная подводная лодка К–219. На её борту осталось три трупа: непосредственный виновник аварии офицер-ракетчик и два матроса, просто-напросто проспавшие свою смерть. Поскольку четвертого никто никогда мёртвым не видел, то матрос Преминин Сергей Анатольевич остался навечно нести боевую службу в океане.
Этому способствовал целый ряд факторов.
Фактор первый. Короткое заполярное лето уже закончилось, но было ещё тепло, поэтому командир подводного ракетоносца К-219 капитан 2 ранга Британов на последний предпоходовый инструктаж прибыл по форме одежды повседневная летняя. Оставив фуражку в гардеробе, он уже пересекал вестибюль, когда его остановил дежурный по штабу флотилии и доложил, что командование объединения уже спускается вниз для убытия домой и приказало ждать здесь.
Командир послушно остался, но бурлившая в нём энергия не давала ему спокойно стоять на месте, и он широкими чёткими шагами продолжал мерить вестибюль. Весь его вид говорил о том, что он страшно горд тем обстоятельством, что его, молодого командира, отправляют на боевую службу без «старшего на выходе».
Причина такого доверия командиру с небольшим опытом командования кораблём в условиях автономного плавания банальна: отпуска. Даже отправкой «единички» в «автономку» занимался заместитель командующего, тогда как сам командующий и добрая част штаба добирала «бархатный сезон».
Заместитель командующего спустился в вестибюль и по свойски разложив приказы на подоконнике, быстро их подписал, затем сдержанно попрощался, пожелав удачи. Твёрдым командирским шагом капитан Британов с достоинством убыл на корабль… Через несколько месяцев высокие подтянутые лейтенанты с решительно-волевыми лицами введут в этот же вестибюль совершенно другого человека, сильно постаревшего, с красным отёчным лицом. В нём трудно будет узнать того бравого командира…
Глубокой ночью буксиры аккуратно взяли лодку Британова под бока, вывели из бухты Ягельная за узкость и прощально квакнули тифонами. Лодка уходила из базы, имея неисправный клапан заполнения ракетной шахты, который согласно официальной версии и был причиной её гибели, но корабли постоянно ходили в море с неисправностями разной степени серьёзности. Да и на этом же корабле можно было отыскать не одно травящее, парящее, издающее скрежет устройство, которое при определённых условиях стали бы аварийными.
Существовало множество способов минимизации вреда от этих поломок. Одним из них воспользовались ракетчики К-219, собрав нештатную систему удаления проникающей в ракетную шахту воды.
Так что протекающий клапан не настолько повлиял на судьбу матроса Преминина, чтобы считать его главным виновником. Гораздо большее влияние на дальнейшее события оказало отсутствие на корабле «няньки» при молодом амбициозном командире.

Фактор второй. К началу октября лодка была в условиях автономного плавания уже 30 суток, что значит: пройдены все противолодочные рубежи и районы интенсивного рыболовства, а находится лодка в квадрате боевого патрулирования, где забот у неё только-то ходить на одной глубине с постоянной скоростью, редко подвсплывая на перископ для сеанса связи. И вот в этот спокойный, тихий, отлаженный, подводный мир врывается супостат – обнаруживается слежение за лодкой субмариной вероятного противника…

Необходимое отступление
О факте выполнения мероприятий по отрыву от противника подводники К-219 почему то не распространялись, но особо и не скрывали. Например, когда после всех разбирательств экипаж привезли наконец в базу, то их тут же загрузили оформлением бумаг на списание корабля и находившимся на нём имущества. Для этого нужно в тихой обстановке внимательно и грамотно исписывать гору бумаги, что в казарме делать невозможно.
И однажды на тренажёр главной энергоустановки в учебном центре флотилии прибыла турбинная группа в полном составе и попросила обслуживающих инструкторов тренажёр не запускать, а только включить свет, так как им предстоит тяжёлая работа: писать акты на списание.
- Да…- с сарказмом протянул один из инструкторов – утопить боевой корабль было намного легче. Старшина команды старший мичман Ежов сурово зыркнул на «береговую крысу» и с досадой ответил:
- Мы же от супостата уходили….
Развернулся и молча ушёл в отсечную выгородку…

Мероприятия по отрыву от слежения состоят в том, что по кораблю объявляется режим «Тишина», и лодка несколько часов подряд, резко меняя курс, ход и глубину отстреливается имитационными патронами.
Будь на борту «командирская нянька», всё обошлось бы небольшой имитацией по рекомендованным штабом флота схемам, а мог он приказать вообще ничего не предпринимать (хай следит – чай не война, тем более контакт с лодкой противника ещё надо штабу доказать), так как старый подводный волк знал бы, что эти «игрушки в войнушку» частенько заканчиваются неприятностями с гибелью людей. Однако на этот раз над командиром ПЛ К-219 был только Бог и прочный корпус, а амбиции требовали воевать всерьёз, по взрослому, что давало право пренебречь жизнью вверенных ему людей.

Фактор третий. С момента принятия командиром ПЛ К-219 решения в судьбу парня из-под Вологды вмешивается ещё один существенный фактор, который состоит в том, что Родина никогда не доверяла своим гражданам, а особенно их военной части. Поэтому хотя и считается, что экипаж – одна семья, но опасаясь сговора против неё, Родина всевозможными допусками, пропусками и служебными инструкциями разделяет его на изолированные группы. Самая обособленная из них – это ракетчики.
Уйдя в нижние помещения своих отсеков и отгородившись от всех вооружённым вахтенным, они живут своей жизнью, не связанной с жизнью всего остального экипажа, и мероприятия по отрыву от противника их абсолютно не касались. Это где-то там, за переборкой, боцмана, турбинисты, трюмные погружаются, меняют курс, увеличивают ход, стреляют из ВИПСов (выстреливание имитационных патронов и сигналов), а у них лишь тихий шелест кондиционеров.
То, что с увеличением глубины погружения резко увеличивается количество поступающей в шахту воды через негерметичный клапан, им и в голову не приходило….

Фактор четвёртый. В 4.00 вахтенный офицер первой корабельной смены, капитан 3 ранга Петрачков, сменившись с вахты, стал новым фактором, оказавшим влияние на судьбу Сергея Преминина.
Вместо того чтобы позавтракать и спокойно отдыхать до утра (день под водой начинается в 11.00 «по Москве» и сразу с обеда), командир ракетной боевой части Петрачков спускается на нижнюю палубу четвёртого отсека, обнаруживает, что кольцевой зазор ракетной шахты №6 полностью затоплен, а сама ракета находится под убийственным для неё давлением, и начинает сливать с аварийной шахты попавшую туда воду. Хотя безмятежная обстановка поста располагала к тому, чтобы подумав спокойно, открыть крышку ракетной шахты и вымыть опасную смесь за борт, что уже проделала однажды подводная лодка Северного флота из бухты Ягельная. Карьеру командира это не спасло бы, но зато спасло корабль.
Как ракетчик, Петрачков не мог не знать, что различные по удельному весу компоненты ракетного топлива разделяет только вода, и убирая её, он готовит взрыв. Просто осознав, что уничтоженное изделие превращает его самого в ракету, стремительно летящую перпендикулярно вниз по карьерной лестнице, он впадает в психологический суппорт, из которого его выведут только выходящие по сливному трубопроводу ядовитые пары окислителя.
Командир БЧ-2 (ракетная боевая часть) нарушив основной принцип выживаемости на лодке – «загерметизируйся и борись», приказывает всем покинуть отсек, но едва ракетчики успели открыть переборочную дверь в пятый отсек, как вслед им ударил взрыв, в четвертом начался пожар, а пары окислителя пошли по отсекам.
Центральный отреагировал быстро: корпус корабля заполнил перезвон аварийной тревоги.

Дополнительный фактор. Взрывом вырвало крышку ракетной шахты, и реактивное действие раскалённого потока газов бросило лодку в дикую пучину, где она неминуемо погибла бы, и никто не узнал бы от чего, а отнесли всё к ещё одной загадочной тайне Бермуд.
Однако сигнал аварийной тревоги – это та самая лампочка академика Павлова, которая включает рефлексы. Поэтому у вахтенного трюмного сработал инстинкт самосохранения, включивший систему аварийного всплытия, а она, начав продувку цистерны главного балласта, неудержимо выбросит лодку на поверхность, только бы ЦГБ были целы. Цистерны повреждений не имели, и лодка всплыла среди ослепительно белых султанов морской пены на столбах воды.
Это спасло экипаж, но усложнило судьбу Сергея Преминина.

Второе необходимое отступление.
Всё, что даёт кораблю ход, обслуживает дивизион движения, который состоит из групп: дистанционного управления, телемеханики-автоматики и турбинной.
Кроме этих групп непосредственно на командира дивизиона движения замыкается команда спецтрюмных, в которой второй год проходил службу в должности специалиста матрос Перминин Сергей Анатольевич двадцати лет от роду.
Команда спецтрюмных состоит из трёх человек (старшина команды, техник и специалист), но никакого отношения к реактору они не имеют, а обслуживают вспомогательные механизмы реакторного отсека и несут посменную вахту на посту управления паропроизводительной установки в шестом отсеке, где осуществляется лишь надзорный контроль за реакторным отсеком и нет никаких систем управления.
Реакторы же находятся в заведовании у группы дистанционного управления, которая состоит из одних командиров. Причём, КГДУ-1 отвечает за пульт управления энергоустановки, который находится в третьем отсеке; КГДУ-2 и 3 – заведуют непосредственно аппаратными выгородками реакторного отсека (аппарат – это реактор), выполняя в них все необходимые работы вплоть до приборок; КГДУ-4 командир реакторного отсека; КГДУ-5 и 6 – это командиры 8 и 10 отсеков соответственно
Системы управления реактора – это уже вотчина группы телемеханики-автоматики, но непосредственно в аппаратные выгородки допуск имеют только командир группы и инженер, а техник – нет. Это всё от недоверия Родины своим гражданам и называется «Мероприятия по предотвращению несанкционированных пусков».
Во владении у турбинистов – всё, что находится дальше комовой переборки реакторного отсека и не является электричеством, но их командир (он же командир 9 отсека) проходит подготовку вместе с КГДУ и является их резервом. Это логично, поскольку командир турбинной группы – единственный офицер (да ещё с инженерным образованием), несущий вахту в корме, а значит, в случае необходимости становится главным «движком» на полкорабля.
Штатный же «движок» (командир дивизиона движения) по всем тревогам обязан, находится на пульте ГЭУ, поскольку это его командный пункт, но в этом случае как раз он то оказался в корме.
По сигналу аварийной тревоги все указанные лица должны прибыть к своим заведованиям и бороться за их живучесть всеми средствами под непосредственным руководством командира электро-механической боевой части.


Фактор пятый. Во всех публичны рассказах членов экипажа отмечается, что взрыв и последующий пожар в четвёртом отсеке разделил личный состав на носовую и кормовую части, что помешало некоторым добраться до своих боевых постов, но тогда удивительно присутствие в корме командира реакторного отсека старшего лейтенанта Беликова, который на момент аварии (5.30 утра) в составе второй боевой смены должен был нести вахту на пульте ГЭУ в третьем отсеке, как КГДУ-4. Как бы то ни было, но именно этот фактор оказался определяющим, так как хотя и старший, но молодой, лейтенант Беликов имел командирское влияние лишь на матроса Преминина, а остальные специалисты реакторного отсека, по боевому расписанию подчинённые ему, видимо, его игнорировали…
Рассказывая потом о своём товарище, старший матрос Меньшиков как то сказал: «Сергея на лодке почему-то мало отмечали. Вроде и заслужил, а глядь – обошли, не заметили…»
Заметят, когда припечёт…

Фактор шестой. Если с появлением в корме командира реакторного отсека есть некоторые неясности, то наличие в корме особиста объяснить гораздо легче. У представителя особого отдела штатного места на корабле нет, а исполнение им своих особых обязанностей требует уединения, поэтому их селят в корабельный изолятор, расположенный в жилой части пятого отсека. Здесь есть всё: койка, гальюн, шумонепроницаемые стены, а болеет корабельный люд редко.
Когда же в 4-м ударил взрыв, и пошли ядовитые пары, бежать из изолятора можно было только в корму.
Узнав, что особист находится в корме, командир тут же назначает его старшим над всем личным составом кормовых отсеков, хотя прекрасно знает, что согласно «Корабельному уставу» лицо, временно пребывающее на корабле и не имеющее определённых корабельным расписанием обязанностей, есть пассажир.
Однако командир имеет право на всё и, превратив особиста из стороннего наблюдателя в непосредственного руководителя, он делает его своим соучастником, а групповое наказание на военной службе всегда мягче.
Кроме того возвышением пассажира командир снял ответственность с должностных лиц, и теперь они могли делать что угодно: за всё отвечает особист. Это подвело последнюю черту под простенькой Серегиной судьбой…

Третье необходимое отступление.
Мосле многочасовой борьбы с аварией в 4 отсеке было принято решение об откачке воды из его трюма общекорабельной системой, но агрессивная смесь компонентов топлива разъела трубопровод, вода стала поступать в другие отсеки и корабль стал оседать.


Фактор седьмой. Встал вопрос об экстренном глушении реактора. Стержни – поглотители аварийной защиты в считанные секунды упали в активную зону и заглушили реактор. Теперь туда же должны с определённой скоростью опустится компенсирующие решётки и загасить «котёл» полностью. Однако из-за слишком поспешных действий оператора ГЭУ или повреждения кабелей управления, что маловероятно, решётки зависли, не дойдя до концевиков.
Выяснить причину остановки электродвигателей приводов компенсирующих решёток и устранить её должна была группа телемеханики-автоматики, но парится в сауне с радиоактивной добавкой не входило в планы её специалистов, поэтому было рекомендовано опускать решётки вручную.
С этого момента началось… (трудно подобрать какое-то иное слово к тому, что будет происходить дальше):

Хроника профессионального сволочизма
00.00 – командир реакторного отсека старший лейтенант Беликов обязан формировать, снаряжать, инструктировать и отправлять аварийные партии в реакторный отсек, но «старшим по корме» - пассажир, поэтому к месту аварии приказано идти ему самому.
00.20. – Снаряжение аварийной партии производится так же, как и формирование: его засовывают в КЗИ (костюм защитный изолирующий) предохраняющий от радиоактивного загрязнения, хотя основным поражающим фактором в реакторном отсеке является на тот момент высокая температура, для защиты от которой существуют термостойкие костюмы.

Примечание 1. Есть, конечно, и проникающая радиация, но от неё нет средств индивидуальной защиты, а только таблетки, снижающие её воздействие на организм.

Более того: его включают в изолирующий противогаз с регенерацией воздуха, в котором при высокой температуре можно работать не более 10 мин, да и то постоянно контролируя его резиновые элементы, хотя существуют и другие средства защиты лёгких.
00.40 – Ввод Беликова в аварийный отсек без страхующего, и его работа по освобождению спецключа от запорных приспособлений, которые устроены для создания дополнительных трудностей личному составу (смотри «Фактор третий»: «Мероприятия по предотвращению несанкционированных пусков»).
01.00 - Выход Беликова из отсека и отправка его обратно вдвоём с ни в чём неповинным матросом Премининым.
01.30 – Выход аварийной партии Беликов – Преминин из реакторного отсека и доклад их о том, что одна из решёток ещё не опущена до конца (сигнализация пульта ГЭУ говорит о том же).

Примечание 2. Пока аварийные партии работают на реакторе, у целой толпы должностных лиц есть масса времени, чтобы одуматься и приступить к выполнению своих обязанностей. Вместо этого они решают «труднейший» вопрос: выносить с корабля покойников или смываться самим?

01.50 – Ввод матроса Перминина в реакторный отсек без страхующего, в том же снаряжении и с тем же изолирующим противогазом. При этом отправляющие его должностные лица видят, что в реакторном отсеке температура поднялась выше 800 С и стремительно растёт давление. Однако несмотря на это отсек не вентилируется и мер по выравниванию перепада давления меду смежными отсеками не предпринимается.
02.20 – доклад матроса Преминина о постановке решётки на концевики.
02.40 – Приказ матросу Преминину из центрального поста: открыть захлопки вентиляции и провентилировать отсек, но теряющий силы матрос сделать уже не смог… Долго ж вы думали, господа офицеры…
Существовали различные способы вызволения матроса Преминина из ядерной преисподней, но ни один из них из-за риска использован не был, а должностные лица предпочли немного поперестукиваться с матросом, а когда он в очередной раз на связь не вышел, они покинули тонущий корабль. Трупы тоже решили не брать… Произошло это вечером 3 октября, но только 6 октября в 11.30 «по Москве» корабль ушёл на дно.

Окончательный анализ

Примеры пренебрежения жизнью нижних чинов в армии и на флоте объясняют обычно дешевизной рядовых и матросов, но всё гораздо проще и страшнее.
Профессионалы способны быстро оценить степень опасности, но в их житейские планы не входит героическая гибель, поэтому они умело отходят в сторону, уступая место дилетантам: пусть они будут героями, а мы доживём до пенсии.
Вот почему на пути боевиков Басаева, идущих в Дагестан, стоят солдаты – срочники и «ополченцы» (ополчение в Российской армии не существует с 1812 года, попытка возродить в 1941 году закончилась тем, что быстро перемолов его в боях, остатки влили в регулярные части), а погибающая возле селения Сильментаузен 6-я рота из всех тактических приёмов пехоты знала только один: груза надо брать как можно больше и тащить как можно дальше. Профессионалы же всегда где-то около, но не рядом.



Жизнеописание подводной лодки "К-421" или великая "туфта" адмиралов.

проект 667БД
«Жизнеописание подводной лодки К – 421» или
«Великая «туфта» адмиралов»


Бухта Ягельная, декабрь 1974 год

Зима в этом году была необычно снежная даже для Заполярья. Уже в октябре качались над бухтой снежные заряды с грозами, от грохота которых сжимались переполненные ненавистью к «агрессивной сущности империализма» и неизбежности войны с ним сердца моряков – первогодков: «Уже война?»
В один из таких сереньких дней на плавказарме, где находился штаб дивизии подводных лодок, и проживало несколько экипажей, появились, три капитана второго ранга: Г. Никитин, А. Андросенко, и Ю. Степанов.
«Матросский телеграф» быстро разнёс весть, что это – командир, замполит и механик нового формирования. В каюту командиров «НФ» потянулся жаждущий перемен народ.
На дворе же в самом зените стояла «холодная война». Страна сделала ставку на лодки 667 проекта – это советская перепечатка американской «Джордж Вашингтон», - создавая всё более совершенные её модели.
- Топить надо наши «стратегические гробы», пророчески скажет старпом всех времён и народов Валерий Васильевич Чирков об этих кораблях, когда увидит швартовку к пирсу губы Оленья крохотно - изящной лодки 670 проекта летом 1978 года и, указав на прибывший атомоход огромной дланью, добавил: - Вот где должны служить настоящие подводники.
Сходивший на пирс народ с этого корабля едва достигал старпомовского плеча, а он топорщил усики «аля – Пётр и алчно взирал на них с высоты своего двухметрового роста.
Лодки 667 проекта будут топить в 1997 году. Вернее то, что от них останется после коммерческой разделки.
Для новых кораблей перестраивалась и база, а это значит, что боевая подготовка и стройка шли одновременно, из-за чего случился на флотилии великий конфуз.
Прибыло молодое пополнение на экипаж, который ускоренно готовился на боевую службу где-нибудь в Атлантике, поэтому молодых сразу бросили в корпус, откуда они практически уже не вылезали.
В это же время пригнали на пирс бригаду стройбата для возведения санпропускника. Там тоже много было свежепризванных парней.
Выбрались как-то молодые подводники из прочного корпуса покурить и спрятались от ветра в строящейся коробке СП, где встретили грязных, ободранных, одетых кто во что стройбатовцев. Оказалось, что среди случайно встретившихся людей есть моряк и солдат – уроженцы одного села.
Поговорив о жизни и службе, ребята решили показать солдату, как служат советские подводники и, переодев его в спецодежду «РБ», провели на корабль. Служба солдату понравилась, а в его «родной» роте, где процветала дикая уголовщина и беспризорщина, никто про него и не вспомнил, но тут зазвенела корабельная сигнализация, разнеслись по отсекам отрывистые команды и лодка ушла в автономное плавание защищать священные рубежи на дальних подступах.
Молодые моряки постигали подводницкую науку, а вместе с ними вникал в службу и строительный боец. Попавший на лодку солдат оказался смышленым парнем: первым сдал зачёты на самостоятельное управление боевым постом и приступил к несению корабельной вахты, за что объявил ему командир десять суток отпуска с выездом на родину и закрепил это письменным приказом по части.
По приходу в базу помощник командира быстро оформил на бойца отпускные документы и попросил его «Военный билет» для внесения туда заслуженной награды: жетона «За дальний поход». Тут – то солдат и сознался, что служит он в стройбате, и забрали у них «Военные билеты» сразу же по прибытии в роту, чтобы они со службы не разбежались.
За голову схватились все. Даже особисты. И хотя боец строчил во все концы рапорты, что готов служить на флоте не только три года, а и всю оставшуюся жизнь, командующий флотилией дело замял, использовав всю мощь своих связей, а солдата засунули на самый дальний объект «Северстроя», где среди вони солдатских портянок вспоминал он промелькнувшую как сон подводную службу. «ЗДП» ему так и не дали. И отпуска тоже.
Вот в таких условиях многолюдья и толчеи приступили к набору людей на свой экипаж прибывшие командиры. Отбирали строго и в конце декабря тёмной полярной ночью отвалил от пирса катер с полусотней моряков – срочников, двумя мичманами, механиком, замполитом и командиром будущего экипажа ракетного подводного крейсера стратегического назначения.
Моряки пересекли страну по диагонали и оказались в Эстонии, которая считалась в СССР самой неблагонадёжной республикой. Здесь кого-то всё время выявляли и что-то пресекали, поэтому перед отправкой моряков хорошенько проинструктировали, припугнув политическими экстремистами, националистами. И «страшными» историями о разглашении нашей могучей военной тайны.
Заинструктированные таким образом будущие грозные кулаки в кармане советской дипломатии шарахались от жителей Эстонии, как от прокажённых.

Город Палдиски, зима – весна, 1975 год.

В Эстонии матросов уже ждали в учебном центре подводников будущие командиры боевых частей и отсеков.
Самым старшим и по возрасту и по званию в группе офицеров был командир дивизиона живучести капитан 3-го ранга Горб, однако командовал ими старпом, капитан-лейтенант Чирков, воспитанник тихоокеанского флота, служака до мозга костей.
О старпоме Валерии Чиркове ходила такая легенда. Когда он с ТОФа прибыл к новому месту службы в город Полярный на СФ, то, оставив жену с вещами на крохотном пирсе для пассажирских катеров, убыл в штаб за назначением, где ему сообщили, что назначен он на лодку, которая сегодня уходит в море. Не дрогнув, офицер убыл на корабль.
Когда через много дней подводная лодка возвратилась в базу, старпом с трудом нашёл свою жену в глубине материка. Как она добралась туда с продуваемого северными ветрами пирса – это было её дело…
Любимым занятием старпома было построение. Построив экипаж где-нибудь после обеда, когда весь военно-морской флот давит «адмиральский час», он сначала долго ходит вдоль строя, бубня себе под нос: «Надо что-то сказать народу,… Что сказать народу?...» Наконец спохватывался и рычал с высоты своего двухметрового роста: «Экипаж не умеет пользоваться гальюном! Все толчки забиты, потому что народ берёт газету «Правда» и использует её целиком, а в ней не меньше четырёх листов!...»
После этого народу доступно разъяснялось минут сорок, как надо газету использовать по гальюнному назначению, ведь туалетной бумаги в стране Советов практически не существовало.
Первые неуставные брюки пошил себе старпом, когда здесь же, в Палдиски, ему присвоили звание «капитан 3-го ранга». Он ходил перед строем обалдевших от такой перемены подводников большой, красивый, элегантный и вдруг всех осенило: старпом – тоже человек, а рычать и гавкать ему пола-гается по его собачьей старпомовской должности.
Экипаж, получивший в Эстонии шифрованную литеру «Слово», звали комсомольско-молодёжным, так как состоял он из матросов первого года службы, молодых лейтенантов, а в феврале по окончании школы техников стали прибывать мичманы. Тоже молодые.
Первым вкатился в казарму маленький, кругленький, в неимоверно ши-роких клешах мичманёнок, который на вопрос оторопевшего дневального «Ты кто?» гордо вскинулся: «Торпедист».
Будущие грозные подводные «профи» выглядели столь юно, что частенько попадали в обидное положение. Мичману ракетчику Лёвкину в военторге не продали ботинок. «Отойди мальчик», - сказала продавщица, - «Это для военных». И будущий мастер ракетного дела, первым на флотилии став-ший «старшим мичманом», со слезами на глазах кричал мальчишеским фальцетом, размахивая удостоверением: «Я - мичман! Я – мичман!!!»
А круглолицему и розовощёкому радисту Морозову, будущей бессменной снегурочке в «автономках», в магазине никогда не отпускали водку. Зная об этом, старые выпивохи для прикола всегда отправляли за выпивкой именно его.
Были на экипаже и два «старых», по сравнению с прибывающими мичмана. Это спокойный, как танк, вычислитель и длинный дёрганый Химик.
Специалист радиотехнической службы мичман Доценко служил срочную на печально знаменитой К-19 «Хиросиме», начавшую свою службу с серьёзных аварий и имевшую повышенный радиоактивный фон до самого свого списания в 1991 году. Старпомом на ней был в то время командир нового формирования Никитин Г.А. Поэтому он без лишних проволочек взял к себе в экипаж проверенного бойца, хотя предполагалось что мичмана на «НФ» будут только свежие, непосредственно из школ техников ВМФ.
Второй был химик - мичман Каверин. На том экипаже, где он служил раньше, его должны были судить, так как он по пьянке проспал выход в море, и корабль ушёл в «автономку» без него. Командование дивизии, дабы не портить себе показатели, быстренько спихнуло его на «НФ». Это была обычная практика. Называлась: «отфутболить проблему вбок». Или вверх, если дело касалось офицера.
Экипаж под литерой «Слово» проходил обучение, как и сотни других экипажей, но один случай выделил его из общей массы: по вине члена экипажа 8 марта 1975 года военно-морская база и пограничная застава были подняты по тревоге и целую ночь бомбили гранатами бухту, проводя противодиверсионные мероприятия.
А началось всё просто: обмывали матросы на берегу залива недавно полученные звания «старший матрос», и показалось вдруг одному молодому турбинисту, что у берега подвсплыл водолаз-аквалангист, а бдительность наше оружие. Без тени сомнения он тут же доложил находящемуся неподалёку дежурившему по плавсредствам мичману.
Уже под утро все участники событий, кроме диверсанта конечно, сошлись в штабе ВМБ, где долго выясняли кто - что видел и куда глядел. Наконец поблагодарили бойца за бдительность и отдали его особистам.
После этого случая в экипаж под литерой «С» зачастил особист – лейтенант с красивой фамилией Лимонкин. Чистенький, аккуратный, приглядчивый он доверительным голосом хорошим языком рассказывал о методах работы эстонских националистов по заманиванию доверчивых граждан на свои митинги. Слушать его было интересно, но отучившись в учебном центре положенный срок экипаж получил, наконец, свою настоящую нумерацию «в/ч 15001» и отбыл на северный флот для стажировки.
Во время посадки в Ленинграде молодые лейтенанты решили отобедать в привокзальном ресторане, где заприметили они группу иностранцев что-то скромненько отмечавших в уголке. Лейтенанты решили пошутить и через официанта послали им выпивку. Иностранные гости шутку оценили и нанесли ответный визит. Военморы элегантно пофлиртовали с дамами, джентельменски пообщались с мужчинами и отбыли на поезд.
Согласно приказу министра обороны за номером 010 «О секретном делопроизводстве» каждый военнослужащий, допустивший контакт с иностранцем, обязан доложить о нём своему непосредственному начальнику, но лейтенанты этого не сделали, так как воспитанники закрытого города Севастополя не знали, что все иностранцы, находящиеся на территории СССР, комитетом государственной безопасности пристально «пасутся». Шутников – лейтенантов КГБ искал два года, а найдя, сильно попортил им «Личные дела».

Иоканьский залив, весна – лето, 1975 год.

Ранним майским утром экипаж капитана 2-го ранга Никитина сходил с теплохода «Вацлав Воровский» на причальную стенку порта-города Гремиха.
Если при убытии из Эстонии комендатура требовала, чтобы экипаж принял объявленную по гарнизону форму одежды № 2 (белый верх и чёрные брюки), то Заполярье встретило моряков снежными зарядами и ветрами, которые неслись на них почему то со всех сторон одновременно. Пришлось срочно одеваться в шинели, но фуражки и бескозырки остались белыми, так как главком ВМФ приказал с 1-го мая всем флотам носить летние головные уборы. Для красоты.
Зажав ленточки бескозырок в зубах, чтоб не снесло летний головной убор зимней вьюгой, размазывая по ним слюни и сопли, экипаж строем проследовал через всю причальную зону и оказались на самом дальнем её пирсе, где серой массой громоздилась плавбаза «Иртыш».
Построенная в 30-х годах, набитая крысами, как селёдкой бочка, с латанной – перелетанной системой жизнеобеспечения, эта посудина ещё нахо-дилась в боевом строю и в преисподней её машинного отделения урчали механизмы, а на мостике отбивались корабельные склянки.
Первое время будущие подводники старались перемещаться строго гурьбой. Что бы найти дорогу от кубрика до камбуза, гальюна и на бак (место для курения), надо было уметь ориентироваться, а получалось это не у всех. Заблудившихся приводили в место расположения экипажа чумазые моряки «Иртыша».
В этом наслоении палуб, переплетении трапов и коридоров осваивала будущая надежда подводного флота бытовую сторону корабельной жизни, а иного-то изучать было и нечего. Хотя экипаж и был прикомандирован к подводной лодке кап – раза Ломова, бывал он там нечасто, а занимался несением гарнизонной службы, проектированием и строительством детского городка в жилом посёлке, оформлением «Ленинской комнаты» в казарме экипажа Фролова.
Экипаж контр-адмирала Фролова был знаменит тем, что его командир был депутатом Верховного Совета СССР, поэтому матросы жили в четырёх-местных кубриках, спали на деревянных кроватях, держали личные вещи в полированных тумбочках и по казарме передвигались строго в тапочках по разостланным повсюду коврам. На этот экипаж работала прачечная, пошивочная и сапожная мастерская, поэтому он был всегда побрит, постиран и подшит, но в море ходил редко: командира часто и надолго отвлекали депутатские обязанности…
А ещё моряки научились ловить прямо через иллюминаторы плавбазы злющих колючих бычков. Их потом били током и делали шикарные чучела.
Несмотря на отсутствие корабельной стажировки, флот открывал будущим морякам- подводникам свои всё новые и новые стороны.
Так, например, однажды экипаж Никитина был спешно поднят и отправлен с плавбазы на причальную стенку, где была уже выстроена в огромном каре вся флотилия.
В центре стоял командующий, который вызвал из строя трёх моряков и стал говорить речь. Хотя даже предлоги и союзы в его речи были матерными, это не помешало присутствующим понять суть.
Оказывается, стоящие перед строем три моряка ночью слили с корабельной системы охлаждения ведро хладагента, коим является разведённый спирт, но переборщили и уровень охладителя упал ниже нижнего предела. Сливали, видимо, не впервой. Однако грамотные специалисты заблокировали сигнал, и система продолжала работать, что могло привести к изменению микроклимата в ракетной шахте и возможному выходу ракеты из строя. Итог адмиральского монолога: «Засажу!»
Или заступая как-то в патруль по гарнизону члены экипажа Никитина получили от коменданта такой инструктаж: «Сегодня у экипажа подводной лодки имени Ленинского комсомола годовщина толи спуска на воду, толи подъема флага, а значит «комсомольцев» в комендатуру не таскать, а пре-провождать в казарму и сдавать дежурном по экипажу».
Поэтому патруль, обнаружив бесчувственное тело, сначала убеждался, что на теле имеется значок – лодка в профиль и надпись по ватерлинии «Ленинский комсомол», и тогда тащил эти дрова в казарму, где весёлый дежурный складывал их штабелями.
Через какое-то время экипаж Никитина перевели с плавбазы в казарму ушедшего в «автономку» экипажа, и здесь они в полной мере оценили флотскую поговорку: «Если Кольский полуостров – это зад Скандинавии, то Гремиха – его анальное отверстие».
Ветра, ветра, ветра… Они гнали тучи песка, которым целую зиму посы-пали дороги, и эти тучи постоянно качались над базой.
По воле какого-то военного архитектора казармы были вынесены от берега километра за три, поэтому путь до причальной зоны – это сплошная борьба с встречным ветром, песчаной пылью и гололёдом. Причём, если в это же время возвращаться обратно, то ветер опять будет встречным.
Рядом с пробивающимися на службу строями подводников шли в магазины местные женщины, держа перед лицом, как сварщицы, щитки из плексигласа, и катили они перед собой детские коляски тоже загерметезированные целлулоидом.
Самое жуткое зрелище представлял собой береговой камбуз, где в полумраке помещения с забитыми матрацами окнами, не снимая шинелей, сидели за длинными столами подводники возле чугунных бачков, из которых торчали обросшие шматками мяса огромные говяжьи кости.
В казармах же гремел от подъема для отбоя по трансляции Высоцкий, лопались тройные стёкла под напором ветра, на полчаса подавалась вода, подпрыгивала мебель от близких взрывов. Это стройбат ровнял тундру, ничуть не заботясь об оцеплении места взрывных работ, которые могли быть прямо углом или возле подъезда казармы.
Вот в это-то «чудное местечко», куда свозили к тому времени весь «металлолом» Северного флота, и был направлен через много лет безупречной службы, перепахавший все океаны земли, дослуживший до контр-адмирала бывший старпом 421-й командовать флотилией кораблей отстоя.
И сгинул бы здесь несгибаемый старпом, но вдруг стали умирать один за другим генеральные секретари коммунистической партии Советского Союза, а каждый новый генсек топил чужих и ставил своих, отчего рухнула созданная ещё Сталиным система ротации кадров.
В этой кадровой чехарде сумел старпом перевестись на свой родной Тихоокеанский флот, откуда однажды радио «Свобода» передало: «Как сказал по этому поводу командующий Владивостокской военно-морской базы адмирал Валерий Чирков»…
Здесь, в Гремихе, экипаж Никитина потерял первого человека: в кабацкой драке проломили голову заводиле, весельчаку и забияке командиру 10-го отсека лейтенанту Батракову. Его долго лечили, но потом всё равно списали с флота.
Однажды стажёры подводники проснулись от тишины. Ветра не было! Его будто выключили, и сразу же наступило лето, что позволило экипажу Никитина достроить детский городок, открыть памятник погибшим подводникам и убыть на Северное машиностроительное предприятие, где уже гото-вился к спуску на воду атомный ракетный подводный крейсер 667 БД проекта с тактическим номером «К – 421».

Проект 667БД
(«Мурена – М, по классификации НАТО – Delta II)
4 единицы.

Водоизмещение нормальное: 10500 т
Водоизмещение полное: 150750 т
Длинна наибольшая: 155 м
Ширина наибольшая: 11,7 м
Средняя осадка: 8,6 м
Рабочая глубина погружения: 390 м
Предельная глубина погружения: 450 м
Номинальная мощность ЭУ: 55000 л.с.
Максимальная подводная скорость: 24 узла
Максимальная надводная скорость: 16 узлов.
Экипаж: 135 чел. + прикомандированный особист.
Автономность: 70 суток.
Вооружение: 16 пусковых шахт ракет Р-29Д комплекса Д – 9Д, четыре 533 мм (12 торпед) и два 406 мм ТА (8 противолодочных торпед), 41 писто-лет ПМ, 20 автоматов Ак-74 У и один зенитный комплекс «Стрела-3М» с 4-мя зарядами.

Это усовершенствованный вариант проекта 667Б с увеличение числа ракетных шахт до 16 и новым ракетным комплексом. Для размещения четырёх дополнительных шахт добавлена дополнительная секция к ракетному отсеку, а располагавшиеся там ранее жилые помещения выделены в дополнительный 5-бис отсек, длинной 16 метров.
Однако система управления огнём осталась прежней – в результате чего ракеты могли выпускаться не менее чем двумя залпами, по 12 и 6 ракет, и возникли проблемы с новыми торпедами.
Все крейсеры проекта 667БД строились в Северодвинске и входили в состав 3-й флотилии Северного флота.
С 1996 года по 1999 год выведены из боевого состава в соответствии с договорённостями о сокращении стратегических наступательных вооружений, разукомплектованы и утилизированы.
Первое погружение подводная лодка К-421 произвела 1 ноября 1975 года в 12:00
Забортное давление отжало фланец разъёма питания с берега в 8 отсеке и вырвало пробку протекторной защиты в 9-ом, но чёткие действия сдаточного экипажа не дали авариям развиться дальше и позволили подводной лодке погрузится на глубину 320 м
Испытанию же на полную глубину погружения подвергся только первый корпус 667 БД ПЛ К-187, для чего на нём были установлены специальные спасательные устройства, которые впрочем не понадобились, и слава богу. Пройдя глубоководные испытания, ПЛ К-421 уже к пятому февраля 1980 года имела 480 суток подводного плавания, а всего за 24 года нахождения в боевом составе флота РПК СН К-421 35 раз несла боевое дежурство, 23 раз из них – в условиях автономного плавания от Белого моря до Азорских островов, но больше всего времени она провела в Северной Атлантике и Ледовитом океане, пройдя общей сложностью порядка 400000 подводных миль, что равняется десяти экваторам. Поскольку одна «автономка» - это 2000 часов подводного хода, то лодка К-421 провела на рабочей глубине больше пяти лет, сменив за это время по частям шесть составов экипажа.


Северодвинский рейд, осень – зима, 1975 год.

Спуск на воду четвертого корпуса РПК СН 667 БД проекта состоялся на День флота и Советской торговли, то есть в последнее воскресенье июля. Правда воды ещё не было. Просто открылись ворота 50-го цеха и оттуда по рельсам на кильблоках с колёсами лебёдки стали вытаскивать корабль в осушенный бассейн.
Лязг стекла бутылки шампанского о бронзу винта заглушил рёв нескольких сотен глоток: Корабль родился!
Моряки подкладывали под колёса тележек медные пятаки, а офицеры – серебряные рубли, чтобы из этих сплющенных овальчиков делать потом памятные медальоны
После заполнения бассейна водой лодку вывели к причальной стенке, где начались сначала швартовые, а потом и ходовые испытания.
На корабле был поднят военно-морской флаг.
Когда командир проносил вдоль строя моряков крохотный шлюпочный флаг, то на фаловой кромке виден был год его изготовления: 1954. Флаг был ровесником ядерной бомбардировки советских солдат советскими ВВС на Тоцком полигоне и большинству членов экипажа.
Во время первого погружения принимали моряки подводное крещение: пили забортную воду из зелёного плафона корабельной сигнализации и целовали густо смазанную АМСом кувалду.
Теперь родился и экипаж.
Сдаточный экипаж был сильно заинтересован в скорейшем становлении экипажа ПЛ так как лодка шла внепланово, а значит по уходу её на флот им «грозили» премии и награды.
Внеплановой ПЛ К–421 стала по той простой причине, что приближался очередной съезд КПСС, а такие даты принято было встречать трудовыми свершениями.
Это-то и натолкнуло молодых комсомольцев экипажа на мысль, что неплохо бы именоваться «АПЛ имени XXV партсъезда».
Инициативная группа обратилась к замполиту. Капитан 2 ранга Андросенко движение масс тут же возглавил, толи по душевному порыву, толи с целью контроля за инициативой снизу, которая неизвестно куда может зависти.
Через какое-то время Анатолий Иванович с прискорбием сообщил инициаторам партийно-патриотического порыва, что в ВМФ СССР именуются только первые корпуса, а это ПЛ К – 187, которая и будет теперь называться «60 лет октября», но тут же утешил, что неофициально К – 421 всегда будет подарком съезду партии.
Несмотря на то, что К – 421 «клепали» в спешном порядке, как выяснилось потом, из всех четырёх кораблей 667 БД проекта самым надёжным оказался именно последний, четвёртый, корпус: заказ 354, то есть К – 421.
Зависела такая надёжная работа систем корабля, наверное, и от экипажа, тем более, что на 421-ой он был один, так как из-за высоких темпов ввода ко-рабля второй экипаж так и не был сформирован. Поэтому экипаж Никитина рассчитывал только на себя, отступать было некуда: позади кроме «противолодочной бербазы» никого нет.
А экипаж продолжал терять людей.
Вскрыл себе вены боящийся закрытых помещений лейтенант радиотехнической службы. Его спасли, но со службы он был уволен.
Потом провалился в погрузочный люк, находящийся прямо перед его амбулаторией, корабельный доктор, тихий, вечно ловивший микробов для научных целей лейтенант медицинской службы Новиков. Полученные по-вреждения не дали ему служить дальше.
А однажды чуть не случилась настоящая трагедия. Во время размагничивания сбросило в воду обмоточным кабелем мичмана Загвоздина. Тепло одетый он неизбежно утонул бы, но спасла реакция закалённого на охотах и рыбалках потомственного помора: не успев упасть, он уже саженками грёб к штормтрапу, а навстречу бежал по корпусу старпом с кружкой корабельного «шила».
Однако были и приобретения. Однажды на утреннем построении командир представил экипажу нового лейтенанта.
Он стоял под ярким солнцем, бубнил свою коротенькую биографию, и никто тогда не мог предположить, что этот большой, похожий на медведя в фуражке, увалень будет настолько верен кораблю и своей должности командира группы дистанционного управления, что через много лет министр обороны будет принимать специальное решение, чтобы ему, Николаю Корнейчуку, на каплейской должности присвоить звание «капитан 3 ранга».
Под новый 1976 год подводные лодки К – 92, К – 193 и К – 421 покинули радушный Северодвинский рейд. Уходя из завода, корабли по традиции прихватывали всё, что «плохо лежало», забивая добычей ракетные шахты, но две лодки переборщили и с награбленным добром не смогли погрузиться.
Не привыкших к качке подводников шторм выворачивал так, что по приходу по лодкам было страшно ходить. Только К – 421, хотя тоже отдала дань традиции, спокойно погрузилась и встретила новогоднюю ночь в тиши родной глубоководной обстановки.
Уже в январе 1976 года К – 421 прибыла в бухту Ягельная, замкнув свой «большой круг», но следом пришла баржа с краской и маляршами, которые довели ПЛ до кондиции, и она убыла к месту постоянного базирования: губа Оленья.

Губа Оленья, 1976 – 1980 годы.

В губе Оленья формировалась новая дивизия подводных лодок, начштаба которой кап-раз Эдуард Балтин на первом же собрании сказал такую речь: «Дизеля, убывая в Лиепаю, оставили нам раздолбанное хозяйство и 31 проститутку, а вместо этого мы должны создать ВМБ!»
Очень скоро в Оленьей появились пирсы, санпропускник, гауптвахта и гостиница. Для проживания семей экипажа К – 421 были определены квартиры в одном подъезде 74 дома… посёлка Гаджиево, который находился от Оленьей губы в 16 километрах. Домой и на службу добирались, кто пешком, кто морем, кто на попутках, но к подъёму флага не опаздывали, хотя домой приходили поздно, а уходили рано. Молодые жёны, терпеливо переносили все тяготы и лишения своих мужей.
Но как выяснилось потом, рабочий день до 23, да два выходных (один зимой, другой летом) – это ещё не все трудности семейной жизни подводников.
То, что они стали отцами, подводники как правило узнавали, возвратясь «С морей», а по возвращении из «автономок» узнавали, что их дети начали говорить, сделали первые шаги или пошли в школу. Радист же Харламов только после «автономки» узнал, что он – вдовец.
Не принято было сообщать на корабли, несущие боевую службу, о таких семейных пустяках. Гораздо важнее подводникам было знать, сколько сжато хлебов, выплавлено стали и надоено молока. Про молоко подводники догадывались: брехня, так как их жёны, да и они сами во время редких выходных, бились в очередях, чтобы получить по справке, но за деньги, литр молока для малолетних ребятишек.
Могли под толщу атлантической воды сообщить подводникам, что партия и правительство приняли решение об улучшении жизни народностей Севера. «Опять хохлам лафа», - вздыхал по этому поводу моторист Ушаков, потому что на Северном флоте личный состав на треть состоял из украинцев, а каждый второй был либо белорус либо украинец. Поэтому и тех и других в шутку называли «большая народность Севера».
Словом подводники и их жёны вели параллельный образ жизни. Тем более, что с мая по сентябрь, как выразился комендант города Полярный, все «отправляли жён в среднюю полосу и переходили на спирт и колбасу». В это время по городу шастали только собаки и патрули.
Не способствовали развитию семейных отношений и дома отдыха экипажей. В летний сезон семейных путёвок не было вообще. В это время отдыала «бербаза» и ей нельзя было мешать. В межсезонье путёвки для семейых были, но с раздельным проживанием. Редко – редко перепадало подводникам пожить по человечески, как например в Бакинских Мардакянах.
Только отпуска могли проводить военморы вместе с семьями, но боевая труба очень часто отзывала их обратно в строй.
При всём при этом разводы были редкостью. За всю историю К-421 на её экипаже было зарегистрировано только два: один по любви, другой по расчёту.
Однако вернёмся в Оленью Губу 1977 года.
Здесь запустили «скотовозы» - крытые брезентом грузовики с лавками, и подводники считали за счастье попасть на них, но отдалённость дома и корабля устраивала не всех и подводники самостоятельно выявляли брошенные ушедшими на ДКБФ квартиры и переселялись в них. Это поделило экипаж на «оленегубцев» и «гаджиевцев».
Два года, пока длилась заводская гарантия, корабль нёс боевое дежурство у пирса, а экипаж маялся береговой жизнью, так как в море ходили только для отработки учебно-боевых задач.
На берегу же корабль сплошным строем посещали комиссии: флотилии, флота, генштаба ВМФ, министерства обороны и, наконец член ЦК КПСС товарищ Рябов.
Для комиссии красили корабль, пирс, заборы, а для особо почётных – камни вдоль дороги. Для члена же ЦК товарища Рябова покрасили и дорожный асфальт.
С комиссией МО СССР произошёл конфуз. Группа генералов в главе с большим генералом инспектировала корабль, спустившись в люк первого отсека и двигаясь по лодке к открытому для их выхода люку 10-го отсека.
Когда же они, измученные стягиванием своих объемистых животов в переборочных дверях отсеков диаметром всего 820 мм, добрались до 8-го, то главный генерал спросил: «А дальше что?» Командир, только что рассказывающий, что 8 отсек – это отсек паротурбинной установки левого борта, ответил: «То же самое, но правого борта». Он имел ввиду, что 9 отсек – это то-же отсек ПТУ, но правой. «Фантастический корабль», - выдал главный, развернулся и вся комиссия потопала обратно в 1-й отсек.
Вытаскивая их из люка первого отсека, подводники рыдали: на комиссию было невозможно смотреть без смеха.
В 1977 году для мичманов на Северах ввели «полярку». Получилась она куцая и совсем не такая, какая уже была у офицеров. Особенно обидела страна тех, кто уже давно глотал снега Заполярья, приравняв их к первогодкам.
Для разъяснения положения и ликвидации возможных возмущений на Северный флот прибыл генерал-лейтенант – замминистра обороны по кадрам мичманов и прапорщиков. На собрании, где присутствовали и представители экипажа Никитина, он представился: «Я – главный прапорщик Советского Союза». Затем сел на стол и по-армейски прямо заявил: «Ваша «полярка» улетела в Японию».
Не задолго до этого в Японии приземлился советский патрульный самолёт. Хотя машина и часть экипажа вернулись назад, потребовалась полная замена системы «свой – чужой», что сказали стоило недешево.
Народ засомневался было, что такому большому государству надо экономить на мичманах, но выбора не было и все успокоили себя предложенной версией.
Когда К – 421 после перехода из Северодвинска пришвартовалась в бухте Ягельная, встречающее её командование обнаружило в каюте тело мертвецки пьяного механика, что стоило командиру ПЛ задержки очередного во-инского звания, а «деду» увольнения в запас. Уволенного механика сменил капитан 2 ранга Котвалюк.
В молодости он никогда не думал и не мечтал о военной службе, спокойно учился себе в кораблестроительном институте, но на его беду комсомол принял решение: лучших студентов на флот! И его за отличную учёбу наградили курсантскими погонами. Студент Котвалюк пытался бунтовать, но ему объяснили: «Если партия сказала «надо», а комсомол ответил «есть», то либо будешь, кем приказано, либо – никем».
Опять же под новый, но уже 1978 год, РПК СН К – 421 пошла на свою первую боевую службу. В день выхода шторм был такой, что механизмы вместе с корпусом выли и стонали под ударами волн, но это не помешало лодке выйти в назначенный квадрат и, погрузившись, уйти в Атлантику.
Кап-два Котвалюк был грамотным механиком, но инженерная мысль не давала ему покоя. Одним из результатов его кораблестроительного образования был вывод из строя гальюнов жилого отсека, которые он приказал переключить на смыв забортной водой.
В «автономке» разъеденные солёной водой гальюны сбросили «АЗ» прямо в трюм. Народ выскакивал из жилого отсека так, как не поднимался и по тревоге.
По возвращении в базу подводники узнали, что теперь, если «автономка за угол», то будут платить «боны» - чеки Морторгтранса, которые надо отоваривать в портовых магазинах «Альбатрос».
Получали их немного, но дешевизна товаров в этих магазинах позволяла морякам узнать, что такое хорошие: одежда, сигареты, виски и настоящая японская аппаратура.
И «боны» почему-то не платили морякам срочникам, из-за чего они не пользовались успехом у домоотдыховских дам. Там королями были «дизеля» которые «боны» получали все.
Распечатавшись первой «автономкой», экипаж 421-й «пахал моря», прерываясь лишь на дома отдыха и отпуска, которые уже никогда полностью не отгуливал, а один раз прервался для краткосрочных курсов в Палдиски, где снялся в учебном фильме и потерял одного подводника: на преподавательскую работу в УЦ ВМФ ушёл командир дивизиона движения кап-три с самой знаменитой фамилией – Хрущёв. Из всех подводников, участвовавших в съёмках учебного фильма узнаваемым был только мичман Каверин, который деловито проверял в центральном дозиметрическом посту индивидуальные дозиметры. Все остальные были либо в изолирующих дыхательных аппаратах, либо сняты со спины, и их лица в кадр не попали.
В 1979 году уходили в запас мичманы, у которых закончился срок первого контракта, но их должности тут же занимали бывшие матросы – срочники первого состава, которые уже закончили к тому времени школу мичманов и пришли на флот. К-421 всегда славилась тем, что у неё был большой процент остающихся на сверхсрочную службу, и все мичманские должности занимали мичманы, а отсюда и высокий профессионализм экипажа. Только под водой ПЛ была по 150 суток в год – это тоже показатель.
Ознаменовался этот год и самой позорной страницей в биографии экипажа К-421. Это «дело Желнеровича».
Началось всё с того, что политотдел выступил с инициативой: развернуть соревнование за право называться «последователем специалиста военных лет». Озадаченный народ углубился в изучение военной истории, дабы найти там фигуру, достойную для подражания.
В процессе познавания собственной истории , выяснилось, что в ней зафиксировано несколько случаев, когда подводные лодки приходили в базу, управляемые одним – двумя членами экипажа, тогда как остальные либо погибли, либо были без сознания.
Некоторые призадумались: а можно ли управлять атомоходом малым количеством личного состава? Вопрос был не праздный – в море случается всякое, часто матчасть бывает надёжнее людей.
Особенно глубоко задумался над этим командир 10-го отсека, однако очень скоро его мысли материализовались в чей-то донос компетентным органам.
Компетентные органы, прочитав в доносе фамилию лейтенанта, воодушевились, потому что в те годы страна так рьяно зачищала себя от сионизма, что евреи уезжали на запад тысячами. Словом, делу был дан стремительный ход.
Однако компромата на лейтенанта было мало, и его должны были дать боевые товарищи, которым намекнули, что лейтенант строил планы угона подводной лодки заграницу. Это сейчас такие обвинения кажутся дикими, а тогда к ним относились серьёзно.
По этому поводу было проведено несколько собраний, где лейтенанта пытали, уличали и обливали, а в задних рядах сидел сияющий особист и всё это стенографировал. Потом по этой стенограмме писались протоколы, которые члены экипажа должны были, не читая, подписать. И грозы морей, океа-нов, а так же вероятного противника послушно подписывали! Наверное, они искренне верили, что не место таким в стройных рядах защитников Отечества, а другие знали, что представителям власти лучше не возражать, пока они не заинтересовались тобой.
Желнеровича с треском выгнали из Вооружённых сил, а экипаж постарался о нём поскорее забыть, но он однажды сам прислал открытку секретарю парторганизации Владимиру Волкову, что-де жив здоров, работает инженером на заводе…
Очень скоро напомнила о нём и Родина.
Корабль уже стоял под парами и вот-вот должен был отдать швартовы, когда на пирс картинно влетел УАЗик особого отдела. Из корпуса ПЛ вывели старшину команды спецтрюмных мичмана Бодаш, хорошего приятеля Жолнеровича, посадили в «воронок» и увезли в неизвестном направлении, а на пирсе оставили офицера политотдела флота с особыми полномочиями и никому не известного мичмана, который должен был заменить арестованного спецтрюмного.
В «автономке» политотделец «работал» в местах скоплении масс: курилка, кают-компания, столовая, а прикомандированный мичман скучал на боевом посту обслуживания паропроизводительной установки.
И однажды от скуки и дурости вскрыл он блок имитации аварийных сигналов реактора и стал щёлкать тумблерами…
Когда всё вокруг заревело, зазвенело и замигало разноцветными лампоч-ками, мичман сообразил, что сделал что-то не то, быстро всё привёл в исходное и затаился.
Целую неделю электромеханическая боевая часть ползала по своим заведованиям, отыскивая причину прохождения сигналов, но безрезультатно. Вычислил убогого специалиста техник – автоматик энергетической установки мичман Кудряшов.
Оказалось, что присланный штабом мичман всю свою сознательную жизнь служил в учебном центре, но под конец её перевёлся на действующий флот, чтобы тихонько отслужить положенные по закону шесть месяцев и уйти на большую подводницкую пенсию, а когда политотдел потребовал, что-бы арестованного на К-421 старшину спецтрюмных сменил обязательно член КПСС, как назло из всех спецтрюмных флотилии только он состоял в партии.
Во время разбора инцидента командир сказал фразу, вошедшую в историю флота: «Пришёл на боевой корабль – сиди и ничего не трогай». Мастера военного дела от самостоятельного несения вахты отстранили.
Старшину реакторщиков из под ареста освободили, но подводный флот его больше не прельщал, и он перевёлся на вспомогательные суда.
Кроме Бодаш экипаж потерял ещё одного подводника: в «автономке» разбил радикулит бессменного замполита капитана 1 ранга Андросенко. По приходу в базу его специальными приспособлениями вытащили из корпуса, и больше на лодку он не вернулся никогда.
А начался 1980 год с того, что из берегового пайка подводников был исключён ряд продуктов. Лекторы политотдела тут же разъяснили, что в этом году грядёт в Москве олимпиада, а прожорливые иностранцы страсть как охочи до наших продуктов, а посему мы, как радушные хозяева, обязаны их хорошо встретить – проводить. Так что ограничение подводников в питании – мера вынужденная и временная.
Снятые с вооружения продукты, конечно, никогда больше не вернулись, а для их замещения была разработана специальная система, согласно которой служба снабжения даже в море могла кормить экипажи таким меню: на первое – вода с капустой, на второе капуста без воды, на третье – вода без капусты. Причём делалось это вполне законно!
Однако экипажу Никитина с интендантом повезло: мичман Фрунзе экипаж не обижал, не уходили с корабля пустыми и различные «проверяйки». Правда, за что их кормили дифицитами, снабжали тельняшками, подводницкими тапочками и репсовыми костюмами «РБ» было не ясно: корабли ремонтировались, ходили в моря и стреляли без их помощи. Скорее всего сыпали им в жадно раскрытые «беки» всякую всячину лишь для того, чтобы они в своих журналах ставили отметку «отлично».
Интендант мичман Фрунзе не был в первом составе экипажа, но он был первый интендант – мичман, и при нём экипаж надолго забыл о существовании дефицита в стране. Когда же, прослужив положенный срок, собрался мичман уходить в запас, вдруг обнаружилось, что он вор, и с этим позорным клеймом те же, кто пёр с корабля всё что им нравилось – от спирта – до регланов, уволили его со службы.
Но это было позже. А пока имея во всех журналах лишь отличные оценки экипаж К-421 был назначен инициатором социалистического соревнования, и конец 1980 года подводники провели в хлопотах. Кроме производства межпоходовых ремонтов, загрузок – разгрузок, отработки учебно-боевых задач в море, несения корабельных вахт и гарнизонных служб они ещё переписывали по нескольку раз взятые на себя соцобязательства и заседали на бесконечных собраниях, вырабатывая девиз почина, пока не родили слоган: «Решения съезда выполним, Родину защитим!» Этот лозунг стал вечным. По крайней мере, до крушения КПСС.
Инициаторство однако, не спасало от шпиономании и особисты зря небо коптить не желали, поэтому то они находили в экипаже мичмана, который должен был идти под суд за браконьерство, но вовремя ушёл на военную службу и затерялся в рядах ВС СССР; то обнаруживали, что секретчик сжег сверхсекретную карту, и таскали на допросы всех, кто курил на пирсе вместе с несчастным моряком в тот злополучный момент; то вдруг мичман прятал от недремлющего ока КГБ целый чемодан секретов.
Шпионаж на экипаже резко пошёл на убыль лишь тогда, когда ушёл на повышение гроза всех разведок мира корабельный особист Самоделкин (хорошая фамилия для особиста).

Бухта Ягельная, 1981 и далее годы.

Вернувшись однажды из очередной «автономки» экипаж узнал, что они, хотя и продолжают стоять в Оленьей губе, теперь принадлежат другой дивизии с местом базирования – бухта Ягельная. Экипаж Никитина, как представителя «вражеской» дивизии, тут же стали высаживать из «скотовозов».
Подводники опять привычным 16-ти километровым маршрутом добирались до службы где пешком, где на попутках.
Когда же, наконец, корабль поставили в бухту Ягельная, «оленегубцы» геройствовать не стали, а перевились на дивизию с местом базирования – Оленья. И разделение экипажа на «оленегубцев» и «гаджиевцев» перестало существовать.
На дивизии, куда попала 421-я, кораблей было много, но ходовых - пересчитать по пальцам, поэтому командование считало, что хорошие корабли не должны ржаветь у пирса, и ПЛ К-421 тут же пошла по рукам, а её первый и единственный экипаж, когда она попадала к нему, с тоской смотрел на раз-рубленную тросом рыбацкого невода рубку, читал о ней позорные страницы журнале аварий и поломок кораблей ВМФ, а однажды приняв корабль, под-водники обнаружили подволоке ЦП отверстие, откуда извлекли 9 мм пистолетную пулю, но сколько особисты ни копытили землю, обнаружить кто-когда-в-кого промахнулся не смогли. Чекисты явно теряли нюх. Экипаж списывал разграбленное имущество.
Техническое управление флота понимало, что экипаж вынужден покрывать чужие грехи, поэтому беспрепятственно оформляло поданные на списание заявки, но однажды начальника техупра адмирала Мормуля посадили, а новому корабельные трудности были до лампочки, и теперь подводники должны были либо отыскивать что-то, отдалённо напоминающее пропавшее имущество, либо платить деньги. Ни то, ни другое кораблю живучести не прибавляло, но над старшинами команд и командирами отсеков постоянно висел дамоклов меч денежных начётов, поэтому стало быстро распространяться наглое внутрикорабельное воровство.
Списывался, например, командир 9-го отсека Булыгин на берег, но у него не хватало уймы водолазного белья чистой верблюжьей шерсти. Он уговорил командира 8–го покрыть недостачу, но стоило ему только получить приказ о переводе на плавмастерскую, как он тут же командира 8-го «кинул», а тот сделал тоже самое с тем, кто принял у Булыгина должность. Подводное братство стало стремительно таять, как льдины в Гольфстриме, а тут ещё грянуло «дело Троскина».
Инженер – вычислитель Троскин был умным, а от ума всегда и горе. Один раз он уже засветился, когда с помощью друга подделал бумаги для заочной учёбы, но тогда закончилось внутриэкипажными разборками. Друга только подвёл.
Но старлей не думать не мог, поэтому с разрешения всевозможных начальников один перепрограммировал вычислительный комплекс с целью расширения его возможностей.
Дело в том, что корабли 667 БД проекта, являясь промежуточным звеном, не могли выполнять некоторые боевые действия, а только имитировать их. После «перешивки» кассеты делать всё в полном объеме могла только «К- 421».
Все были этим очень довольны пока однажды, когда экипаж Никитина был в отпуске, на корабль прибыл специалист – программист, который быстро установил, что на вычислительном комплексе заказа 354 не совпадают контрольные цифры, и «дунул в свисток».
Соскучившиеся по шпионам советские спецслужбы взяли в оборот всех, но надо отдать им должное, быстро установили, что ни злого умысла, ни подрывной деятельности вражеских органов в действиях Троскина не было, а было лишь стремление повысить боеготовность корабля, поэтом отдало всё на откуп флотским начальникам.
Перепуганные начальники разобрались быстро, приняв жёсткие меры ко всем участникам истории, а когда страсти улеглись, и похудевший от пережитого Троскин предложил отцам – командирам «перешить» уже на законных основаниях кассеты на всех четырёх кораблях 667 БД проекта, ему запретили об этом даже думать.
Так и ходили в океан пугать супостата четыре грозных атомохода, практически не имея возможности воевать. Зато начальству было спокойней.
Была у подводных лодок 667 проекта ещё одна не очень лестная характеристика: акустики называли их «ревущими коровами». Это из за клапана травления, который сбрасывая излишки пара, «орал» на всю Атлантику.
В чью – то «светлую» голову пришла мысль: эксплуатировать реактор так, чтобы лишнего пара не было, и клапан травления был бы закрыт.
Это чуть было не отправило «К-421» на дно.
Как всякая катастрофа, всё начиналось просто. Во время сеанса связи трюмные, осушая цистерну, не закрыли клапан, а когда лодка пошла на рабочую глубину, вода хлынула обратно, утяжелив корму.
Вахтенным механиком в этой смене стоял человек, который никогда не понимал: почему пятнадцать тысяч тонн метала в воде не тонут. Да ему это было ни к чему. Уже давно ему «грели местечко»в верхах, а должность механика нужна была лишь для биографии, так как был он «инвалидом» (одна рука, но она в ЦК). Поэтому попав в простую, но нештатную ситуацию он впал в истерику и отдал приказ: «Дифферентовочную в корму!» И дежурный трюмный в режиме телефониста эту команду отработал, загнав воду дифферентовочной системы в и без того тяжёлую корму.
Лодка стала практически вертикально, стремительно проваливаясь в преисподнюю. Выдавив своей тяжестью масло из упорных подшипников, турбины зловеще заскрежетали железом. Изменить ситуацию помог бы ход и рули, но запаса пара не было, так как клапан травления был закрыт.
Правда существовал способ резкого увеличения мощности реактора, но даже в условиях базы и пирса он часто заканчивался остановкой «котла»…
Спас корабль и экипаж командир дивизиона движения капитан третьего ранга Чуканов Владимир Николаевич, который проигнорировал требования ЦП об увеличении мощности реактора, буквально по метру отбирал лодку у глубины на том количестве пара, что давал голодный реактор. Наград за такое не дают, а могли бы.
Страна была не слишком разборчива в деле награждения своих сынов боевыми орденами. По этому поводу хорошо выразился флагманский механик, прикомандированный однажды на 421-ую: «Я с лейтенантских времён вывожу в первую линию атомоходы и пережил всё, что можно пережить на кораблях в период их доводки, а орден «Боевого Красного Знамени» получил инструктор политотдела по комсомолу «за освоение новой техники».
Подобный случай произошёл и на К-421.
Надо сказать, что подводные лодки 667 проекта были весьма капризны в плане ракетных стрельб, и флотилию часто сотрясали стрельбовые скандалы: то ракета летела ни туда, то экипаж нажимал не на те кнопки, но 421-й вело: не было ни одного срыва практических стрельб, что позволило командованию выставить её экипаж на призовую стрельбу под руководством Главкома ВМФ.
Вот здесь то и сработал закон подлости или «адмиральский эффект»: при подготовке к стрельбе не прошёл сигнал открытия крышки ракетной шахты! Счёт пошёл на секунды, и отмена старта становилась неминуемой. Тогда ракетчик мичман Тарасов, несмотря на плотную комплекцию, сумел добраться до датчика и держал его рукой, пока рёв ракетных двигателей в нескольких сантиметрах от него уносил ракету к цели. Попали тогда практически «в колышек». За грамотные и самоотверженные действия в боевой обстановке мичман Тарасов был представлен к правительственной награде, однако орден «Красная Звезда» оформил на себя сменивший Андросенко замполит.
В 1983 году войсковая часть 15001 перестала именоваться «экипаж Никитина» - на преподавательскую работу в политучилище ушёл лучший командир по тактике капитан 1 ранга Никитин Геннадий Анатольевич.
Новый командир экипажем интересовался мало, так как уже собирался куда-то переводится, а рулили всем замполит и старпом.
Старпом был уже третьим после Чиркова. Его прислали прямо на завод взамен старого, получившего тюремный срок за убийство жены, и он тут же разглядел: всё то время, что экипаж существовал до его прихода, делалось и служилось на нём неправильно. Он тут же стал всё ломать.
Замполит же, сменивший Андросенко, только тем и занимался, что строил козни и плёл интриги, сталкивая народ лбами.
Вдвоем они быстро спелись и замордовали экипаж до такой степени, что вынудили его пойти на отчаянный шаг.
Если со старпомом ничего нельзя было поделать, то над замполитом была партия. И коммунисты корабля обратились с письмом в приславший его орган с требованием: убрать замполита с корабля.
Разбираться с подписантами прибыл председатель парткомиссии (это партийная ЧК), который кого пугал, кого ругал, кого к стенке припирал, но коммунисты стояли на своём: уберите зама!
Только один отказался от авторства, но это не спасло его от диссидентства. Через несколько лет он, наслушавшись речей генсека ЦК КПСС о гласности и перестройке, выступил за демократизацию партии, но КПСС ещё умела защищаться, и его с должности командира электромеханической боевой части в звании «капитана 2 ранга» выгнали из партийных рядов и с военной службы без выходного пособия.
Пришлось боевому офицеру менять диплом и идти последним помощником механика на ледокол «Советский Союз», вывозивший иностранных туристов к Северному полюсу встречать Рождество.
Зама же никуда так и не убрали, пока он не перевёлся в политуправление СФ, откуда потом приезжал агитировать за комфлота, как кандидата в депутаты Верховного Совета СССР, чем сильно уменьшил его голоса. Это кадровые военные дружины рядами шли в политику, забросив свои профессиональные дела. Даже гибель в Саргассовом море подводной лодки из бухты Ягельная с одним единственным моряком на борту их не очень обеспокоило. Им за державу было обиднее.
Начало перестройки и демократизации страны экипаж К-421 проморячил. Только приходя из «автономок» подводники удивлялись, что всех депутатов их жёны теперь знают в лицо, что по телевизору показывают то, о чём раньше нельзя было и думать, а в газетах пишут такое, что не знали кому и верить.
Прошлась по экипажу 421-й и антиалкогольная компании в результате которой нескольких мичманов уволили, а лейтенанту, представителю уже второго поколения первого состава экипажа, сильно попортили службу.
Один из уволенных мичманов был ещё из первого состава, и за многолетнюю подводную службу наградила его Родина статьёй, по которой пенсия ему не полагалось.
Замена денежных купюр крупного наминала застала экипаж К-421 тоже в «автономке», но Родина решила сынов, находящихся вдали от неё, не оставлять с носом, и по каналам боевого управления была послана шифровка с требованием указать сумму подлежащих замене дензнаков, которые находятся на руках у подводников. Секретной же депешей сумма была радирована на берег.
Однако содержание корабельной шифровки, несмотря на строгую секретность, тут же стало известно жёнам моряков, возмущению которых не было предела: утаить такую гигантскую «заначку» и упереть её с собой в океан! Одно только грело их души: атомоходы в «автономке» не всплывают, а значит и «заначка» должна остаться целой.
Но пока корабль вернулся в базу, пока финансисты оторвали от своих сердец требуемую сумму, пока её раздали на руки, деньги стали стремительно дешеветь, и скоро от «заначки» остался только один пшик, да выговоры от жён.
К тому времени уже давно не платили «боны», якобы заменив их на доллары, но вскоре перестали платить и рубли. Чтобы кормить семьи подводники снимали себя с довольствия и пытались получать продовольственный паёк, но с него жирела только продслужба.
Флагмана бросили корабли варится в собственном соку, а сами делили итальянские сапоги, французские лифчики, сирийскую косметику и другой дефицит, спускаемый на флотилию.
Молодые лейтенанты устраивали демарши со сбором подаяния, приковывали себя к оконным решёткам штаба флотилии, требуя лишь одного: либо платите, либо увольняйте.
Единственное в чём не было недостатка, это в жилье. В Гаджиево стояли пустыми не только отдельные квартиры, но и целые дома. Однако вопреки здравому смыслу «Северстрой» ставил тут же огромные коробки 9-ти этажек.
Старые подводники стали уходить в запас, не видя смысла в дальнейшей службе, а флот шёл на дно, и в 1989 году утонул «Комсомолец».
Для разбора трагедии на флот прибыл главком ВМФ. Был он и в Гаджиево. На расширенном совещании офицеров, где были подводники с К-421, главком объявил, что все должны дать заключение о вине завода изготовителя, но из его же собственного доклада было видно, что практически непотопляемый корабль утопили дико безграмотные действия экипажа.
А тут ещё просочилась в мир тщательно скрываемая тайна: подводные лодки, таская на своём горбу по 16 стратегических ракет в силу технических возможностей могли стрелять не больше двух. Это была тайна, которую знал любой корабельный механик. Когда же это стало достоянием гласности, то верховное командование приказало: порочащие подводный флот слухи опровергнуть!
Двукратная попытка окончилась плачевно: сначала чуть было не погибла лодка, а потом вся живность Белого моря выскочила на берег, не желая жить в рассоле из компонентов ракетного топлива.
Тогда была придумана система «Бегемот» и организована «утечка» видеофильма с её испытанием, но она была эксклюзивной и никакого отношения к подводному флоту не имела. Все были уверены, что стрелять по настоящему не придётся никогда.
Вообще-то благодаря гласности народ многое узнал о своём родном подводном ядерном флоте. Например о существовании на флотилии стратегических сил кораблей типа «Андромеда». На этих кораблях было всё, флаги, гюйсы, командиры – «капразы», необдёленные званиями старпомы и «бычки», крывшие марксизм ленинизмом замполиты тоже с большими звёздами под спецодеждой «РБ». Словом всё, что положено иметь боевому кораблю.
Единственное чего не было на этих лодках, так это… ракет! Просто промышленность их так и не успела изготовить за годы советской власти.
Узнал народ и про знаменитую «К-140». Это единственная на весь Военно-морской флот СССР лодка, заряженная твердотопливными ракетами. Правда она практически не стреляла никогда, и куда полетят те уникальные ракеты, никто толком мне знал, а знаменита лодка была тем, что на штатах её полновесных экипажей можно было найти кого угодно: адъютантов, чертёжников, стоматологов, ветеринаров для собак и чеканщиков по меди, а так же художников и гинекологов.
Только подводников там было не густо, поэтому хотя в море лодка не ходила, а стояла прямо под окнами штаба флотилии в бухте Ягельная, она часто и задумчиво тонула прямо у пирса…
А ещё некоторые ябеды установили… впрочем, за это их уже посадили.
Любой здравомыслящий человек давно бы задался вопросом: почему из трёх десятков кораблей флотилии боевыми являются считанные единицы? Но в стране СССР глупых вопросов задавать было не принято, потому что все понимали: несколькими кораблями не может командовать адмирал с целым штабом. Не очень то этим «единичкам» нужны и три штаба дивизий, ракетно-торпедные базы, вычислительный и учебный центры, службы радиоактивной и режимной безопасности, плавремзавод, огромная служба тыла, полевой банк, «Военторг» наконец! Всё это дублировалось на уровне штаба СФ. Не было ни на флотилии, ни на флоте только аварийно-спасательной службы. Был лишь её начальник и много - много спирта….
Словом, гласность ткнула носом туда, от чего все старательно отворачивались: флот, как всякая государственная организация, служит лишь самому себе.
Поиски виноватых не повысили боеготовность кораблей ни на йоту. На кораблях продолжала разваливаться матчасть и гибли люди. Не минула эта трагическая чаша и К-421.
Экипаж, как всегда в спешке, принял корабль и вместе с матчастью получил группу молодых матросов, но заниматься людьми в момент принятия «железа» было просто некогда, поэтому их построили, пересчитали и раскидали по отсекам, а утром выяснилось, что один матрос пропал.
Побеги со службы были к тому времени делом привычным, но поиском беглецов почему-то должны были заниматься сами экипажи, а не предназначенная для этого комендантская служба.
Целый месяц экипаж бросив корабль на дежурно-вахтенную службу, коорая практически не менялась, безуспешно прочёсывал Кольский полуостров пока ни поступила команда: поиски прекратить и готовить корабль к выходу в море. Во время ввода энергетической установки в трюме 9-го отсека был обнаружен труп матроса.
Оказалось, что он никуда и не убегал, а прятался в машинном отделении, но при вводе установки не смог вовремя покинуть своё убежище, и организм не выдержал перегрева…
Во всех бедах флота был виноват конечно блок НАТО и ненависть к нему стала приобретать шизоидные формы. Одна из лодок Северного флота, находясь в учебном полигоне боевой подготовки, обнаружила слежение, и командир, дабы наказать супостата, принимает решение… идти на таран!
Подводная лодка вероятного противника, пытаясь уклонится от столкновения, не смогла уйти от удара, но не всплывая, своим ходом (!) ушла в базу. Это её фото в доке Норвегии предъявляли потом общественности, когда в августе 2000 года утонул ракетоносец «Курск».
Атомоход же Северного флота с трудом, но всплыл, и был отправлен на вечный ремонт, командира на берегу встретили как национального героя. никому не приходила в голову мысль, что своей дуростью он поставил на край пропасти два экипажа подводников двух стран!
Однако в жизни каждого всегда есть место подвигу, и вскоре ПЛ из бухты Ягельной и лодка с соседней базы таранят друг друга, приняв за «американцев». Командирам этих лодок тоже хотелось быть героями. Словом «Звери» озверели.
Чтоб больше не кружить командирские головы, корабли просто перестали выпускать в море, а подводному делу учились теперь экипажи в казармах на табуретках. «Баночные учения» называются….
На таком фоне однажды в последнее воскресенье июля над кораблями были подняты Андреевские флаги, слегка замаскированные флагами расцвечивания. По крайней мере так это выглядело со стороны.
Объяснялось всё просто: добрую часть кадров флота, включая и командующего флотилией ракетных атомоходов, который потом станет начальником всех военно-морских сил Украины, составляли хлопцы, имеющие в «братской» республике не только родственников, но и недвижимость.
Поэтому лишнего национализма разводить не стали, а просто подняли Андреевский флаг, и будьте добры ему честь отдавать. Тех же, кто сгоряча качнул демократические права, быстро и без хлопот уволили.
С подъёмом Андреевского стяга боеготовность кораблей так и осталась тяжкой ношей лишь на плечах экипажей, потому что выделяемых средств хватало только на содержание адмиральского корпуса и лиц, их обслуживающих, а на экипажи, и тем более на корабли, денег уже не оставалось.
Как мрачно шутили моряки: «С поднятием Андреевского флага на флоте поставили крест».
И однажды в бухте Ягельная случилось страшное: моряк срочной службы, захватив автомат с патронами, расстрелял всех на своём пути и засел в торпедном отсеке лодки. Помимо полного боекомплекта тротиловых торпед он, видимо, имел и две ядерных. Парень был торпедист и хотя выстрелить их по полной программе он не мог, но сделать «грязную бомбу» вполне было в его силах. Только тогда руководство страны спохватилось: с этой горой оружия 20 хиросим каждая, по которой бродят неприкаянные подводники, надо что-то делать.
Моряка заманили в ловушку голосом матери и убили, а субмарины стали срочно разоружать.
А тут ещё «коммерцию в погонах» разрешили, и вполне ходовые корабли начали разделываться, как свиные туши.
Пошла «на иголки» и подводная лодка 667 БД проекта заказа 354. Тактический номер «К-421» был с неё к тому времени снят, экипаж расформирован.
А лодку жалко. Я на ней был.

Бухта Кут, СРЗ «Нерпа», 1997 год.

Азбука юного подводника.

Автономка - 2000 часов подводного хода.
Бычок - командир боевой части.
Вахта – должностное лицо в корабельной смене при повседневной го-товности №2.
Гальюн – туалет.
Дифферентовочная – система выравнивания подводной лодки.
Звери – противолодочные лодки проекта 671, которые имеют экзотиче-ские имена: «Волк», «Пантера» и т. д.
Иоканька – Гремиха, место куда никто не хочет идти служить.
Котёл – реактор.
Ленкомната – помещение для свиданий с марксизмом ленинизмом и другими «источниками непобудимой энергии» (замполит К-421, который сменил кап. 1 ранга Андросенко А.И.)
Металлолом – корабли ждущие списания
Народ – экипаж
Отсек – восемьсот с небольшим кубов свободного простарнства, только в жилых этих кубов больше тысячи
Правда – газета ЦК КПСС
Рб – «радиационная безопасность» - маркировка роб подвод ников
Средняя полоса – всё, что южнее Северного флота
ТОФ – «Только Он и Флот» (старпом всех времён и народов кап. 3 ранга Чирков В.В.
Убогие караси – подводники первого года службы
Фал – тонкий трос для флага
Хиросима – подводная лодка 658 проекта – первая атомная подводная лодка, вооружённая баллистическими ракетами, единственный головной корпус большой серии, который не имел официального названия, кроме народного прозвища.
ЦП – пост, где всему голова.
Чумичка – черпак
Шило – спирт корабельный
Щуки – были когда то такие лодки, и одна из них имела тактический номер «Щ-421»
Эх, мама мама! Говорила же: «Не ходи в подводники» - выражение чувств при виде стрелки глубиномера, упорно ползущей к красной черте).
Юноша – человек думающий что флот не подведёт.
Ябеда – офицер по ядерной безопасности, т. е. лицо надзирающее за уровнем радиации на акватории, салках и других злачных местах.





Главное за неделю