Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,41% (52)
Жилищная субсидия
    19,51% (16)
Военная ипотека
    17,07% (14)

Поиск на сайте

ШИНЕЛЬ (НЕ ПО ГОГОЛЮ).

ШИНЕЛЬ (НЕ ПО ГОГОЛЮ).




Валя Бодров служил в соединении под странным названием ОВС – АСС. Расшифровывалось это просто: отряд вспомогательных судов и аварийно-спасательной службы.
Он был женат на очень красивой женщине. Это сейчас кто угодно накачал губы силиконом, и на тебе - красавица. У Лиды губы были натуральными и завораживали мужчин. Они жили сами по себе, и когда шевелились, заставляли нас просто впадать в транс. Воздействие было настолько гипнотическим, что я просто не помню людей, способных не согласиться с ней хоть в чем - то.
На глаза (огромные и умные), фигуру (стройную и сексуальную), голос ( грудной и глубокий), грудь (далеко не второго размера) никто не обращал внимания. Губы…Это была арфа Орфея, которую заслушались сирены и прозевали « Арго».
Она была прекрасной хозяйкой и женщиной со вкусом. Она многое знала. Именно она научила нас очищать магаданскую водку. Водка была в зеленых бутылках и зеленоватого цвета. После второй бутылки вызывала устойчивую и мучительную рвоту.
Лида при нас засыпала в бутылку немного марганца, а потом тихо сказала: « подождите». Ждали все, безропотно, даже те, у кого горели трубы. Никто не мог сопротивляться приказам этих губ.
Когда в бутылке, стоящей на столе, начала клубиться и оседать какая-то рыже-черная гадость, она опять прошептала: «Вот что вы пьете, ребята…»
Сама она, как и все медики, пила чистый неразбавленный спирт. Кроме того, она обыгрывала в карты, нарды и другую сугубо мужскую игру, типа шахмат или шашек, любого. Это тоже было поводом для уважения.
Потом она аккуратно перелила ¾ бутылки в пустую тару, а остальное безжалостно вылила в раковину. На эмали бесстыдно переливались радужные пятна – нефть. После этой демонстрации мы все перешли на шило.
Валя, в отличие от жены, был прост, неухожен, каким и должен быть муж такой женщины, дающей сто очков вперед любому мужику, и просто не аккуратен. Более небрежного офицера я встретил за всю службу только один раз, в заводе в бухте Сельдевой. Подворотничку его кителя было три месяца…
Холостяки очень удивлялись выбору Лиды и завидовали Бодрову. Ходил слух, что он страдает гигантоманией в штанах, но училищные одноклассники, бывшие с ним в бане, этот слух не подтверждали. Фуражку он носил « деревянную», то есть выданную со склада, шинель засаленную, так как деньги на пошив новой были потрачены на наряды жены, брюки не гладил неделями. А что, соединение не боевое, лоск держать нечего. Работяги – они работяги и есть.
Но однажды грянул гром: во-первых, в соединение пришел новый начальник политотдела, а во - вторых, народ собирали на очередную флотскую комсомольскую конференцию.
Начпо оказался лощеным барином двух метров ростом, и обладателем шикарного мягкого баритона, которым он виртуозно владел. Женщины просто падали от сочетания этих качеств. Форма на нем выглядела, как смокинг.
Вале, который был помощником начальника политотдела по комсомолу, был выдвинут ультиматум: или он выглядит на уровне начпо, или не едет на конференцию.
О, знаете ли вы, что такое комсомольская конференция? Нет, вы не знаете что это такое! Это возможность увидеть училищных одноклассников, это рестораны по вечерам и задушевные беседы, это красивые девушки с распущенными волосами по ночам, это водка с друзьями, это хорошая драка с криками: « Бей хоть по яйцам, но не по лицу, мне завтра выступать!» Нет, вы не знаете, что это такое - комсомольская конференция…
Лишение участия в ней равнялось кастрации, и Валя решился. Шинель (новую, парадную), он занял у одного одноклассника, шитую севастопольскую фуражку (балтийская была хуже и имела вызывающий вид; о северной и говорить не стоило – презерватив, после использования одетый на голову) - у другого, брюки и тужурку - у третьего. Мы не жалели.
Начпо оценил внешний вид Бодрова очень положительно и даже поставил его в пример другим офицерам.
На конференцию Валя поехал вместе с нами, гордо вышагивая, в форме с иголочки, сначала к автобусу, везущему нас в аэропорт, а потом и к самолету. В автобусе он любовался своим отражением в стекле.
Перелет – дело сложное. Начальство летело на «ТУ» командующего флотом, а мы на «АН-24», десантный вариант. Первая посадка – в Монгохто, под Магаданом, потом вторая – Владивосток. В грузовом отсеке (он же пассажирский) АНа очень холодно, поэтому, несмотря на употребление согревающих напитков (не чая), во Владивосток мы прибывали в состоянии, похожим на анабиоз.
Юные, и не очень, организмы, требовали тепла и еды. Чтобы не привлекать внимания, мы разбредались по разным ресторанам столицы Приморья.
Вне зависимости от названия ресторана (хоть «Кавказ», хоть «Арагви», хоть «Золотой рог» или «Волна») меню везде было одинаковым. Салат из кальмаров, маринованный папоротник. В качестве горячего - то же, но жаренное, и 100 граммов водки на человека – шла очередная антиалкогольная кампания. Заявленного в меню горячего, даже столь скромного, не было и в помине.
Группы желающих согреться, как правило, состояли из пяти человек – чтобы заказать целую бутылку водки и пять салатов из кальмара. Заказ повторялся в течение вечера четыре – пять раз. На пятом салате кто-нибудь (от переедания, конечно,) падал лицом в салат, и водку на этот стол уже не подавали.
Однажды в салате оказался Саша Барташов – стокилограммовый красавец с румянцем во всю щеку. Только что отплясывал с девицами в зале, присел к столу - и все. Водка для нашего стола закончилась, а вечер был в самом разгаре. Мы вяло уговаривали официантку, она так же вяло отказывалась принести еще - правила игры есть правила игры. Нарушил – до свидания.
Но вдруг судьба улыбнулась нам. Судьба была одета в красное платье с глубоким декольте, имела неплохую, но уже слегка оплывшую фигуру, толстый слой косметики на лице и низкий бас. Совсем как Панночка в «Вие», она протянула руки в сторону лежащего в салате Саши и пророкотала: « Отдайте мне его!»
Мы растерялись больше от баса, чем от странной просьбы. Затем кто-то в шутку брякнул:
-Меньше чем за бутылку водки не отдадим! - и добавил уже в спину (или в место, находящееся чуть ниже ее – смотрел он именно туда) удаляющейся женщины:
- Литровую!
Последнее замечание было просто издевательским, так как литровая тара была страшным дефицитом.
Спина не дрогнула. Правда, слегка вздрогнули крутые ягодицы, но это вопрос спорный.
Мы посмеялись, но, оказалось, зря. Через несколько минут «судьба» опять возникла перед нами с подносом в руках. На подносе стояла запотевшая литровая бутылка водки.
- Теперь могу я его забрать? – вопросила она тем же голосом, от которого кровь застывала в жилах.
- М - м - можете…- проблеяли мы.
Поставив водку на стол, она приподняла Сашкину физиономию, ласково обтерла ее салфеткой, проворковала «пойдем, миленький» и повела его, слегка пришедшего в себя, к выходу. Он доверчиво прижимался к ней плечом.
Мы сидели, слегка обалдевшие и растерянные. Даже хмель почти прошел – ведь только что, за бутылку водки, мы продали друга. Продали офицера, комсомольца, спортсмена, красавца. Продали, как завалящую б…дь! А еще этот нечеловечески низкий голос…
- Ну что, ребята, за Саню? – хрипло предложил кто-то, и мы выпили, почему-то не чокаясь. Догонять парочку не бросился никто. Всем было неуютно и как-то не по себе. От голоса.
Пришлось сворачиваться, веселья уже не было.
Поспать не удалось. В два часа ночи в многоместный номер флотской гостиницы ворвался рыдающий Бодров. Он развлекался с друзьями в ресторане «Волна», что на Морвокзале. Все было чинно и благородно. Раздражал только «механический» старший лейтенант, сидевший в одиночестве за пару столиков от них. Во-первых, он был в кителе (уважающие себя офицеры ходят в ресторан в БЕЛОЙ рубашке и ТУЖУРКЕ). Во-вторых, с не подшитым подворотничком (даже на корабле так выглядеть просто не допустимо). В-третьих, он очень быстро напился, видно, принес с собой. В-четвертых, на совет официантки заказать закуску, он встал, покачиваясь, расстегнул ширинку, и с криком: - Вот моя закуска! – вывалил на стол член. В-пятых, не стоило так громко кричать, там и смотреть-то было не на что, не то, что закусывать. В-шестых, был вызван патруль. В-седьмых, этот придурок, что хорошо было видно через стекло, отделявшее зал от гардероба, даже не помнил, где он разделся, и долго шатался меж вешалок, поддерживаемый под руки патрулем. В-восьмых, он и одеться не мог самостоятельно, даже фуражку ему начальник патруля трижды на голову одевал, а он ее сбрасывал, тряся башкою. Развлекался. Вся эта возня элитарно - саркастически комментировалась за Валиным столом. Особенно остроумен и беспощаден в оценках был сам Валя. Наконец-то со старлеем справились и увели.
Вечер чинно протянулся в беседах и возлияниях до закрытия ресторана. Группа была очень горда собой, что никто не напился и никогда ни один из них не опустится до уровня того офицера-безобразника. Тут-то и наступило «в - девятых».
Под номерком, где висели Валины вещи, было ПУСТО. Просто голый крючок. Исчезли парадная шинель, шитая фуражка и красивое, белое, вязанное шерстяное кашне. Когда все посетители покинули гардероб ресторана, на одном из крючков осталась сиротливо висеть невостребованная шинель с механическими молоточками на затертых и мятых погонах. Более того, полы шинели были неприлично коротко подрезаны, по моде тех жалких пижонов, которые не могут проститься с курсантскими взглядами на красоту формы и всячески ее уродуют. А может, в короткой шинели было удобнее спускаться в трюма по крутым корабельным трапам. «Деревянная» фуражка с поломанным козырьком, черное кашне и шинель были засалены до невозможности и носили следы впитанного в разное время машинного масла и тавота.
Шок был настолько велик, что друзья начали опасаться за рассудок Бодрова. Валя бессвязно вскрикивал, порывался куда-то бежать, возвращался и ощупывал крючок, не веря глазам, а потом заплакал.
Хочу пояснить, что сукно на шинель мы получали раз в пять лет, и Вале,получив, предстояло отдать его товарищу, у которого он взял новую шинель перед поездкой. Пропажа шинели означала, что лет десять (считай, что никогда) ему уже не быть красивым. И он заплакал еще горше.
Но до этого было еще далеко, а пока предстояло разыскать старлея. Валя помчался в комендатуру, в надежде застать его в
камере. Но взгляды начальника патруля не совпали с Валиными.
В этот вечер никто из офицеров в комендатуру не попадал, впрочем, как и в предыдущие. Если патруль был не комендантский,
а нормальный, из плавсостава, то нарушитель доставлялся на КПП родного соединения: сегодня ты, завтра я. Фамилии тоже не записывались, для доклада о несении службы хватало и матросских. Поиски оказались тщетными. Старлей, как и новая форма, бесследно растворились в темноте Владивостокской ночи.
Вобщем, наступил крантец, и Валя прятался от своего начпо все три дня. Молоточки с погон он сорвал, но куцая шинель лучше не стала.
Не успели мы посопереживать Вале, как распахнулась дверь, открытая ударом ноги. В номер влетел Барташов, как-то странно одетый и с ботинками в руках. Эти ботинки с криком «сволочи!» полетели нам в головы. Правда, он несколько успокоился, видя нашу искреннюю радость. Возгласы: «Живой, живой! А мы боялись, она всю кровь из тебя высосала!» - и вовсе привели его в благодушное настроение.
- Высосала всю, но не кровь, – начал он рассказ.- Помню, куда-то ехали, целовались, потом была темная комната и прекрасный секс. Ее звали Машей. Потом я задремал.
Открываю глаза – горит ночник, на тумбочке стакан, в стакане зубы чьи-то, челюсть вставная. За окном светает. По комнате ходит бабуля лет шестидесяти, в байковом халате, щеки запавшие, нос крючком – челюсть-то в стакане. Я вспомнил, как мне хорошо было, и вежливо так говорю: «Здравствуйте, бабушка, а где Маша?»
Здесь голос его задрожал от пережитого ужаса:
- А она протягивает ко мне морщинистые костлявые руки и говорит беззубым шепелявым ртом, замогильным голосом: « Эчо я – Мася, товохой!». Я сначала переспросил, а потом до меня дошло: « Это я – Маша, дорогой!» А в комнате жарко так. И тут мне вспомнилась почему-то и Баба-Яга, и печка ее натопленная…
Вобщем, схватил я одежду в охапку, снес по дороге бабушку плечом, и бежал, бежал, бежал…Даже как оделся по дороге – не помню.
Он посмотрел на нас, корчившихся от смеха под одеялами и хрюкающими в подушки, и ботинки опять полетели нам в головы.
Уже совсем рассвело, пора было выдвигаться в Дом Офицеров, на конференцию. Одна кровать пустовала. Отсутствовал Витя Графов. Он появился, но с рассеченной губой, двумя налитыми шишками на лбу, напоминающими рожки, настолько симметрично они расположились, и фингалом под глазом. Вид был настолько плох, что любой маломальский начальник, проникнувшись отеческим долгом, хлестал бы его розгами до тех пор, пока бы рука не устала, а потом перевел его в ОВРу или стройбат. Причем, в тот же день.
Витя был хмур и расстроен, а глянув на себя в зеркало, махнул рукой и произнес:
- Все, пи…дец карьере!
На вопрос, что случилось, он коротко ответил:- «Ночной орел»,- и мы больше не расспрашивали, а только сочувственно кивали. Нет наказания хуже для ходоков по чужим женам, застигнутых этими мужьями в положении « In fragrante». (Если муж с друзьями – это совсем плохо, от одиночки и отбиться можно, и убежать. Вите не повезло, муж соседей позвал). Тужурку несчастному одевают задом наперед, застегивают на все пуговицы, а в рукава продевают швабру. Потом выводят сластолюбца на лестничную клетку и придают ему ускорение пинком. И летит он, милый, широко расставив руки-крылья, считая ступеньки и оглашая своими клекочущими криками тишину ночного подъезда, ударяясь о перила и стены, и лишь слегка притормаживая на поворотах лестничных маршей…
Тональный крем в этом случае помочь не мог, и мы оставили Витю переживать случившееся в номере, посоветовав не отлучаться.
А сами двинулись в ДОФ. Тема конференции звучала приблизительно так: « О личном примере комсомольского актива флота ..."


Главное за неделю