Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,71% (55)
Жилищная субсидия
    18,82% (16)
Военная ипотека
    16,47% (14)

Поиск на сайте

РОДОСЛОВНАЯ. Николай Верюжский, рижский нахимовец выпуска 1953 года. Кратко о своём детстве, родителях и родственниках. Часть 15.

РОДОСЛОВНАЯ. Николай Верюжский, рижский нахимовец выпуска 1953 года. Кратко о своём детстве, родителях и родственниках. Часть 15.

Занятия в школах были отменены и возобновились только в ноябре, когда отпала опасность нашей эвакуации.
Однажды в мрачное раннее и дождливое утро я неожиданно проснулся от какого-то непрерывного, длительного и надвигающегося гула, в котором воедино сливалось блеяние, мычание, ржание, сопровождаемое топотом тысячи ног бегущих животных и зычными криками погонщиков. Я подбежал к окну и увидел поразившую меня картину: вся наша центральная городская улица была полностью заполнена огромным количеством животных, которые сплошной, казалось, нескончаемой лавиной, поднимая в воздух тучи пыли и грязи, спешно двигались в восточном направлении. Подобные прогоны скота периодически продолжались до поздней осени: надо было спасать колхозный и реквизированный у частных лиц скот, чтобы не достался неприятелю.
В Углич стали приезжать первые, вырвавшиеся из оккупированных противником территорий беженцы, которые рассказывали жуткие, трагические и леденящие душу невероятные для нормального понимания истории, и эвакуированные, главным образом из Ленинграда, в числе которых была известная писательница и мужественная женщина Ольга Фёдоровна Берггольц, написавшая ещё в 1932 году автобиографическую повесть «Углич», однако вскоре возвратившаяся в свой родной город в самые тяжелые дни блокады и посвятившая ряд своих произведений подвигу ленинградцев-защитников города.
После того, как в сентябре 1941 года переписка с папой прервалась, и направляемые в его адрес наши письма приходили с пометкой «доставить невозможно», неизвестность создавшегося положения вызывала душевное дополнительное беспокойство и мучительное переживание относительно его места нахождения и состояния здоровья.
В некоторые семьи возвращались изувеченные войной фронтовики. Помнится, что однажды поздней осенью к нам заходил красноармеец, назвавшийся Василием Уткиным, который, по его словам, призывался из соседней с городом деревни и оказался на фронте в одной части вместе с папой. Уткин сбивчиво, по-крестьянски рассказывал, что ему посчастливилось вырваться из окружения под Вязьмой, но каких-либо подробностей о папе он не смог пояснить. Во многие семьи стали приходить «похоронки» сообщения с фронта о погибших.




Похоронка. Аврин Александр Леонидович.

У нас никакого подсобного хозяйства не было, и семейный доход состоял только из заработка родителей. К концу 1941 года материальное положение в семье резко ухудшилось, что создало дополнительные житейские трудности.
Оказалось, что Постановление Совнаркома СССР № 1474 от 05 июня 1941 года «О пенсиях и пособиях лицам высшего, старшего и среднего начальствующего состава, лицам младшего начальствующего состава сверхсрочной службы и их семьям» в отношении нас, как отдельно взятой семьи, не может быть реализовано и мама не могла добиться в течение всей войны и ещё двух лет после войны права на получение пособия за ушедшего на фронт мужа, Верюжского Александра Николаевича. Требовалась бумага, доказывающая нахождение его на фронте.
Возможно, главной ошибкой было то, что папа по каким-то причинам не смог выслать, как обещал в своих письмах, этот злосчастный аттестат, явившийся основным препятствием к получению мамой пособия на несовершеннолетних детей, а также документ, подтверждающий его нахождение на фронте в рядах РККА.
Три года потребовалось на то, чтобы 22 августа 1944 года Угличский Районный военный комиссариат в своей справке подтвердил, что Верюжский Александр Николаевич действительно призван в ряды Красной Армии с 30 июня 1941 года. Но этого было ещё недостаточно, чтобы получать пособие.
На мамины запросы приходили лаконичные отрицательные ответы, некоторые из них сохранились. Я их привожу в качестве примера, подтверждающего существующий принцип отношения к людям и их проблемам, как к ненужному мусору. Кого беспокоит чужое горе, когда идёт война?

Третий отдел Центрального бюро Главного управления формирования и укомплектования войск Красной Армии от 02 июня 1942 года даёт отписку:
«На Ваше письмо сообщаю, что сведений о местонахождении Верюжского А.Н. в настоящее время не имеется. В списках убитых, умерших от ран и пропавших без вести он не значится».

Четвёртый отдел Учётно-статистического управления Главного управления кадров Народного Комиссариата Обороны СССР от 13 декабря 1943 года пишет:
«На Ваше письмо сообщаю, что в Учётно-Статистическом Управлении ГУК НКО СССР сведений о местопребывании т. Верюжского Александра Николаевича не имеется».

Четвёртый отдел Четвёртого управления Главного управления кадров Народного Комиссариата Обороны СССР от 05 декабря 1944 года уведомляет:
«На Ваше письмо сообщаю, что сведений о местопребывании т. Верюжского Александра Николаевича в данное время в Четвёртом Управлении ГУК НКО СССР не имеется».




Война не закончена, пока не похоронен последний солдат. - Союз Поисковых Отрядов России

Как мы жили все эти годы войны? Если сказать плохо, то это, значит, ничего не сказать. Даже сейчас, порой, жалеешь, что Жукову не удалось уговорить Сталина подписать приказ о расстреле членов семей тех военнослужащих, судьба которых была неизвестна. Уж лучше бы расстреляли, чем тогда пришлось так мучиться и страдать. Что делать, когда жизнь ненавистна, но и смерть не радует?..
О чём рассказать и как написать о том времени?
Кто-то жил лучше, обеспеченнее. Кому-то повезло меньше, и нужно было приспосабливаться, чтобы выжить. Совершенно понятно, что, несмотря на объективно существующую стратификацию общества, тогда всем было плохо и трудно.
Мне же хочется рассказать только о моей маме, о своей семье, основываясь на личных ощущениях, переживаниях и воспоминаниях, оставшихся в памяти о тех годах.
Оценивая то время с позиций сегодняшнего дня, я с бесконечной благодарностью говорю о маме и восхищаюсь её твердостью духа, ее стоическому сопротивлению жизненным испытаниям, поставившей во главе семьи личное самообладание и жизненные силы на воспитание своих детей.
Привыкание к лишениям военного времени шло трудно, особенно для меня, я постоянно ныл, скулил и канючил, жалуясь на не проходящее чувство голода, и тем самым, естественно, ещё более расстраивал и терзал заботливое сердце мамы. Однажды даже её долготерпение, достигнув предела, не выдержало и, видимо, в каком-то нервном срыве она, всегда сдержанная, покладистая и тихая, вдруг, почти плача с душевным надрывом, воскликнула:
Ну, нет ничего! Режь меня на кусочки и ешь!
Я был потрясен её такими словами. Я не знал, что мне ответить маме, как поступить, как успокоить... Но точно помню, что с того дня я никогда больше не жаловался на голод, холод и другие неудобства, а даже старался подбодрить маму и оказывать по мере сил и возможности свою помощь.




Моя мама, Верюжская А.А. Углич. 1942 или 1943 г.

Наиболее трудным был зимний период, когда из-за недостатка дров, а чаще по причине их отсутствия, топить печку в течение нескольких дней и даже недель не удавалось, и в наших двух жилых комнатах температура чаще всего была ниже точки замерзания, почти сравниваясь с внешней температурой воздуха. На окнах образовывался толстый, много сантиметровый слой льда, а наружные каменные стены дома промерзали насквозь и вечером искрились отражённым леденящим светом от зажжённой керосиновой лампы. Вода в ведрах промерзала, чуть ли не до дна и даже в самоваре, разогреваемом утром, к вечеру уже плавали льдинки.
Иногда у нас появлялись дрова, обмененные по бартеру на рынке или купленные в «гортопе» по специальной разнарядке для учителей, тогда мама топила нашу лежанку. Однако, чтобы растопить печку надо было постараться проявить недюжинное мастерство: дрова, как правило, оказывались сырые, выделяя из себя потоки воды в процессе нагревания, долго шипели и никаким образом не хотели разгораться. Мама иногда с целью растопки использовала керосин, что, конечно же, было не безопасно. Возможно, она это делала специально для меня, чтобы показать так делать нельзя. Керосин, вспыхивая, выбрасывал из печки огненный язык пламени и тут же сгорал, а дрова, как и прежде, шипели и не разгорались. В конце концов, образовавшиеся головешки, полутлея-полугоря, превращались в горячую золу.




На ближайшем расстоянии от лежанки создавалась положительная температура, с обледеневших окон начинила стекать вода и стены, подтаивая, темнели. Комната постепенно наполнялась теплом и, разместившись на лежанке, появлялась возможность на некоторое время согреться. Возникало обманчивое впечатление полного уюта и блаженства.
Для того, чтобы каким-то образом сводить концы с концами, мама вынуждена была распродать или выменять на продукты питания, главным образом, на картошку значительную часть домашних вещей: мебель, одежду, посуду. К сожалению, у нас не было бриллиантов, золотых изделий и каких-либо драгоценностей, чтобы продажей таких ювелирных вещей заполучить подходящую сумму денег и поправить своё материальное положение. Помнится, была, правда, старинная монета в один золотой рубль, и ещё, кажется, семейная реликвия, с которой маме жалко было расставаться, серьги с какими-то камешками всё это, тем не менее, также было реализовано в обмен на картошку.
Кроме того, мама научилась из маленьких кусочков материи, подбирая их по размеру и по цвету, шить одеяла или покрывала, которые становились, пожалуй, произведениями искусства декоративного народного творчества. Такие покрывала, чтобы их сшить, требовали затраты большого количества времени, которого у мамы всегда не хватало. Выручала швейная машинка “Zinger”, которую каким-то чудом не конфисковали в период подготовки к эвакуации.
Занятия в школе занимали у мамы значительную часть времени, но и домашним заботам она уделяла большое внимание. На проверку тетрадей оставалась ночь.
Во время проведения учительских конференций или семинаров, чтобы не оставлять меня в промороженной квартире, мама иногда брала меня с собой. На этих мероприятиях, продолжавшихся до поздней ночи, мне было весьма скучно и тоскливо, ничего не понимая, томиться под бесконечную, как мне казалось, болтовню взрослых людей.
В слабо натопленном помещении Угличского Дома учителя, где, как правило, проходили такие заседания, все сидели в верхней одежде, не испытывая от этого какого-то неудобства: главное - не замерзнуть.




На таких мероприятиях, в перерывах между учительскими дебатами в буфете, что меня привлекало больше всего, иногда продавались микроскопических размеров ржаные булочки, и мама их покупала, закрепляя мой интерес к посещению подобных заседаний.
В течение каждой зимы мне регулярно приходилось болеть: свинка, ветрянка, скарлатина, корь. Своими болезнями я доставлял маме дополнительные заботы и хлопоты. Однако, к большому своему удивлению, не помню, чтобы в годы войны я болел какими-нибудь простудными заболеваниями.
С наступлением тёплых весенних дней настроение несколько улучшалось, но текущих проблем не уменьшалось. Наступала пора готовиться к весенним полевым работам.
Дело в том, что многие семьи не имели своих земельных участков по месту своего жительства, поэтому по ходатайству трудового коллектива и профсоюзной организации, желающим выделялись на загородных пустырях от одной до двух соток земли для посадки корнеплодов, прежде всего картофеля.
На целинных никогда не обрабатываемых пустующих полях нарезали соответствующие участки, где маме выделили в разных частях за территорией города две сотки. Под посадочный материал шла малюсенькая, похожая на крупный горох, картошка, которую мама умудрялась ещё разделить на несколько частей так, чтобы сохранить на них наибольшее количество глазков для прорастания. Подготовленная таким образом для посадки картошка расстилалась на бумагу и даже накрывалась чем-нибудь, чтобы, не дай бог, подмерзла, затем убиралась под диван или наши кровати в ожидании момента появления росточков.




Теперь-то я знаю по собственному опыту, что, значит, вскопать только небольшую грядку на глинистой земле, заросшей бурьяном. Как же тогда было физически тяжко маме, миниатюрной и хрупкой женщине, ослабленной и истощённой от постоянного недоедания, обременённой всевозможными другими нескончаемыми заботами, вскопать, посадить, затем несколько раз за лето прополоть, окучить, а осенью выкопать многострадальный картофельный урожай, принести на своих плечах мешки с картошкой домой, сохранить и постараться растянуть её расход, как только возможно на продолжительный срок. Бывало так, что сохранить картошку слишком долго не удавалось. Однако мама подмороженную и начинающую портиться картошку не выбрасывала, а каким-то способом перерабатывала в крахмал, который использовала для выпечки так называемых картофельных оладий.
По весне, как только с полей сходил снег, многие горожане, в том числе и мама, устремлялись на колхозные картофельные поля в надежде найти хотя бы несколько картофелин, пролежавших всю зиму в замерзшей земле, прошлогоднего случайно неубранного урожая. Если такому поиску сопутствовал успех, то найденный продукт из-за низкой кондиции в большинстве случаев не мог использоваться по прямому назначению, и поэтому чаще всего также шел на домашнюю переработку по получению картофельного крахмала.
В эти годы неоценимым подспорьем для всех оказались большие рыбные уловы. Волга - наше национальное богатство, как бы услышав «народный стон», в очередной тяжелый для народа исторический период откликнулась своими неиссякаемыми рыбными запасами. Рыбу ловили круглый год: зимой и летом кто только мог: вплавь на лодках или с берега и как только хотел: сетями, неводами, перемётами, удочками. Никаких ограничений тогда не было.
Созданные рыболовецкие бригады обеспечивали рыбой магазины, ларьки и лавочки, которые продавали, свежую живую рыбу летом, мороженую - зимой.
В городе была организована столовая, для работы в которой по обработке постоянно поступающей рыбы приглашались дополнительно к персоналу столовой желающие и за это они получали талоны на бесплатное питание. Для всех остальных, которых было предостаточно, жаждущих утолить свой голод и отобедать рыбным супом с котлетами из рыбы, цены были весьма доступные. Многие брали обеды на дом.




На втором этаже Торговых рядов в годы войны была организована столовая, в которой готовились в основном рыбные блюда.
Были случаи, когда мама, например, в зимние или летние каникулы, также подрабатывала в этой столовой в качестве обработчицы рыбы, получая для нас право на бесплатные рыбные обеды, о качестве которых практически никто не задумывался.
К слову говоря, рыбий запах и вкус рыбных котлет, как постоянно напоминающие голодные военные годы, так сильно въелся в мой организм, что на долгие годы приглушил всякий интерес к любой рыбной диете.
Даже летом, когда наступали летние каникулы, в погожие жаркие дни и в ненастье продолжалась борьба за выживание. Мама всегда находила необходимую и нужную работу. Когда созревали лесные дары: грибы-ягоды, а в ближайшем к городу лесном окружении на такое добро всегда был хороший урожай, мама, а иногда к ней присоединялась и Женя, ходили в лес и собирали ягоды (малину, чернику, голубику, бруснику, клюкву) и разные грибы. По возвращению домой, всё собранное тщательно сортировалось, взвешивалось и подготавливалось для продажи: деньги, хоть и маленькая сумма, всегда были востребованы в суровый зимний период. А когда погода не благоприятствовала походам в лес, то мама что-то шила, подшивала, реконструировала из старой одежды для использования самим или для обмена на продукты зимой. На моё удивление, например, мама сшила для меня летние матерчатые тапочки, подмётки которых были из скрученной верёвки. В этих тапочках я щеголял при посещении общественных мест: например, когда ходил в магазин приобрести нормированный по карточкам хлеб, чтобы в километровой очереди мне не отдавили босые ноги.
С наступлением осени всё трудоспособное население направляли на торфоразработку и уборку урожая в ближайшие и отдаленные от города колхозы. Ученики средних и старших классов вместе с учителями вместо учебных занятий неделями добывали торф или выкапывали картошку, брюкву, турнепс, но самой трудной работой была уборка льна, который не косили косой или серпом, а теребили, выдергивая мелкими щипками, чтобы не повредить стебли этого растения. Поскольку в такой работе требовалась большая аккуратность, поэтому на этот участок направлялись только женщины, которые голыми руками без перчаток и рукавиц не резкими движениями выдергивали небольшой пучок льна, легонько встряхивая и тормоша, укладывали на подготовленные валки с наименьшими изъянами так, чтобы не было «бороды», то есть без спутанных и скомканных стеблей.




Уборка льна в колхозе.

Продолжение следует.

Обращение к выпускникам Тбилисского, Рижского и Ленинградского нахимовских училищ.

Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.



Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю