Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,41% (52)
Жилищная субсидия
    19,51% (16)
Военная ипотека
    17,07% (14)

Поиск на сайте

Рыцари моря. Всеволожский Игорь Евгеньевич. Детская литература 1967. Часть 12.

Рыцари моря. Всеволожский Игорь Евгеньевич. Детская литература 1967. Часть 12.

Пять дней, выплывая на нашей «Бегущей» на середину бухты, мы ныряли в глубину в аквалангах, надев на руки и на ноги ласты.
Нам помогали наши эстонские друзья: Хейно, Юлиус, Густав. Они приплывали на своей старой шаланде с мотором и принимались нырять. Мы с ними говорили по-эстонски, ведь мы родились в Эстонии и живем в Кивиранде. Олежка хуже всех знает язык. А эстонцы зовут его «паксом». «Пакс» — значит жирный, толстяк. Так и есть в самом деле. Мы ныряем, а Олежка стережет шлюпку. Нырять не решается. Страшно!
Старик прав — здесь очень глубоко. Но вода совершенно прозрачная. Видно дно, усеянное большими камнями. Лежит остов деревянной барки. Но нет и следов «морского охотника».




Дед говорит, что и здесь не годится кустарщина. Он поедет в Таллин на днях, поговорит насчет нужной техники и выяснит, есть ли смысл продолжать поиски.
А пока что Хейно, Юлиус, Густав, с которыми мы за эти дни очень сдружились, предлагают устроить состязание пловцов: кто первым переплывет бухту. Отлично! Делимся на три команды: нахимовцы (Ленинград), нас трое (Таллин) и ки-
вирандцы.
Финиш — на пляже пионерского лагеря. Значит, будут и зрители. Воображаю, как они станут болеть за пловцов!
Мы выкладываем на валун свою долю приза: три плитки «Юбилейного» шоколада, каждая весом двести пятьдесят граммов. Нахимовцы — две чудесные записные книжки в кожаных переплетах. Кивирандцы приносят двух лососей и угря, еще не успевшего сдохнуть; он извивается, как змея. Я сажаю возле валуна Ингрид и приказываю ей охранять приз. Я знаю, что она никого не допустит к вкусным вещам.
А кто судья? Ну конечно же, Арно, он парень что надо. Он прокатится на автобусе вокруг бухты и нас встретит у финиша. По знаку судьи мы входим в воду и долго идем по острым камешкам, устилающим дно. Наконец доходим до глубокого места. Свисток. Вперед! Наша троица плывет бодро и весело, хотя и знает, что нахимовцы, конечно же, плавают лучше. Ну что ж, второе место — тоже неплохо!
Поглядим, как нас встретят в лагере пионеры,— ни один из них до сих пор не решился переплыть бухту! И Карина увидит, какие мы молодцы! Плывем, плывем почти вровень с нахимовцами.




Быт в советских пионерских лагерях.

Перемахнули уже середину бухты. Пионеры заметили нас, машут, кричат. Плывется легко. Но вдруг толстяк охает.
— Что с тобой?
— Свело ногу!
— Держись!
— Не могу.
— Дай, потру! Но тот опять:
— Ой!
— Не лучше?
— Не лучше.
— Терпи!
— Мочи нет!
— Ты что ж, завалить хочешь дело?
— Меня тянет книзу! Держите меня!
Голова толстяка скрывается под водой. И появляется снова с выпученными глазами.




Тону!
Мы хватаем его под руки, замедлили темп. Кивирандцы опережают нас, спрашивают, не нуждаемся ли мы в помощи. Можно, конечно, сказать им, что толстяку плохо, команда соревноваться не может, но мы снисхождения не просим. Они плывут дальше, догоняя нахимовцев, а мы вытаскиваем Олежку на мель — теперь над водой торчит лишь его голова с дико вытаращенными глазами.
— Стой и жди нас. Мы вернемся и тебя заберем.
И плывем дальше. Но Олежка вопит как зарезанный. И тогда Белокуров с Шелеховым, далеко обогнавшие кивирандских, вдруг разворачиваются и плывут мимо нас к Олежке. Подхватывают толстяка под руки и влекут его к берегу. Тогда, когда кивирандские уже кончили состязание первыми. Их окружают восторженные болельщики. Девчонки кричат им «ура». Карина пожимает Густаву мокрую руку. Выбрались на берег мы. Вытаскивают Олежку нахимовцы. На них нет формы — и на них никто не обращает внимания. Только директор лагеря — молодая эстонка участливо спрашивает Олежку:
— Тебе дурно, мальчик? Ты так ужасно кричал. Может, тебя отвести в лазарет?
Вадим спрашивает нахимовцев, что их заставило возвратиться — ведь Олежка бы все равно не пропал, а приз они выиграли бы.
Белокуров сказал, вытряхивая из уха попавшую туда воду:
— У нас есть закон, у нахимовцев: сам погибай, а товарища из беды выручай!
Убил!
Мы возвращаемся домой на автобусе.




Ингрид по моему приказанию разрешает кивирандцам взять приз. Ей особенно жаль шоколад. В ее глазах я читаю: «Зачем проиграли?» Но тут ничего не поделаешь. Кивирандцы едят «Юбилейный» у нас на глазах, с наслаждением вгрызаясь в толстые плитки. Нам они великодушно отдают и лососей, и угря, успевшего сдохнуть на солнце. Отказываться нельзя. Но как сказать маме, бабе Нике и деду, что рыба — наш проигранный приз?

РОДИТЕЛИ ПРИЕХАЛИ

В субботу дневным автобусом приезжают папа, мама и тетка Наталья.
Ингрид безумно обрадовалась — отца и маму кидается обнимать. Тетка мигом переодевается в полосатый купальный костюм и становится похожей на зебру. На нее Ингрид ворчит. Тетка пятится:
— Максим, она меня покусает!
Она открывает калитку, выходит к морю. Ей не нравятся тишина и безлюдье.
— Я люблю шумные пляжи...
Она ложится в траву и накрывает нос кленовым листочком. У нее толстые ноги. Ингрид косится на них.
Папа нынче не в духе. Шиллер пожаловался начальству, что отец «хочет всех оперировать, оставляет других врачей без работы». Шиллер сам оперировал молодого матроса, которого подготовил к операции отец. Матрос после операции умер.
— А у меня он бы жил! Лет пятьдесят еще жил бы! — горюет отец. — Ведь нужна практика, постоянная практика, а Шиллер избегает ответственных операций! Резал бы чирьи начальству! Безнадежно отстал!
— И ты сказал ему это? — догадалась мама.— Не многие любят слышать правду в глаза. Наживешь себе неприятностей. Шиллер весь в орденах...
— Ордена им не выслужены, а выпрошены,— вмешивается в разговор дед. — Он сбежал от операционного стола при бомбежке. Другой закончил меня оперировать.
— Тебя?
— Ну да. На операционном столе лежал я...




Переливание крови перед операцией в советском военном госпитале.

— Иди-ка, сынок, погуляй,— говорит мама.
Нас всегда посылают погулять взрослые, когда говорят о том, о чем слушать нам не положено. И когда я спускаюсь в сад, слышу:
— Не надо бы вам при Максиме...
— Отчего? — возражает отец.— Я не хочу, чтобы он видел жизнь только через розовые очки. Пусть разбирается, что хорошо, а что плохо.
— Это ух как ему пригодится...— добавляет дед. Отец в тот же день идет к Хаасу — осмотреть его ноги. Он приходит домой огорченный:
— Приняли бы меры лет десять назад — старик ходил бы не хуже нас с вами. Теперь, к сожалению, поздно. А хотелось бы совершить чудо...
Отец всегда хочет совершать чудеса.
Тетка Наталья, увидя нахимовцев, взбодрилась. Она все время хохотала без всякой причины и смешно скашивала глаза. Но, поняв, что они на нее смотрят как на совсем пожилую, увяла. Стала зевать:
— До чего ж с вами скучно! На танцы, что ли, пойти... Мама говорит:
— Сначала поужинай.
Тетка ест стоя — торопливо и с жадностью. Почему мама не скажет ей, как мне всегда говорила: «Не чавкай»? Тетка Наталья вытирает рот, красит губы. Вздыхает.
— И никто не знает, в чем счастье!
— В твоем деле счастье — хорошо накормить человека,— говорит дед.— Придет он в твою столовую с работы, усталый, вкусно поест, отдохнет и напишет: «Благодарю Наталью Петровну Пожарскую». А на тебя, поди, жалобы пишут.
— Разве у меня они книгу жалоб получат? Как бы не так!




— Обманом, значит, Наталья, живешь? Обманом счастья не завоюешь!
— Вечно вы, Максим Иванович, мне настроение портите. Вот возьму и уеду.
Она ждет, что дед скажет: «Да что ты, оставайся, Наталья». Но дед молча набивает свою любимую трубку.


ШТОРМ

Ночью ветер треплет полы палатки. Мне снится, что он подхватывает меня, выносит в сад, к верхушкам деревьев, я словно плаваю, проплываю над крышей дедова домика, над бухтой, в которой белеют барашки, огибаю пограничную вышку, маяк... Вот я над мысом, уже над открытым морем, лечу все дальше и дальше, я — в океане. Спускаюсь на льдину, лежу замерзший, в одних трусах. Ух и мороз! Один из полярников накидывает на меня медвежью шкуру. Теперь мне тепло. Я просыпаюсь. Ингрид схитрила: попросила отца или деда, чтобы ее выпустили в сад по неотложным делам, а сама вползла к нам в палатку и улеглась со мной рядом. Когда ей был год, она очень болела: после чумы (это все равно, что у детей корь) у нее отнялись задние лапы. Она лежала пластом, и все знакомые советовали ее уничтожить, особенно тетка Наталья: «Охота с собакой возиться». Отец сказал: «Я Ингрид поставлю на лапы, или я никудышнейший врач». И он лечил ее, а она все лежала. И однажды я так занялся уроками, что не слышал, как она тихо скулила, подзывая меня. И вот она приползла ко мне из последних сил, на двух лапах, положила мне голову на колени, а глаза у нее были такие грустные, они, казалось, всё спрашивали: «А я выздоровею, Максим?» И вот теперь она лежит со мной рядом, тепленькая. Отец ее вылечил — он ведь не никудышнейший врач. Спит остаток ночи она как убитая, легонько похрапывая, и только иногда начинает вполголоса лаять — наверняка что-нибудь нехорошее показывают во сне.



Утром деревья в саду выгибаются и шумят. Море выплескивается под самые окна дедова дома, валуны все покрыты водой.
Рыбачий бот мечется посреди бухты в волнах. Нахимовцы собираются уезжать вечерним автобусом. Мы с ними здорово подружились и, что могли, расспросили у них о нахимовском. Для меня и Вадима теперь стало ясно, куда нам идти. Да, там, в училище, будет нелегко первое время, вдали от родителей, далеко от Ингрид, нелегко будет начинать флотскую службу — придется подчиняться всем правилам. Белокуров рассказывал, что никого так не презирают на кораблях, как малодушных, ленивых сухопутных растяп: настоящие моряки относятся к ним совершенно безжалостно.
Хотя Белокуров говорил не о нас, а вообще, Вадим ужасно обиделся: он принял его слова на наш счет. И вот теперь он мне предлагает:
— А ну, покажем, Максим, что мы не растяпы, не малодушные. Пойдем в шторм на «Бегущей»...
— Дед не позволит.
— Наоборот, он одобрит, когда мы расскажем, как плавали в шторм... Рыбаки вышли, а мы что, хуже их?
Я не уверен, что мы справимся в такой штормягу с «Бегущей». И убежден, что дед бы нас не выпустил в море, если бы мы попросились. Но должны же в конце концов мы уметь плавать в шторм, побеждать морскую стихию? Когда же нам научиться, если не в Кивиранде? И в самом деле, рыбаки-то ведь не боятся, вышли в бухту — наверное, спасать сети, чтобы их не порвало. А мы хуже их?
— Идем, Вадим! Олежка, мы без тебя обойдемся.
— Что-о? — вдруг вскипает Олежка.— Да попробуйте только, я так заору, я так заору, что все сюда мигом сбегутся, не пустят вас в море.
Это уж вовсе некрасиво. А что он заорет — не сомневаемся. Заорет! Мы сдаемся.
— Ну идем! Не блажи!
Незаметно выскальзываем из сада. Барашки бегут в открытое море. Ингрид увязывается за нами, но мы ее не берем. Она садится и плачет. «Бегущая» качается у причала. Мы отвязываем ее. Едва успеваем взяться за весла, как нас относит на середину бухты. Ингрид воет на берегу. Рыбаки говорят, собаки не к добру воют. Чепуха! Суеверия! Но все же поскорее бы убраться подальше, чтобы дед нас не увидел из окон. Он-то сразу узнает «Бегущую»!
«Бегущая» точно взбесилась — не слушается руля. Ее бросает с волны на волну; через борт пласты тяжелой воды ложатся нам под ноги. Вдруг «Бегущая» завертелась волчком.




И.К.Айвазовский. В бурю.

— Хочу домой! — скулит Олег.— Меня тошнит!
Он выпускает весло. Ах ты, шляпа ты, шляпа! Сам же просился! «Бегущую» разворачивает поперек волны. «Удар! Еще удар!» — как говорится в радиопередачах о футболе. Тут уж я понимаю, что нас опрокинет! Сумеем ли доплыть мы до берега?


Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru



Главное за неделю