Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия Военная юридическая консультация
Поиск на сайте

Рыцари моря. Всеволожский Игорь Евгеньевич. Детская литература 1967. Часть 28.

Рыцари моря. Всеволожский Игорь Евгеньевич. Детская литература 1967. Часть 28.

Рассказы неплохи, я над одним от души посмеялся. Вообще юмор неплох. Но вот повесть вашего двоюродного братца, Коровин-второй. В этой повести незаслуженно ошельмован ваш воспитатель. Вы подумали, прежде чем этот пасквиль печатать? Что вы знаете о товарище Кирсанове? Вы не знаете, как он воевал, как убили его сына и дочь, как погибла жена, как он отдал сердце и душу воспитанию молодежи. Разве таков он на самом деле, каким описан Коровиным-первым? «Строгач»! Да, Дмитрий Сергеевич строг. Коровин Валерий на это в обиде. «Краснонос». Да, у Кирсанова красный нос. От контузии. «Колченогий». Он ранен. Я считаю, что это дешевая месть. Дмитрий Сергеевич прочел повестушку. Вы знаете, злобное слово может сразить человека. Он болен.
Мне становится стыдно. Обидели хорошего человека.
— Вы способны пойти извиниться?
— Мы пойдем, товарищ капитан первого ранга. С вашего разрешения, сегодня же. Разрешите идти?
— Да.— Бенин отдает нам журнал. — Кстати,— спрашивает Алексей Алексеевич, когда мы переступаем порог кабинета,— вы собрали материал на второй номер журнала?
Вадим вспыхивает:
— Я думал, товарищ капитан первого ранга, что следующего номера не будет.
— Отчего же?
Майор Ермаков подскакивает на стуле.




— Да бросьте вы, Афанасий Иванович! — говорит капитан первого ранга. — Ребятам сил девать некуда. Смотрите — талант из них так и прет. Надо направить эти таланты в правильное русло... Вот что, Куликов. Ваш журнал был пока только сатирическим и критическим. А почему бы не стать ему и политическим? Тогда он большой силой станет. И знаете что? Почему он должен быть только злым? Он бы мог стать и добрым. И, конечно, литературно-художественным. Художественным!— подчеркивает Алексей Алексеевич.— Это вас ко многому обяжет. Разборчивее будете, юные редакторы. Почаще вспоминайте Толстого, Пушкина, Чехова... Добро!
— Ну что? — спрашивают с тревогой ребята. Они ждут нас в коридоре.— Пропесочили?
— Разрешили!
— Что разрешили?
— Журнал. Политический, сатирический и критический. И литературно-художественный.


***

В тот же день мы едем к Дмитрию Сергеевичу. Не так-то легко себя чувствуешь, когда знаешь, что ты кругом виноват. Мы свою вину на Валерку не взваливаем. Писать что угодно можно, но печатать?..
Печатать нельзя! В самом деле, обидели человека. Он строже других, на сделку с совестью не пойдет: любители выпрашивать снисхождение успеха у Дмитрия Сергеевича не имеют. И злятся. Оттого у него немало недоброжелателей...




Бушует вьюга, снег заносит трамвайные пути. Пересекаем Кировский проспект. Уже смеркается, в окнах трамваев зажглись огни. Дмитрий Сергеевич живет в доме, где жил когда-то Алексей Максимович Горький. Старый, унылый дом с полутемной подворотней и плохо освещенными лестницами. Поднимаемся на третий этаж, стряхиваем с шинелей снег, не сразу звоним. Открывает сердитая старуха:
— Вам кого?
— Дмитрия Сергеевича. .:
— Пройдите в конец коридора. Да ноги бы вытерли, наследите!
Кирсанов сидит, поджав ногу, в кресле с высокой спинкой — кажется, такие кресла называются вольтеровскими. Сидит в пижаме, на коленях альбом, в руке — пинцет.
— Что же вы? Раздевайтесь, садитесь! Очень рад, что пришли. На дворе пурга? А я вот расхлюпался. Сердце пошаливает... Да садитесь, садитесь!
Он радушный хозяин.
— Я уже много лет занимаюсь марками. Увлекался в детстве, потом забросил альбомы за шкаф. А сейчас опять вернулся к ним. Сидишь здесь один в кресле и путешествуешь по всему миру. Чаю выпьете флотского? Наливайте. Чайник — там, на столе.




И тут я замечаю у стены что-то странное: это нога, искусственная нога. Никто у нас в классе и представления не имел, что Дмитрий Сергеевич передвигается на протезе! Вижу, что и взгляд Вадима прикован к этой страшной, одиноко стоящей ноге.
— Ешьте печенье, ребята. Отличное, по-моему, печенье!
Заметил ли он, что нас потрясла его искусственная нога? Я стараюсь не глядеть на нее. Отвожу глаза. Но они, как нарочно, скашиваются на протез — он особенно страшен, когда стоит отдельно от человека.
Мы пьем чай, и печенье действительно вкусное. И марок у Дмитрия Сергеевича тысячи, и он ими очень гордится. Наконец Вадим решается сказать, зачем мы пришли. Что я... что все мы... что весь класс признаёт, что мы сатиру нацелили не туда, куда нужно, соломинку мы увидели, а бревна в своем глазу не заметили. Что больше всех, разумеется, он виноват. Как редактор. И если Дмитрий Сергеевич сможет забыть и простить...
— Вы знаете,— говорит он, помешивая ложечкой черный чай,— мы в юности часто бываем несправедливы к людям старше себя. Мы плохо их понимаем; разумная строгость кажется нам ущемлением наших прав и достоинства. Сам бывал в этом грешен. Я бунтовал, а взрослые очень чувствительны. Они на меня обижались за то, что я относился к ним с пренебрежением, скидывал со счетов годы, прожитые ими в гражданской войне. А теперь я, вспоминая своих воспитателей и начальников, благодарю их за непримиримость, за то, что одергивали, вправляли мне мозги. Без них мне бы была грош цена...
Я через голову Дмитрия Сергеевича вижу на полочке фотографию молодой женщины удивительной красоты; рядом — двое ребят: вихрастый мальчишка и темноглазая девочка с бантом в волосах. Его семья. Теперь ее нет. Он инвалид, одинок, и почтовые марки — его утешение.
«Строгач»! «Колченогий»! Какие мы в самом деле одры!
Мне попалась в библиотеке книжонка, похожая как две капли воды на Валеркино рукоделие. Какой-то бывший нахимовец, так и не ставший никогда моряком, сводил счеты с нахимовским: воспитателей называл «Дубоносами» и другими неблагозвучными кличками. Все они обладали отвратительными характерами и симпатии вызвать никак не могли. Мне показалось, что злобный «писатель» нечист сам душой.
Зачем же мы выпустили в свет, хотя и всего в десяти экземплярах, Валеркину «повесть»? Ведь не могли же мы не заметить того, что заметил начальник политотдела?




В дальнейшем мы опубликуем и эту книгу, в вы сами сможете решить, прав ли автор в своих оценках.

«Мы за вас воевали», - говорит «Строгач» в повести.
«А нас тогда и в живых вовсе не было»,— отвечает Калерий Воронин, Валеркин герой. Нам, мол, наплевать на то, что вы воевали.
Воронин сродни тем типам, которые считают родителей «вымирающим поколением»; войну вспоминать им до смерти скучно. Зато в буги-вуги они влюблены.


***

Готовили второй номер. Вадим описал очень весело, как мы ловили гигантскую щуку, как тюленя приняли мы за диверсанта и вообще все наши похождения в Кивиранде. Валерка отказался от участия в журнале. Но и без него материала хватало — стихи, поэмы, рассказы, воспоминания Бунчикова о первых нахимовцах...
Пришлось крепко сцепиться с Аркашкой Тарлецким. Он принес серию шаржей.
Отвратительная змея с наглой рожей обвилась кольцом вокруг помертвевшей девчонки. Подпись: «Питон развлекается». А на голове у питона — подумайте только! —бескозырка с ленточкой: «Нахимовское училище».
«Питон плачет». Та же змея в бескозырке в зубах держит двойку. Из глаз текут слезы.
«Питон отъедается». Теперь у змеи физиономия Маслюкова. Он припал к миске и пожирает кашу. На физиономии полное довольство. И опять же на голове бескозырка!
«Питоны, смирно!» — целый строй змей в бескозырках. И крокодил в офицерской фуражке стоит перед строем, оскалив острые зубы.
— При чем тут змеи? — спрашиваю я Аркашу.




О вечном. Юрий Юрьев, нахимовец выпуска 1968 г.

Он пояснил: когда-то существовало в училище змеями пахнущее словечко «питон» (от слова «воспитанник», а училище иногда называли «Питонией»).
Ну подумайте, если шарж дружеский, то кому же приятно обернуться эдакой мерзкой змеей? Крокодил — еще туда-сюда, а змея... брр, увольте! Аркашка настаивал. Я возмущался. Позвали ребят, обсудили. Решили: долой этих змей! Аркашка обиделся, дулся дня два или три, потом сам сообразил, что зарвался. И принес новые шаржи.
Курильщик, исхудалый, истошно кашляет над урной, и его сторожит смерть с косой. А некурящий, заложив руки в карманы, бодрой походкой, с развевающейся бородой наступает на смерть. Она бежит от столетнего бодрячка, подобрав фалды.
И еще: «Военный совет в умывалке». Командир роты Кирсанов и длинный мичман обнюхивают найденную в умывалке бутылку. На этикетке нахально написано: «Ин вино веритас» (в вине, мол, истина!). Подпись: «Кто опорожнил?» И огромный вопрос. С вином не шутят в училище. Выпьешь — вылетишь в отчий дом, как ракета.
Когда журнал был готов, я попросил Валерия снести его к машинистке. Он взял материал, но вскоре принес обратно.
— Она не будет печатать.
— Почему?
— Заболела.
— Надолго?
— Надолго.
— И не выздоровеет?
— Не выздоровеет.




Юрий Юрьев.

— Ты что-то крутишь.
— А чего тут крутить? Не будет печатать — и все!
— Ты знаешь, Валерка, мне небезразлично, с какой «компашкой» ты водишься. Выкладывай!
— Что?
— Все выкладывай! Мигом...
— Чего захотел!
Я схватил его за плечи и потряс. И вдруг я понял, что я сильнее Валерки и могу вытряхнуть из него душу.
— Так к кому ты шляешься в дни увольнения?
— К одному ху...художнику.
— Кто такой этот художник?
— Молодой и талантливый. Ты интересуешься как комсорг или как родственник?
— Если хочешь, как родственник.
— Могу познакомить. На днях открывается выставка.




Юрий Юрьев.

— Как фамилия?
— Василий Фазан.
— Не слыхал.
— Очень жаль. Отстаешь от жизни, Максим. Он почти знаменитость.
— Выходит, отстал...
Я пошел к начальнику политотдела и рассказал о своих затруднениях с машинисткой.
— Ну, это не беда,— улыбнулся Алексей Алексеевич. — Пройдите в канцелярию к Марии Федоровне и скажите, что я прошу ее отпечатать журнал.


Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю