Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,86% (53)
Жилищная субсидия
    19,28% (16)
Военная ипотека
    16,87% (14)

Поиск на сайте

Пять дней из экспедиции к Берингу

...В 1741 году из Авачинской бухты вышли на восток два пакет-бота — «Святой Петр» и «Святой Павел» под командованием Витуса Беринга и Алексея Чирикова. Они прошли от берегов Камчатки до побережья Северной Америки, сделали немало территориальных и океанографических открытии. Это плавание было частью Великой Северной экспедиции, охватившей территорию от Архангельска на западе до берегов Северной Америки на востоке и продолжавшейся в общей сложности десять лет — с 1733 по 1743 год. Оно вошло в историю под названием Второй Камчатской экспедиции.

Почти два с половиной века спустя, в 1979 году, вышла в плавание экспедиция, которая задумала повторить часть маршрута Второй Камчатской экспедиции — от Петропавловска-Камчатского до острова Беринга — с тем, чтобы произвести раскопки на острове, ставшем последним пристанищем командора Витуса Беринга и многих его сподвижников. Эта экспедиция была организована Приморским филиалом Географического общества СССР, Дальневосточным высшим инженерным морским училищем имени адмирала Г. И. Невельского (ДВВИМУ) при непосредственном участии Института истории, этнографии и археологии народов Дальнего Востока Дальневосточного научного центра Академии наук СССР.

8 июня. «Чукотка» уходит в плавание

С утра туман сплошным пологом запеленал Амурский залив. Он был столь плотным, что с причала яхт-клуба морского училища трудно было разглядеть даже мыс Бурный, находящийся всего в нескольких кабельтовых. Но солнечные лучи все-таки пробивались сквозь молочное марево.

— Ничего страшного, — успокоил экипаж капитан Леонид Константинович Лысенко. — Скоро рассосется... Путь до Петропавловска-Камчатского не особенно беспокоил капитана, имеющего за плечами многолетний опыт дальних походов под парусом. Вот уже несколько лет Леонид Константинович Лысенко, кандидат технических наук, доцент ДВВИМУ — участник и руководитель плаваний по маршрутам командора Витуса Беринга. В 1976 году тридцатитрехлетний яхтенный капитан командовал экспедицией в составе яхт «Россия» и «Родина», которые прошли из Владивостока до Охотска, а затем через Охотское море и Тихий океан в Петропавловск-Камчатский по маршруту Витуса Беринга, проложенному в 1725 году на «Св. Гаврииле». В 1977 году обе яхты продолжили плавание по маршруту «Св. Гавриила» — маршрут был смоделирован по шканечным или вахтенным журналам бота, опять-таки военным историком, кандидатом исторических наук, действительным членом Географического общества СССР Аркадием Александровичем Сопоцко. Яхты прошли от берегов восточной Камчатки через Берингов пролив в Северный Ледовитый океан, завершив плавание по маршруту Первой Камчатской экспедиции, осуществленной по приказу Петра 1. Исследователи подтвердили приоритет 48 географических открытий русских мореходов вместо десяти, указывавшихся в научных публикациях.

И вот новый рейс, рейс 1979 года. Малое водоизмещение, использование парусов в качестве движителей, условия плавания, скорость и способы наблюдения очень близки к тем, в которых находилась экспедиция Витуса Беринга.

— Леонид Константинович на яхте? — донеслось с берега.

— Здесь, — ответил Валерий Сигитов и, заглянув в кубрик, сообщил: — Сопоцко на берегу. Схожу за ним.

Валерий — участник всех походов по маршрутам Витуса Беринга, курсант пятого курса судоводительского факультета ДВВИМУ, старпом на яхте «Чукотка».

Лысенко и Сопоцко накануне расстались за полночь. Они согласовывали предстоящее плавание, выверяли курсы, время и точки поворотов.

Лысенко больше слушал. Знал, его работа впереди. С Аркадием Александровичем их связывала давняя дружба, и, кроме того, он испытывал огромное уважение к этому человеку, отдающему в течение стольких лет все свое свободное время моделированию маршрутов, по которым совершали плавания русские первопроходцы.

Сопоцко давно заинтересовался вахтенными журналами. «Что видим — то пишем, чего не видим — того не пишем» — эти слова штурмана русского флота Будрина он принимал целиком, понимая, что только в вахтенных журналах, заполняющихся испокон века и по сегодняшний день в момент событий, можно найти точный и правильный ответ — что же происходило во время рейсов.

Каждый свой отпуск Сопоцко проводил в архивах Москвы и Ленинграда, а в 1970 году наткнулся на одну из копий вахтенного журнала Витуса Беринга. Затем нашел еще четыре. И тогда мелькнула мысль: а нельзя ли восполнить тот пробел, который виделся опытному глазу моряка... Ведь большинство исследователей изучали лишь то, что было написано обыкновенным языком. Проявлялись цифры, штурманские знаки, и интерес к ним пропадал: не хватало профессиональных знаний.

Прежде чем вручить яхтсменам подборки карт, на которых были смоделированы маршруты Первой и Второй Камчатских экспедиций, пришлось вновь взять в руки учебники по штурманскому делу. Но не те, что осваивал в морском училище, а курс морской навигации XIX и XVIII веков. И лишь потом начал разбираться в сокращениях, знаках и символах, которыми пестрели вахтенные журналы штурманов Витуса Беринга — А. Чирикова и П. Чаплина, С. Вакселя и С. Хитрово, X. Юшина, А. Эйзельберга и самого командора.

Как любит шутить Аркадий Александрович Сопоцко, полтора года ушло на «обучение вспять»...

Перед отходом Лысенко и Сопоцко сидели с двух сторон подвесного стола, на котором лежал раскрытый альбом карт предстоящего похода, сделанных Аркадием Александровичем. А с переборки смотрел на них капитан-командор Витус Ионссен Беринг, портрет которого инкрустировал по дереву художник из Восточного порта Федор Конюхов в дар предстоящей экспедиции.

— Леонид Константинович, одиннадцать часов. Пора, — заглянул в кубрик Сигитов. — Провожающие собрались...

— Спасибо, Валера. Сейчас придем.

Прощание с берегом коротко. Рукопожатия, напутственные слова, пожелания.

— Ну, ребята, поехали! — улыбаясь, сказал Лысенко,

Некоторое время «Чукотку» сопровождали весельные ялы, но потом яхта, легко оторвавшись от своего почетного эскорта, скрылась за мысом Купера.

5 августа. Остров начинается с Манати

Переход через Японское, Охотское Моря и Тихий океан вдоль Курильских островов и восточного берега Камчатки был не из легких. Ходовые вахты несли шесть часов через шесть, в холод и качку, туман и дождь... Сменяясь с вахт, ребята стаскивали с себя только альпаки и оранжевые штормовые куртки, а из меховых брюк, болотных сапог с меховыми чулками лишь выскальзывали, стремясь сохранить внутри накопленное тепло...

Позади остались короткая стоянка в Петропавловске-Камчатском, двадцать шесть дней пути по штормовым водам. 4 августа «Чукотка» встала на рейд Никольского — единственного поселения на острове Беринга.

Утром 5 августа вахту приняли Николай Остапенко, Булат Есенгелдинов и Федор Конюхов.

Николай — третьекурсник, судоводитель. Когда-то хотел стать геологом, ходил с геологическими партиями. После службы на Камчатке поступил в ДВВИМУ и начал заниматься парусом.

Булат Есенгелдинов — судоводитель-пятикурсник. Родом из Казахстана. Сняв военно-морскую форму, он служил на Камчатке — подался в рыбаки. Работал на плавбазе «Советская Камчатка», а затем поступил в ДВВИМУ.

Федор Конюхов, автор портрета Беринга, родился на Азовском море в семье потомственных рыбаков. Мечтал о дальних рейсах и после десятого класса уехал в Ленинград. Перед этим он один на небольшой весельной лодке переплыл дважды Азовское море. Ходил на спасателях, был в Испании, Ирландии, на Канарских островах... А потом поступил в Бобруйское художественное училище. После окончания уехал в Находку и, проработав некоторое время при главном архитекторе города, снова ушел в плавание мотористом. Много писал, оставляя на ночь мольберт прямо на палубе, лишь укрыв его брезентом. Накануне похода Конюхов работал художником в Восточном порту. Здесь он и получил радиограмму от Лысенко: «Идем на Командоры. Зайду за вами, готовьтесь...»

Рано утром пятого августа они увидели мыс Манати. Тот самый мыс, который 5 ноября 1741 года заметили русские мореходы, измученные цингой, с пакет-бота «Св. Петр»...

Рассвет только начинался. Солнце еще скрывалось за полосой тумана на горизонте, но небо все более и более насыщалось кроваво-багровыми красками. И вдруг все вспыхнуло, заполыхало. И паруса, и сама яхта, и прибрежные скалы. Ядовитыми пурпурно-зелеными разводьями покрылась поверхность океана...

Ветер стих, но океан продолжал обрушивать на остров многотонные многометровые покатые валы. И по этим водяным холмам неслась «Чукотка» с алыми парусами. Трое вахтенных пришли в себя от изумления, лишь когда, поднявшись над стеной тумана, солнце возвратило всему естественные краски.

— Ребята, смотрите. — Николай Остапенко показывал прямо по курсу.

На воде покачивался в такт зыби темный предмет. Подошли ближе. На притихшей поверхности океана спал калан, сложив на груди крест-накрест лапки.

— Жалко зверька, — задумчиво произнес Федор Конюхов. — Похоже, мертвый.

Когда «Чукотка» проходила метрах в полутора от неподвижного животного, Николай, взяв отпорник, легонько пощекотал лакированную пятку калана. Широко распахнув глаза, наполненные страхом, тот попытался отмахнуться лапами и уйти в глубину. Но не успел, вероятно, в страхе набрать воздух и тут же вылетел пулей из воды, чтобы вновь упасть на ее поверхность и уйти под корпус яхты.

В вахтенном журнале появилась нестандартная запись: «Встретили спящего калана, пощекотали ему пятки».

Последняя смена курса — и взгляду открылась бухта Командора. Сюда пришел в поисках удобной стоянки пакет-бот «Св. Петр». Вот что пишет об этом лейтенант Свен Ваксель в своих воспоминаниях «Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга»:

«На следующее утро, то есть 5 ноября (по старому стилю. — Б. М.), мы обнаружили, что все главные снасти по правому борту лопнули, а под рукой не было людей, которые могли бы при помощи инструментов их починить. Увидя, что мы находимся в таком угрожаемом и беспомощном состоянии, я доложил об этом капитан-командору Берингу, который уже в течение многих недель не покидал постели. Он приказал собрать в его каюту всех старших и младших офицеров, а также всю команду, чтобы держать совет: как поступить лучше всего, чтобы добиться спасения. Все согласились на том, чтобы высадиться здесь и попытаться спасти нашу жизнь и, если удастся, то сохранить также в целости судно...»

Дважды на пакет-боте лопались канаты и обрывались якоря. И лишь когда корабль был переброшен волнами через каменную гряду в прибрежную зону, удалось стать на последний, третий якорь.

«Место, где нам удалось проскочить, — пишет Ваксель, — настолько узко, что, пройди мы на двадцать сажен севернее или южнее, мы неизбежно сели бы на каменный риф, и ни одному из нас не удалось бы спасти свою жизнь».

Каждый из экипажа «Чукотки» знал эти строки. И теперь будущие штурманы молча смотрели на суровый берег, тот самый берег, увидев который участники экспедиции Витуса Беринга «имели надежду, что та видимая земля была Камчацкая, несколько севернее Шипунского мыса». Ребята увидели освещенную солнцем зеленую долину, разрезанную речкой, буруны на оголившихся в отлив рифах и белопенный прибой. А позади шумел Тихий океан, еще не успокоившийся после шторма...

— Леонид Константинович, смотрите, — прервал тишину Булат. — Там вроде человек бегает.

Даже невооруженным глазом можно было разглядеть неподалеку от темного креста Берингу, выделяющегося на зеленом фоне холмов, фигуру, машущую руками.

— Все в порядке, — Леонид Константинович внимательно рассматривал бегущего в бинокль. — Это наш археолог. Готовьтесь к переправе.

На острове поджидал экспедицию Геннадий Леонидович Силантьев, младший научный сотрудник Института истории, этнографии и археологии народов Дальнего Востока ДВНЦ Академии наук СССР.

Родом из Казахстана, он остался на Дальнем Востоке после службы в армии. Работал в Дальневосточном пароходстве на ледоколе «Москва», ходил в Японию, а потом поступил в Дальневосточный государственный университет и с первого курса принимал участие в археологических экспедициях.

До острова Силантьев добирался на теплоходе «Николаевск». Так решили в Петропавловске, где он впервые встретился с экипажем «Чукотки». Брать на яхту еще одного человека и двести килограммов груза, включая две бронзовые памятные доски — в честь экспедиции 1741—1742 годов и пребывания в бухте Командора в 1923 году Владимира Клавдиевича Арсеньева — было опасно.

На другой день после прибытия в поселок Никольское археолога забросили на вездеходе в бухту Командора.

Была обычная для Командорских островов погода: сырость, секущие заряды дождя-муса и ветер. Силантьев поставил палатку, перенес в нее все оборудование и снаряжение. Но всю ночь беспокоился, как бы свирепствовавший ветер не сорвал палатку.

Утро следующего дня выдалось солнечным. Над островом бездонной синью опрокинулось небо. Вокруг была густая и высокая трава, еще мокрая от ночного дождя. На фоне голубого неба крест командору, освещенный солнцем, казался сделанным из расплавленного серебра и слепил глаза.

Не умываясь, Силантьев кинулся к землянкам. И, несмотря на то, что они сплошь заросли травой и низкорослой стелющейся рябиной, нашел их очень быстро: первая, вторая, третья... Все, что было прочитано до сих пор в воспоминаниях и исследованиях, услышано от людей, посещавших зимовку, приобретало зримые очертания. Вот она речка, вот крест, вот землянки...

И тут он заметил «Чукотку». Силантьев видел, как на яхте снаряжали надувной плот, как садились в него будущие археологи...

А утром на берег съехали остальные курсанты. На «Чукотке» оставался лишь Лысенко. Капитан.

8 августа. Находка следует за находкой

Лагерь устроили метрах в 350 от землянок, на другом берегу реки Командорки, стараясь как можно осторожнее ходить по месту зимовки экипажа пакет-бота.

Геннадий Леонидович показал курсантам след вездехода, прошедшего несколько лет назад к самому кресту. Там, где он развернулся, до сих пор не растет трава. И по нескольку раз в день ребята совершали переправы вброд через Командорку, переносили на плечах тех, у кого не было высоких болотных сапог.

Работать начали в день высадки. Сам Силантьев, семеро курсантов и Фаина Ивановна Тимохина — директор алеутского музея в Никольском. Ее, как и жителей острова, интересовало все, что касалось пребывания на острове экипажа «Св. Петра».

«В бытность нашу на острову, — как вспоминал лейтенант Свен Ваксель, — жили весьма пребедно, понеже жилища наши были в ямах, вырытых из песку и покрытых парусами».

Соорудив небольшой навес для кухни, стол и лавки, установив палатки, начали расчистку предстоящего места работ.

Землянки были расположены в западинах, и дорога, оставленная гусеницами вездеходов прямо вдоль жилищ, создавала эффект улицы. С юга на север, прямо по направлению западин, разметили полигон длиною 40 и шириной 15 метров, срезали траву, выставили колышки, натянули нивелировочные шнуры. А затем начали снимать дерн и по квадратам выбирать грунт.

На другой день в первом же жилище археологи нашли кусочек меди и осколок стекла...

В августе 1742 года, построив из остатков пакет-бота гукор «Св. Петр», участники экспедиции не смогли погрузить на него все снятое с судна снаряжение. Но в вахтенном журнале гукора найдена опись имущества, оставленного на острове, — 2071 предмет (474 наименования), скрепленная росписями всех оставшихся в живых. Сегодня каждая из вещей, найденная через два с половиной века, могла рассказать нечто новое о русских мореходах, проживших на острове девять месяцев.

Силантьев ликовал. Находка следовала за находкой. Опасение, что все выбрано раньше: экспедициями 1944 и 1966 годов, русскими и иностранными зверопромышленниками, просто туристами, до недавнего времени проникавшими в бухту, не давало ему покоя. И поэтому он радовался каждой находке — куску делательного железа или меди, железным гвоздям, осколкам штофов.

Ребята трудились на совесть. Пятьдесят минут раскопок, десять — перекур. И опять раскопки.

Те, кто бывал в бухте раньше, выбирали грунт посредине жилищ, и находки начинали попадаться, едва ребята подходили вплотную к плечикам — боковым верхушкам стен. Каждую из них Геннадий Леонидович заносил в большую коленкоровую тетрадь, регистрировал, наиболее интересные фотографировал и, аккуратно заворачивая в вату, укладывал в сумку.

Первой находкой в третьем жилище — а оно оказалось самым щедрым — был циркуль. Он лежал на плечике, на сухом месте и оказался совершенно целым. Трехрожковый штурманский циркуль. Затем бронзовый наперсток.

Археолог аккуратно счищал лопатой осыпь, когда прямо под ноги ему выкатился какой-то круглый, густо обросший землей предмет. Исподтишка наблюдавшие за работой ребята, уже привыкшие, что Силантьеву «дико везет», моментально сгрудились вокруг него.

Находка была почти правильной шаровидной формы, исключая небольшую дужку, выглядывавшую из земли, и довольно тяжелой.

— Никак золото, — высказал кто-то предположение.

— Скорее компас, — неуверенно проговорил Силантьев и чуть тронул дужку. — Похоже на крепление...

Наспех пообедав, археолог сразу же ушел в свою палатку. Достал бутылку водки — спирт получить не успел — и принялся за находку. Землю счистил деревянной палочкой. Вначале четко обозначилась ручка, потом замковая часть в виде коня, запряженного в сани с дугой. Археолог опустил предмет в стакан с водкой, а когда грязь несколько отмокла — зашевелилась под легким давлением пальцев ручка, затем конь. Силантьев осторожно просунул лезвие скальпеля под крышку, и она легко открылась, будто была закрыта только вчера.

Археолог и художник Федор, зашедший в палатку, онемели от удивления. Перед ними была удивительная по тонкости и необычности поделка, сплошь покрытая замысловатым орнаментом. А на отошедшей крышке и концентрических кругах под ней сверкали капли чистой росы на окисленной зелени бронзы.

Геннадий осторожно разъединил вставленные друг в друга бронзовые стаканчики кратного размера и лишь затем вынес все это богатство из палатки. И выставил на выщелоченную солями и ветрами Тихого океана поверхность деревянного стола для всеобщего обозрения.

Это был скорее всего медицинский набор мерок лекаря, а если принять во внимание, что Вторая Камчатская экспедиция отправилась в путь из Петербурга в 1733 году, то это могла быть одна из поделок, сделанных на одном из первых токарных станков, появившихся на Руси при Петре I.

То был день находок. У третьего жилища обнаружили дворик с кузнечным горном. Вокруг него и на плечиках было множество кусков делательного железа, гвоздей, осколков битой посуды. А к вечеру к этим находкам добавилась «сумка мастера». Обнаружили ее на низком плечике жилища Булат и Фаина Ивановна. В ней были конопатка, свайка, несколько деревянных пуговиц, с прикрепленными к ним мастикой металлическими покрытиями с орнаментами, обрезки кожи и деревянные гвозди.

А потом были найдены остатки деревянной бочки, снаружи и изнутри обшитой кожей, а в ней, если можно так говорить, серебряные монетки, выпускавшиеся при Петре I, штурманский инструмент, краски и другие предметы.

20 августа. Раскопки четвертой землянки: они жили с надеждой на возвращение

Лишь перед отъездом над бухтой Командора зазвучали гитарные переборы. Обычно же, закончив работу на полигоне, ребята, немного отдохнув, вновь возвращались к жилищам и продолжали раскопки до темноты или отправлялись на поиски могилы Витуса Беринга и других моряков «Св. Петра», «воевали» с песцами, потомками тех животных, что воровали вещи и продукты у членов экипажа пакет-бота, а теперь у курсантов, или шли ловить рыбу. А затем при свете стеариновых свечей до глубокой ночи вчитывались в воспоминания Свена Вакселя и Георга Стеллера...

У Свена Вакселя есть такие строчки: «Больные продолжали умирать один за другим. Столь велико было общее бедствие, что покойники оставались в течение довольно долгого времени лежать среди живых. Мой товарищ, в то время лейтенант, впоследствии контр-адмирал Софрон Хитрово находился со мной в одной землянке, а между нами был корабельный комиссар Иван Лагунов, который довольно долгое время лежал уже мертвый, пока наконец нам не удалось добиться, чтобы его убрали и похоронили. Капитан-командор Беринг скончался 8 декабря. Тело его привязали к доске и закопали в землю; все остальные наши покойники похоронены были без досок».

В вахтенном журнале пакет-бота есть упоминание, что могила Беринга находится на возвышении, с которого отлично просматриваются мысы Северо-Восточный, или Вакселя, и Толстый, остров Медный. Стеллер в своих записках указывал, что похоронили Беринга по протестантскому обычаю поблизости от жилища. Русско-Американская компания, руководствуясь этим указанием, установила на предполагаемом месте вначале деревянный, а затем и железный крест, который время от времени заменялся новым и, по предположениям некоторых исследователей, оказался уже перенесенным метров на тридцать в глубь острова. Настоящее же место захоронения Витуса Беринга, как и его сподвижников, к сожалению, остается неизвестным.

Геннадий Леонидович и Булат настойчиво искали могилу командора. С трудом взбираясь по крутым, почти отвесным склонам прибрежных сопок, заросших низкорослым стлаником и травой, откуда были видны сразу оба мыса и остров Медный, приходили они к мысли, что не могли измученные цингою люди устраивать кладбища на вершинах сопок.

Молодые мореходы как бы оказывались лицом к лицу с теми, кто более двух веков назад жил на этом берегу, и все более убеждались, что пребывание здесь экипажа «Св. Петра» не было заполнено ожиданием смерти. То, что Стеллер назвал «могилками», при тщательных раскопках и расчистке превращалось во вполне приспособленные жилища. Аккуратно выбранные в западинах углубления с ровными стенками высотой до двух и более метров, основательно прокоптившимися от очагов, подтверждали стремление людей выжить и возвратиться на большую землю.

Раскопки четвертого жилища открыли большое подсобное помещение, которое, вероятно, использовалось как кладовка для припасов.

В жилище было два очага. Один служил, возможно, для приготовления пищи, второй для выпечки хлеба. Сделан он был из камней, уложенных на прокопченные деревянные брусья. Меньший очаг, для приготовления пищи, имел в основании прослойку из грунта, шкуры какого-то зверя, засыпанной сверх опять-таки супесью — смесью песка и глины, подобно тому, как на Руси укладывали днище очага берестой и, чтобы оно не отсыревало, засыпали вновь землей. Само жилище было сооружено не наспех, а с умом и смекалкой. По краям ровных и правильно обработанных стен были врыты деревянные столбы, на которых, по-видимому, крепилась крыша.

Снимая сантиметр за сантиметром грунт, нанесенный за долгое время в некогда существовавшие жилища, участники экспедиции знакомились с бытом экипажа пакет-бота «Св. Петр». По словам Векселя, во время пребывания на острове нельзя было распознать, «кто господин или слуга, понеже уже не было разни (разницы) ни между кем ни в чем, ни у слуги с господином, ни у подчиненного с командиром, ни в подчинении, ни в работе, ни в пище, ни в одежде».

Сколько было разговоров, когда нашли остатки пистолета (в описи значилось три) и картечи со следами зубов — как и сегодняшние охотники, моряки Беринга так подгоняли пули к своим ружьям. Ребята надеялись, что удастся обнаружить и оставленные на острове пушки, которые видели в последний раз в 1946 году, но поиски их даже в прибрежной полосе в один из самых больших отливов ничего не дали.

Каждая новая из более чем двухсот находок, сделанных курсантами: коуши с остатками растительного троса и инструменты, незаконченный самодельный топор кузнечной работы, корабельные блоки и части корабельной оснастки, остатки портупейной пряжки и одежды — все служило поводом для раздумий и споров. Кто мог жить в той или иной землянке, кому могла принадлежать та или иная вещь?

Медицинская мерка с пятью кратными стаканчиками внутри, вероятнее всего, принадлежала Стеллеру, а вот протрактор — трех ножны и штурманский инструмент, подобный циркулю, — мог быть судовым имуществом, а мог принадлежать и 70-летнему штурману Андрису-Эйзельбергу, умершему, как и Витус Беринг, на острове, или, скажем, гардемарину, а потом мичману Петру Чаплину.

Кто, например, курил трубку, металлический орнаментированный мундштук от которой нашел возле очага в третьем жилище Валера Сигитов? Он с убежденностью заявил, что мундштук был от трубки самого капитан-командора...

Кому принадлежала калановая шуба, обрезки которой вместе с пуговицами и нательным христианским крестом были найдены в четвертом жилище? И не было ли это жилище местом проживания мастера Софрона Хитрово, Свена Векселя и его двенадцатилетнего сына Лоренца Векселя, в те дни волонтера, а затем лейтенанта русского флота?

Откуда на острове среди гвоздей и обрезков кожи оказалось множество осколков расписного фарфора? Не были ли это изделия, созданные на первом петровском фарфоровом заводе в России?

Не из этнографической ли коллекции Стеллера, собранной им во время путешествия по побережью Северной Америки, — каменные скребки, скобельки и другие орудия труда, образцы камней, сланцевый алеутский светильник-жировик и точило со следами обработки медным инструментом? Ведь, по свидетельству участников экспедиции, на острове «сникакова жилья нет, но и знаков к тому, чтоб бывали на нем когда люди, не находилось». А может, они принадлежали штурману Харламу Юшину?

Действительно ли видели курсанты на дне среди рифов лапу адмиралтейского якоря, которым был вооружен пакет-бот и который был утерян в бухте, или это им только показалось?

Вопросы следовали за вопросами...

25 августа. Это только начало...

Ветер шел с моря, и белая пена с пушечным гулом разбивалась над рифами.

Фаина Ивановна вдруг прекратила работу и, внимательно вслушавшись, произнесла:

— Вездеход вроде...

— Да нет, это накат, — отмахнулся Геннадий Леонидович, но тотчас уловил в шуме прибоя какие-то новые нотки.

И тут из-за мыса Пароходского выскочил вездеход. Он, урча от натуги, проскочил по дну Командорки, по берегу и замер у остатков юрташки — домика, в котором в 1923 году останавливался Владимир Клавдиевич Арсеньев.

Из мешка, предназначавшегося экспедиции, ребят? извлекли целых три буханки хлеба, которого не ели уже несколько дней, сгущенный кофе, огурцы, конфеты, блок сигарет.

— Ура!.. — разнеслось над бухтой. Они знали, что передать все это мог только их капитан Лысенко. Он вынужден был из-за непогоды — к острову подходил тайфун «Джуди» — увести «Чукотку» от острова, где «совершенно укрытых якорных мест нет», как указывается в лоции. Лысенко, уходя от циклона, совершил 500-мильный океанский переход в одиночку по Тихому океану от острова Беринга до Усть-Камчатска и обратно. Такое в нашей стране случилось впервые.

Археологи недоуменно рассматривали бухту троса и костюм акванавта, так и не поняв, для чего передал их капитан, а затем быстро разобрали палатки и погрузились на вездеход. Натужно урча, машина спустилась на прибрежную полосу, пробежала опять по дну Командорки к крутому берегу и, уткнувшись в него, замерла.

Ребята сошли на землю и застыли в строю, обнажив головы, у двух мемориальных плит, установленных накануне участниками экспедиции. Здесь, по их твердому убеждению, должен быть сооружен задуманный уже Федором Конюховым памятник с именами капитан-командора Витуса Ионссена Беринга, матросов второй статьи Никиты Шумагина и Селиверста Тараканова, морских гренадеров Андрея и Ивана Третьяковых, трубача Михаила Торопцева и подшкипера Никиты Хатяинцева, адмиралтейского плотника Ивана Петрова и боцмана Нилса Янсена, камчатского служивого Никиты Харитонова и барабанщика Осипа Ченцова — тридцати одного из семидесяти семи участников величайшей по тем временам Второй Камчатской экспедиции. И тех, кто был захоронен в водах Тихого океана, и тех, чей прах приняла эта суровая островная земля.

Они прощались с великим русским мореплавателем и его товарищами, твердо веря в то, что еще вернутся сюда и продолжат раскопки.

Поворот за мыс Пароходский — и вездеход помчался по лайде, по наваленным морским прибоем холмам водрослей почти в метр высотой, распугивая каланов в прибрежной полосе и облезлых песцов, столбиками застывавших позади. Вездеход спешил в Никольское. И не знали ребята, что в кармане водителя лежит забытая записка капитана Лысенко, в которой он подробно расписал, что пятьдесят метров троса и костюм акванавта посланы, чтобы допытаться все-таки найти вроде бы обнаруженный якорь, и что в самом костюме лежит бутылка шампанского...

Утром следующего дня опять передали штормовое предупреждение. Ветер с моря все усиливался и грозил вынести «Чукотку» на скалы. По тросу, соединявшему яхту с берегом, переправили, как переправляют на паромах, вначале снаряжение, затем людей.

Общими усилиями выбрали якорь, оглашая бухту надрывным «Раз-и!.. Раз-иии!». Подняли паруса, и яхта, сильно накренившись, стремительно понеслась в сторону Ария Камня, в открытое море. На корме ее еще какое-то время был виден рулевой и двое ребят с горящими фальшфейерами. Затем исчез и парус.

Источник: "Вокруг Света", автор: Борис Метелев


Главное за неделю