Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,56% (51)
Жилищная субсидия
    17,72% (14)
Военная ипотека
    17,72% (14)

Поиск на сайте

Пять фотографий Василия Стукалова, матроса и адмирала


Он стоял в проходе у окна, вглядывался в темноту, где огни Москвы постепенно редели, исчезали за набирающей скорость «Красной стрелой»... Подтянутый, крупный мужчина в черном кожаном пиджаке, в свитере, плотно облегающем шею, крепко посаженная с сильной проседью голова. Лицо его я увидел лишь на мгновение: когда вошел в купе, он кивком головы ответил на мое приветствие, встал и вышел. Но этого было достаточно, чтобы в нем признать знакомого, точнее, весь его облик, отлитое раз и навсегда строгое лицо с выражением внутренней сосредоточенности вернули мне состояние, однажды испытанное в присутствии этого человека. Но где и когда? И лишь одно не вызывало сомнения — эта встреча случилась в пути, в нелетную погоду, на аэродроме...

Утром он снова стоял в проходе, свежий» выбритый, застегнутый на все пуговицы. Так же, как и вчера, все его внимание оставалось за окном. Он медленно пил чай, пил стоя, с достоинством человека, не желающего мешать остальным пассажирам купе, а может быть, не хотел вступать в дорожное знакомство. Но тут произошло то, что невольно сняло, наконец, барьер отчужденности. В соседнем купе ехала молодая чета англичанки когда поезд шел уже по окраинам Ленинграда, пересекал Обводный канал — узкий, с застоявшейся водой, выскочил иностранец и воскликнул: «Нэва?» Какое-то время человек у окна молчал. Потом, спокойно, обстоятельно объясняя ему, какая на самом деле Нева, заметил мое смущение. И это, кажется, нас сблизило. Когда англичанин отошел, мы разговорились. Оказалось, мой знакомый незнакомец — в прошлом коренной ленинградец, а сейчас едет навестить могилу матери и боевых друзей. Он так и сказал: боевых друзей.

— Простите, а с кем говорю? — спросил он, почувствовав мою заинтересованность.

Я представился.

Поезд остановился. Мы вышли на перрон. Прощаясь, он протянул свою визитную карточку: «Контр-адмирал Стукалов Василий Викторович, город Москва...» Прочитал и тут же вспомнил, где видел его.

Несколько лет тому назад я возвращался из Арктики, с дрейфующей научной станции. Наш самолет сел на аэродроме. А потом сильно запуржило, и небо для вылета закрылось. Слоняясь в ожидании погоды, я и увидел его. В полной адмиральской форме, он степенно пересек сонный зал ожидания, вышел на воздух и, поморозив себя, вернулся в помещение. Проходя мимо женщины с ребенком, сидящей в кресле, остановился, поискал глазами кого-то. Около него сразу возник молодой капитан-лейтенант, адмирал что-то сказал ему, и тот, взяв вещи женщины, проводил ее в депутатскую комнату.

Коротая время, контр-адмирал всю ночь ходил прямо и с достоинством, ничем не выдал своей усталости...

Так, по счастливому стечению обстоятельств наше знакомство состоялось. И теперь, когда я сижу у Василия Викторовича в его московской квартире, листаю старый, потерявший цвет альбом и знаю уже в общих чертах фронтовую биографию хозяина, мне вспоминается наш разговор в вагоне, Обводный канал... Мог бы кто-нибудь из пассажиров предположить тогда, что именно через этот канал незнакомец, стоявший у окна, возвращался после ожесточенных боев в голодный, дышащий холодом блокадный Ленинград. Он шел к себе домой повидаться с матерью, чтобы снова уйти воевать, но теперь уже до конца, до последнего...

Старые фотографии в самом начале альбома. Они небольшие, на бедной бумаге, пожелтевшие, как давние осенние листья. Василий Викторович рассматривает их молча, будто боится кого-то потревожить. Кажется, забыл и гостя, весь ушел в свое прошлое... На лицах, тех лицах, какая-то особая строгость — отражение того предвоенного времени. Смотришь на едва различимые, размытые плохой печатью снимки и думаешь, что люди тогда не были избалованы и фотографировались лишь в особых случаях. Вот как этот портрет военного моряка Василия Стукалова с нарукавным знаком штурманского электрика. Чистые линии лица, открытый лоб, тщательно зачесанные волосы подчеркивает отглаженный форменный гюйс, а мгновение, застывшее в строгом взгляде, говорит о тревожном предчувствии того, что скоро должно остановить обычный ход жизни...

Портрет сделан перед самой войной, после учений Краснознаменного Балтийского флота, фотокорреспондентом флотской газеты. Василий Стукалов в звании старшины первой статьи уже был комиссаром эскадренного миноносца «Энгельс». Он пришёл на флот по тем временам человеком, крепко стоящим на ногах. Окончив техникум точной механики и оптики — а это было тогда солидным образованием,— попал на Выборгскую сторону, на завод, где видел Сергея Мироновича Кирова, работал в астрономическом цехе рядом с известным мастером оптики Александром Васильевичем Морозовым — «дядей Сашей», способным «подковать блоху». Прежде чем ступить на палубу миноносца, он прошел школу в учебном отряде подводного плавания.

Кажется, именно эту фотографию моряк всю войну носил в кармане: она пообтрепалась, и поэтому углы ее пришлось обстричь. И хотя бумага высохла, поблекла, потрескалась, изображение на ней осталось четким. Вот таким, думал я, Василий Викторович встретил войну на Балтике, такими были и его товарищи, когда с окаменевшими лицами слушали своего командира Владимира Павловича Васильева, говорившего о начале войны. Они почувствовали войну еще до официального сообщения, увидели фашистские самолеты, слышали, как бомбили где-то в районе Риги. Может быть, тогда они еще не верили, что война пришла долгая, изнурительная, Великая Отечественная...

Таким, каким смотрит из 1941 года Василий Стукалов, он принял первый день войны, бой в Ирбенском проливе.

— Первый приказ «Энгельсу»...,— говорит Василий Викторович, — взять на борт мины на берегу Двины и в составе кораблей: минного заградителя «Марти», эскадренного миноносца «Сторожевой» выйти на постановку мин в Ирбенском проливе. Перекрыть путь из Балтийского моря в Рижский залив...

Вышли, ночью. Переход прошел благополучно. Но только начали ставить мины, как появились вражеские корабли. Ночь была настолько темная, что определить, идут ли они строем или как-то иначе, не представлялось возможным. И только зоркий сигнальщик сверху, со своего поста, увидел сквозь темноту белые «усы» — буруны идущих на большой скорости торпедных катеров. Стали следить за ними, и тут командир «Энгельса», капитан третьего ранга Васильев, заметил идущие на миноносец фосфоресцирующие буруны двух торпед. Мгновение команды, резкий поворот корабля влево, и «Энгельс» затормозил, торпеды с шипением, фонтанами воды прошли, оставив миноносец в безопасном коридоре. Но одна из торпед достала «Сторожевой». На рассвете увидели — у него оторван нос почти по первую башню, корабль стоит на плаву. Люди были уже подобраны из воды, погибли те, что находились на полубаке. Постановку мин завершили, стали оказывать помощь пострадавшему миноносцу — взяли лагом — ошвартовали его бортом к «Энгельсу» и пошли к островам Эзель и Даго. Утром корабли обнаружила вражеская авиация. А для такой встречи маневренности не было; связанные в один узел, они вели огонь из всех орудий. И тут первый вздох облегчения: сбили пикирующий бомбардировщик с черным крестом — он упал рядом с кораблями. Потом прошли пролив между Эзелем и берегом материка и в одной из бухт оставили «Сторожевой», а «Энгельс» пошел в открытое море...

В прошлую встречу, в конце беседы, Василий Викторович обещал рассказать о том, как судьба привела его в сухопутные войска. Но сейчас, глядя, как хозяин дома задумчиво разглядывает старый альбом, мне показалось, что память его сопротивляется. Но я ошибся: Василий Викторович, как человек, привыкший к порядку, старался держаться в беседе строгой последовательности.

— Пришли мы в Таллин... Нет, продолжали нести дозорную службу. И вот в самое тяжелое время войны мы нанесли сокрушительный удар по группе кораблей врага. Эта победа вошла в историю Отечественной войны и значится как бой в Ирбенском проливе 13 июля 1941 года... Да, кажется, я рассказывал вам об этом бое.

...Вахтенный сигнальщик старшина второй статьи Суевалов (Василий Викторович помнил его фамилию) доложил командиру: «Вижу на горизонте Дымы!» «Энгельс» и еще два миноносца сразу пошли на сближение. Четыре крупных транспорта шли в сопровождении крейсера, двух миноносцев, сторожевиков, тральщиков. Они направлялись через Ирбенский пролив в Рижский залив. Но, обнаружив три советских миноносца, немцы тут же открыли огонь. «Энгельс» дал радио в штаб флота: «Вижу корабли противника. Около десяти вымпелов... Вступаю в бой». И «Энгельс» пошёл на отчаянное сближение, а удачный залп его первой башни накрыл вражеский миноносец. Прямое попадание. Тот загорелся и повернул в сторону... Ив этот момент, когда вокруг «Энгельса» от взрывов кипела вода, появились наши торпедные катера. Они базировались рядом, на Эзеле. Отряд вел Владимир Поликарпович Гуманенко. Василий Викторович говорил, что Герой Советского Союза, капитан первого ранга в отставке Гуманенко живет сейчас в Ленинграде, и они до сих пор поддерживают дружбу. Так вот, катера Гуманенко пошли в лобовую атаку и первым же залпом повредили крейсер, который вскоре лег на обратный курс, чтобы не быть потопленным окончательно. Торпедники наносили удары по остальным кораблям, но, когда появилась еще и наша авиация, фашистские военные корабли. Оставили свои транспорты и ушли. А бомбовый удар по брошенным ими судам завершила авиация. Фашисты выбрасывались с тонущих транспортов, море кишело от их голов. И здесь наши брали первых пленных: матросы, стоя на палубе, поддевали их за шиворот отпорными крюками и отправляли в трюм...

— А до этого, 6 июля, произошел; еще один важный бой,— Василий Викторович заглянул в свои записи. — Тоже недалеко от Ирбенского пролива. Эсминцы — «Энгельс», «Сердитый», «Сильный», сторожевые корабли — «Снег» и «Туча» с минами на борту выходили из Моонзунда. И тут мы встретились с вражеским конвоем. Они шли в Рижский залив, чтобы поддержать фланг своей наступающей армии. И мы сразу же пошли на сближение с фашистами, вступили в бой: потопили эсминец и повредили крейсер и еще эсминец... После этих боев гитлеровские надводные корабли больше не смели совать нос с моря для поддержки своих армий. Боролись с нами с помощью авиации, подводных лодок либо минами. Да, минами!..

У Василия Викторовича вдруг в голосе появились жесткие ударные нотки волнения, и это нужно было понимать так: то, о чем он только начал говорить, было спрятано до сих пор глубоко внутри — он не хотел бередить душу, но, невольно наткнувшись в беседе на мины, с которыми у него особые счеты, его прорвало, разозлило.

— С минами случилось потом. Сначала нас перехватила вражеская авиация,— вспоминает Василий Викторович. — Мы находились в узкости, шли тихо, а бомбардировщик появился из-за берега, повис над нами и сбросил три бомбы. Одна упала с левого борта, другая — с правого, а третья — за кормой. Взрывы были настолько мощными, что всех нас, стоявших на верхней палубе, сдуло, выбросило за борт. Корабль подбросило на такую высоту, что, когда он приводнился, палуба оказалась разорванной от борта до борта... Это я потом узнал... Матросы бросили нам концы, вытащили нас из воды. До сих пор помню: когда летел — одна мысль, не удариться бы головой о торпедный аппарат или шлюпбалки... Стали проворачивать винты, к счастью, вал оказался неповрежденным. Залечили нас в Таллине. Прошили палубу, приварили по три рельса с каждого борта... Бои уже шли на окраине города. Получили приказ выйти первым эшелоном в Кронштадт. Мы ушли двадцать шестого августа, а основные силы Балтийского флота готовились выйти через сутки после нас.

Помню, на рассвете было штилевое море, но нас огорчала эта хорошая видимость: мы с тревогой смотрели на прекрасное безоблачное небо. Шли кильватерной колонной — тральщики, сторожевики и очень много транспортных судов. Но беда пришла не с неба: приблизительно в ста милях от острова Гогланд идущие впереди два тральщика подорвались на мине. Нет, сначала мины разорвались в тралах... Наш миноносец подошел на помощь, и тут очередная мина грохнула у кормы нашего корабля. А в румпельном отделении, как сейчас помню, находился боевой пост Николая Гаврилова, турбиниста, старшины первой статьи... От сильного взрыва вода стала поступать в кормовой отсек, который был наглухо задраен, а люк соседнего отсека отдраивать нельзя было, вода затопила бы его, что грозило гибелью кораблю. Но если даже Гаврилов решился бы на это, вышел бы в неповрежденный отсек, он не смог обратно задраить люк — от удара покоробило переборку... Николай Гаврилов передавал на мостик... Его голос до сих пор у меня в ушах звенит. «Обеспечиваю работу рулевой машины, произвел профилактические работы... Вода на уровне коленей... груди... — И вслед мы услышали его захлебывающийся голос: — Прощайте, друзья! Отомстите за меня».

Василий Викторович умолк, будто выдержал минутное молчание. Потом, глубоко вздохнув, продолжил: — А корабль по инерции все еще дрейфовал, его стало разворачивать, и тогда раздался второй взрыв в районе шкафута, в днище. Это был смертельный удар. Вода хлынула в нижние отсеки. И остались в живых только мы — стоящие на мостике и на полубаке. Корабль стал погружаться кормой. Владимир Павлович Васильев, командир миноносца, дал команду покинуть корабль. «Бросайся!» — крикнул он и мне... Подошедший катер, до отказа набитый подобранными людьми с других кораблей взял на свой борт несколько человек. Выбросившись в море, я почувствовал, как засасывает меня воронка от уходящего на дно корабля. Стал отбиваться руками, ногами, чтобы отплыть как можно дальше. Когда выскочил на поверхность, миноносец исчезал под водой, остался один нос над гладью моря. Корабль уходил вниз свечкой. Взрывались котлы, лился мазут, и вдруг загудела сирена. Первая мысль: командир остался на мостике и, уходя вместе с кораблем на дно, дает сирену, вторая — корабль опрокинулся, и рычаги под собственным весом откинулись, пошел пар, и оттого заревело на всю округу. Где командир?

Я увидел его далеко от себя, в стороне, на какой-то миг мелькнула его огненно-рыжая голова, а потом я потерял его из виду. Налетела авиация, стала бомбить транспорты.

Я вернулся на место гибели корабля, нашел всплывший деревянный брус, схватился, оседлал его и лег... Меня обнаружили к вечеру, когда искали людей небольшие буксиры. Сначала я очнулся от боли в голове — это за волосы меня взяли, приподняли, схватили за плечи и положили на палубе. Кажется, ложкой открыли рот, влили что-то обжигающее. Спирт. Потом я снова потерял сознание…

Пришел в себя, лежа под кустом, на острове Гогланд, Передо мной стоял Владимир Павлович. Так же как и я, весь в мазуте. «Живой? — спрашивает. — Ну-ка попробуй встать». С его помощью поднялся, сделал несколько шагов. «Пошли, если можешь, будем искать своих». Нашли только четверых. А позже выяснили, что из ста восьмидесяти человек остались в живых только одиннадцать.

В тот же день на небольшом судне прибыли в Кронштадт, куда уже пришли главные корабли Балтийского флота, прорвались после нас, во главе с крейсером «Кировым».

Немец уже подходил к Ленинграду. Бои шли около Урицка. Нас, моряков с погибших кораблей, собрали и направили в сухопутные части. Васильев остался в Кронштадте, а мы высадились на берег в районе Петергофа. Со мной были наш боцман Липченко, главные старшины Белозеров, Петров, комсорг корабля Веньямин Федотов... Многие моряки шли в бой в своих бушлатах, бескозырках, тельняшках. Кто сумел, опоясал себя пулеметными лентами... Все это напоминало обстановку гражданской войны — защиты Петрограда.

Конечно, мы были потрясены гибелью нашего корабля, гибелью товарищей, и все это усугублялось еще и тем, что несли потери и не видели близко врага. Но мы чувствовали: вот-вот встретимся с ним лицом к лицу.

Заняли оборону в районе Стрельны, Урицка — под станцией Володарская. Вот здесь мы и увидели фашиста таким, какой он есть... Гитлеровцы шли на нас во весь рост, с закатанными рукавами, упирая ложу автомата в живот, поливали свинцом. «Почему же, — думали мы, — фашист поливает меня огнем автомата, а я должен кривым затвором загнать патронник всего лишь один патрон?» И матросы наши, прячась за деревья, пропускали немца мимо, а потом бросались на него, отнимали оружие обращали против него.

Вот таким был бой под Володарской...

Я слушал Василия Викторовича, вспоминал где-то прочитанные слова старого солдата из гражданской войны: «Вот идет человек, и ты должен убить его, не убьешь — он убьет тебя». Думая об этом, я спросил хозяина квартиры, помнит ли он лицо первого фашиста, с которым встретился близко?

— Это был рыжий здоровенный солдат с сытой, как принято говорить, лоснящейся мордой. Со взлохмаченными космами липких волос, торчащих из-под каски. Шел пьяный и тяжело дышал. Я лежал за деревом и сосредоточенно, весь напрягшись, целился ему в лоб. Видел, как пробил каску...

Фашист присел на колени — сначала на одно, потом на второе и рухнул лицом вниз. Я бросился к нему, схватил его автомат.

Это было на подступах к Стрельне. Пехоту мы уничтожили — пошли на нас танки. Здесь пришлось мне защищать дом своего детства. А случилось это так. За горячностью боя я не заметил, что пробираюсь мимо дома, где каждое лето жила наша семья. И вот я собираюсь бросить связку гранат в танк, идущий на этот дом, как вдруг из подвала, слышу, зовут меня по имени: «Вася! Вася!» Обернулся, Анна Ивановна, хозяйка дома, в подвалах которого набилось много народу с других дач. На ее глазах я и метнул гранаты в танк, он закружился и застыл на месте.

Это были мой первый немец и первый танк.

Потом — бой в Петергофском парке, дрались уже врукопашную. Мы буквально выслеживали их, ловили и уничтожали... Здесь, в Петергофе, и остановили гитлеровцев. Со стороны Стрельны встал немец, со стороны Ораниенбаума-Ломоносова — мы...

Вскоре, в декабре 1941 года, нашу 10-ю стрелковую дивизию направили на знаменитую Невскую Дубровку, где бои были такой жестокости, такого накала, что трудно представить. Положение ото дня на день становилось все тяжелее. Немец укрепился на правом берегу, которому наше командование придавало большое значение при прорыве блокады Ленинграда...

Те, кто до нас ходил на тот берег, принимали на себя яростную лавину огня. От кромки воды до вражеских укреплений было максимум с километр. Находясь на высоте, фашисты хорошо просматривали наши позиции. Казалось, переправиться на пятачок, уже занятый нашими войсками, невозможно. Под градом вражеского огня полегло много людей.

Мы случайно рядом у себя обнаружили полусгоревший бумажный комбинат. Отыскали там, в подвале, большие рулоны бумаги, выкатили их на лед и по три человека легли за ними; сами ползли, а рулоны катили перед собой. Представьте себе такую картину: катятся по льду рулоны бумаги и по ним бьют из чего только можно — из минометов, орудий, пулеметов. Так удалось переправиться на правый берег, окопаться в мерзлой земле и включиться в бой.

А в новогоднюю ночь мы прорвали оборону и отбросили фашистов километра на два. Здесь, на участке Невской Дубровки, это считалось тогда колоссальным успехом...

Помолчав, Василий Викторович отыскал в альбоме маленькую темную фотографию и протянул мне:

— Вот я политрук роты десятой стрелковой дивизии...

Фотография снята в заснеженном лесу, после вручения медали «За оборону Ленинграда». На ней три офицера в сухопутной форме. И хотя лица на снимке различить трудно, узнать Василия Викторовича мне помогла флотская его осанка.

Вот еще один снимок, покрупнее. Групповой портрет на фоне едва различимой надстройки корабля. Здесь Василий Викторович снова во флотской форме, в шинели с двумя рядами блестящих пуговиц. Глаза затемнены козырьком фуражки. Наверное, думаю, снимок относится ко времени, когда флот готовился к наступлению на морю за освобождение наших военно-морских баз в Нарве, Таллине, Риге, Лиепае... И тогда был создан дивизион бронированных морских охотников. Но что это за гражданские люди с ним, одетые как попало? Двое в каракулевых ушанках, один в кепке и комиссарской кожанке. Скуластые лица...

— ...Это на крейсере «Киров»,— Василий Викторович вынул фотографию из альбома и, близко разглядывая ее, сказал: — Здесь я старший лейтенант, а гражданские — делегация из Казахстана. Они прибыли сразу же после прорыва блокады с эшелоном продуктов. Четыре вагона специально для «Кирова». Дело в том, что Казахстан шефствовал над нашим крейсером, на котором служило тогда много казахов...

Я еще не говорил вам, как снова вернулся на флот...— Василий Викторович вложил на место фотографию и продолжил: — Ведь как оно было... Когда мы вышли из Невской Дубровки, мне предоставили отпуск. Зима 1942 года, самое тяжелое время блокады. Я шел в Ленинград после страшных боев. Иду через Обводный канал домой, к матери. Вокруг оборванные провода трамвайных линий, вагоны, застывшие в снегу, и тени — город был без огней... Мать застал больной, укутанной в одеяло, в одежде. В глаза бросилась мешковина на креслах. Понимаю, что ей пришлось сдирать с них кожаную обивку. Оказалось, что она толкла ее, пропускала через мясорубку и варила… Достал свой паек, согрел воду и стал кормить мать. Я видел, как она ест хлеб, и в какой-то момент остановил ее: взял осторожно за руки, боясь сделать ей больно. Мать была очень слаба. На следующий день пошел по блокадному Ленинграду. Дойдя до набережной Невы, увидел дорогие моему сердцу силуэты боевых кораблей. Был я в сухопутной форме: в шинели, обожженной, простреленной, на петлицах — три кубика политрука, ушанка. Иду и всматриваюсь в лица, пытаюсь узнать знакомых моряков. Так дошел до моста Лейтенанта Шмидта. И тут увидел — стоит крейсер «Киров». Не знаю почему, но что-то толкнуло меня подняться на корабль. Взбираюсь по трапу, а вахтенный офицер, стоявший на юте, подтянутый, такой сияющий, с надраенными пуговицами, всматривается в меня: зачем это пожаловал сухопутный человек?

Поднявшись на палубу, я сначала, как и положено моряку, повернулся лицом к корме, отдал честь военно-морскому флагу. Вахтенный, наблюдавший за мной, видимо, признал во мне моряка.

— Кому и как доложить? — спросил он.

— Кому? Как?! Мой дорогой,— говорю,— я пришел с одним вопросом, нет ли у вас на крейсере моряков с погибших кораблей? Ищу своих боевых друзей. Сам я служил на «Энгельсе».

— Как же, есть,— обрадованно ответил вахтенный офицер.— Капитан второго ранга, бывший командир «Энгельса», наш старпом.

— Владимир Павлович Васильев? — почти крикнул я. — Доложите: его хочет видеть Василий Стукалов.

Вахтенный офицер послал за Васильевым рассыльного матроса.

Прошло несколько минут, и на палубу выбежал Владимир Павлович, но, увидев меня, остановился и некоторое время стоял растерянно. Его смутила моя сухопутная форма. Потом бросился ко мне, сжал в объятиях и стал колотить по спине: «Ведь мы же тебя похоронили. Говорили, что погиб под Петергофом»,— и, не выпуская меня из объятий, повел в каюту.

Вахтенный офицер стоял в стороне и грустно и тепло улыбался...

Разговор в каюте был коротким, первый вопрос: «Где воюешь?», второй: «Хочешь ли вернуться на флот?»

— Второго вопроса мог бы не задавать,— сказал я. — Кажется несбыточным.

— Почему? Пойдем к командующему эскадрой,— и Васильев повел меня к вице-адмиралу Дрозду — он держал свой флаг на крейсере «Киров».

Адмирал Валентин Петрович Дрозд принял нас, выслушал Васильева, который говорил, что встретил друга, моряка со своего корабля... Адмирал прямо при мне сказал, что такие люди нужны флоту и что есть решение Военного совета флота отзывать моряков с сухопутного Ленинградского фронта...

Дивизион морских бронированных охотников был создан после прорыва ленинградской блокады. Василия Викторовича тогда назначили заместителем командира по политчасти особого отряда кораблей. Вот две фотографии того времени: одна, групповая, снята на фоне разрушенной фашистской крепости Пилау. На палубе полукругом расположились моряки. Василий Викторович сидит с краю. Лица трудно различить, но в общем настроении фотографии чувствуется победная атмосфера тех дней. На втором снимке Василий Викторович крупным планом перед башней с мостиком сигнальщика и стволом зенитного орудия.

Групповой портрет с разбитой фашистской крепостью я считал бы последней из военных фотографий. Но парадность второй заставила меня усомниться в этом. Капитан-лейтенант Стукалов на ней позирует стоя, при орденах, с высоко поднятой головой, с гордым прищуром. Этот взгляд остался у него и по сей день: смотрит на тебя, а будто видит прошлое... Я спросил его, которая из этих двух фотографий сделана последней, и он ответил:

— Последней нужно считать ту, в которой видна наша победа.— Он сам принялся рассматривать лица на снимке, а потом с сожалением в голосе сказал: — Отряд кораблей тогда был сформирован так быстро, что имена многих людей теперь не могу припомнить...

А начался этот завершающий этап Великой Отечественной для Василия Викторовича и его товарищей в марте 1945 года.

Василия Викторовича Стукалова вместе с командиром отряда, в то время капитаном второго ранга, Станиславом Ивановичем Кведло вызвали в освобожденный Таллин на Военный совет Балтийского флота. Военный совет под председательством командующего флотом адмирала Владимира Филипповича Трибуца принял решение направить отряд кораблей для оказания помощи штурмующим Кенигсберг войскам и обеспечить взятие крепости Пилау с моря.

Задача была трудной. Она усложнялась еще и тем, что наши корабли должны были прорвать оборону курляндской группировки противника, еще остававшейся в районе Лиепаи на траверзе Ирбенского пролива, хотя к этому времени наши войска уже продвинулись за Мемель и готовились к штурму Кенигсберга... Надо было отряду кораблей пройти район Ирбенского пролива необнаруженным, в противном случае принять бой и прорваться. Выход был назначен на первые числа апреля. Корабли должны были подойти в квадрат Ирбенского пролива в темное время суток, примерно в час ночи, в полной скрытности...

— Помню, перед выходом в море пришли к нам на головной корабль боевые друзья,— вспоминает Василий Викторович,— так было у нас заведено— собраться, пожелать друг другу счастливого завершения операции. Командир гвардейского двести пятого сторожевого корабля капитан третьего ранга Сорокин принес вареную курицу, редкий сувенир для того времени. И когда сели за стол и начались напутствия, Сорокин от этой курицы отрезал, как говорится в народе, царское место — огузок и сказал: «Вот, друзья, это вам на удачу» Вышли в ночное время, подошли! к району Ирбенского пролива благополучно. Шли кильватерной колонной, девятнадцать вымпелов. Связь! между кораблями поддерживалась с помощью затемненного ратьера фонарика с малорассеивающимся лучом света. В эфир не выходили. Приближались к самому ответственному квадрату. До этого другая группа кораблей уже пыталась прорваться, но не сумела, вернулась обратно. Так им было приказано: если встретите превосходящие силы противника — возвращайтесь. То же самое было сказано и нам.

Пройдя немного, впереди мы заметили несущие дозорную службу фашистские корабли. Несмотря на нашу скрытность, они обнаружили нас, видимо, с помощью радиолокационных или акустических установок. И тут же открыли огонь. Вокруг головного охотника начали падать снаряды: перелет, недолет — казалось, вот-вот попадем в вилку. Стали обходить вражеские корабли, сам открыли огонь из башенных орудий, сбрасывали глубинные бомбы — поблизости могли оказаться подводные лодки. Завязался бой. Фашистам еще помогала тяжелая береговая артиллерия. В это время подходит ко мне командир:

— Комиссар, что будем делать?!

— Давай прорываться,— говорю.

У нас на корабле уже появились раненые. Вокруг вздымались фонтаны воды. Командир дает команду: «Сигнальщик! Всем право на борт!»

Мы повернули значительно правее, к шведским берегам. Пока нас преследовали, мы покалечили и вывели из строя несколько сторожевых кораблей противника. А вышли мы из боя, потеряв лишь одного охотника и то из-за попадания береговой артиллерии. На рассвете увидели, что все остальные корабли целы, правда идут несколько разбросанно, но по сигналу снова выравниваются в кильватерную колонну...

Еще на Военном совете Василия Викторовича и командира отряда предупреждали, что с рассветом после выхода в открытое море отряд кораблей прикроет авиация, которая базировалась на Мемеле. Конечно, после тяжелой ночи ее ждали. И действительно, где-то в районе шведского острова Готланда появились два истребителя. На кораблях настроили УКВ для связи, надели шлемы с наушниками... И вдруг командир слышит разговор между летчиками: «Андрей, это не наши, давай поработаем...»

Сигнальщик дает условную ракету, но она не разгорается, отсырела за штормовую ночь. И самолеты выпустили пулеметную очередь. «Счастливая случайность,— говорил Василий Викторович,— меня немного царапнуло в правый бок, а одному матросу пробило мякоть ноги».

Истребители улетели и опять развернулись, пошлина корабли, но в это время сигнальщик, успел зарядить вторую ракету и дал ее как раз тогда, когда один из самолетов пикировал, ракета вспыхнула прямо под его носом, ослепила зеленым светом, и истребитель мгновенно отпрянул в сторону, снизился, покачал крыльями: «Извините, мол, не разобрались». Потом оба самолета «повисли» над нашими кораблями и уже не давали подойти фашистским самолетам.

— Мы не винили летчиков, понимали, что причиной случившегося были обстоятельства,— объясняет Василий Викторович. — Во-первых, уклоняясь от огня противника, мы изменили свой курс. Во-вторых, за ночь штормовой волной смыло с полубака опознавательные знаки для нашей авиации. Интенданты вместо масляной краски выдали на этот случай известку. Вот и оказалось — идем не тем курсом и крестов белых нет... Это было в дни тяжелых боев за Кенигсберг, мы торопились поддержать наши войска с моря. Подошли к Пилау, зашли в пролив Фриш-Гафен, высадили десант на косе при ожесточенном сопротивлении врага. Был у нас тяжело ранен штурман. Моряки сами рвались на берег, помогали наступающим войскам. Фашисты пытались вырваться из Пилау в открытое море, уйти, а корабли нашего отряда не выпускали их. Пришло время расплаты за пережитое, за наши потери, за погибшие корабли на первом этапе войны, за наш миноносец «Энгельс», за товарищей... Мстили за все и до конца.

Крепость Пилау пала. Помню, шли мы каналом, чтобы встать у маяка и выйти на берег, прошли мимо потопленного транспорта. На нем пытались бежать из Кенигсберга фашистские генералы, и судно было потоплено нашими кораблями. Громадное судно опустилось на грунт, а перекрестия мачт торчали над водой, как могильные кресты...

Василий Викторович положил передо мной пачку свежих фотографий, а сам встал и начал ходить по комнате. Пока он вспоминал войну, у меня возникло много вопросов, но стоило хозяину поставить точку в своем рассказе, как я понял, что все, о чем хотел спросить, касалось переживаний и эмоций не воина, а просто человека. Как солдат, он говорил только фактами, как человек, он избегал эмоций. Казалось, боль войны в нем постепенно спрессовалась, но осталась тяжелой, незарубцевавшейся раной...

Новые фотографии, так же как и множество парусников на стенах кабинета — в чеканке, дереве, репродукциях,— лежали по эту сторону войны. С хорошо отпечатанных на добротной бумаге снимков смотрели морские офицеры и среди них хозяин дома. Вот Василий Викторович в звании капитана третьего ранга, заместитель командира дивизиона, а вот он среди выпускников военной академии; а в другом снимке нетрудно угадать, что друзья позируют перед камерой вместе с Василием. Викторовичем. Стукаловым после присвоения ему звания контр-адмирала...

Наконец, когда Василий Викторович вернулся на свое место, я спросил у него:

— Которая из этих фотографий занимает особое место в вашей послевоенной жизни?

— Ее здесь нет,— сказал Василий Викторович и, полистав альбом, извлек портрет жены, Нины Федоровны.— В 1968 году вызвали меня в штаб флота и предложили послужить на Севере. Я согласился... Прихожу домой, думаю, как же мне сообщить об этом Нине Федоровне: «Не кажется ли тебе, что в уюте Москвы мы забыли моря?» — «Скажи,— говорит она,— что-нибудь случилось?» — «Предлагают на Северный флот...» — выложил начистоту я. «И что ты сказал?»— «Что посоветуюсь с тобой».— «Да не говорил ты так,— подумав, сказала она.— И хорошо, что не говорил...»

Источник: Вокруг Света, автор: Надир Сафиев


Главное за неделю