Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Первый поход

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

4.06.45г. В 13 час. 12 мин. вышли в первый поход для обеспечения хозяйственных нужд базы. Хорошая погода. Определили остаточную девиацию. Вечером встали на якорь в бухте Гроссевича


Начало


Мы все стареем год от года,
с морей уходим в города,
но чувство первого похода
не остывает никогда.

Оно и греет, и тревожит,
и успокоится не даст:
- А всё ли сделал ты?
А, может,
ты был на большее горазд?

И дело тут не в каботажном
пути по глади мелких бухт,
а в том начале,
самом важном,
что, вдруг, - захватывает дух

и вызывает удивленье
( как раньше ты не замечал?).
Вся наша жизнь - соединенье
неиссякаемых начал.

Миновали мысы Путятина, Красный Партизан, Кекурный, образованный восточным склоном одноименной горы. Потом пошли мыс Хаджи, гора Советская, мыс Мапаца, мыс Гыджу... Как все это запомнить? Как ориентироваться по береговой черте? Все-таки одно дело курсантские плаванья, когда, даже при “самостоятельном несении штурманской вахты”, за спиной кто-то стоит, а другое дело исполнение должности, когда тебя считают специалистом, советуются, верят, и весь груз ответственности лежит на тебе. Я смотрел во все глаза, вооруженные биноклем. Вот бухта Иннокентия - бухту, конечно, не видно - видны только возвышенные входные мысы. Вот бухта Андрея - там, между мысом Андрея и мысом Баклан. А вот и гора Петра.

Это хорошая гора, высокая, приметная (если, разумеется, нет тумана): вершина ее имеет вид шапки и напоминает трапецию. Склоны горы словно из меха сшиты - лесом поросли. Эту гору ни с какой другой не спутаешь. Пока гору разглядывал, открылся мыс Песчаный с одноименным маяком. Маяк высокий, в виде башенки, и рядом несколько низеньких домиков.

А время-то как бежит. Скорость хода - пустяковая, около 7,5 узлов, а время бежит быстро. Стараюсь все разглядеть (благо погода прекрасная), запомнить, по ходу дела почитать лоцию и определяться не реже, чем раз в час: хочется еще и скорость уточнить, ведь по оборотам машин ее учитываем. А дрейф? А течение? Наверное, тоже есть.

Миновали бухту Аджима, названную так потому, что в ее вершину впадает река Аджима. Это маленькая река, недоступная даже для шлюпок. А вот и мыс Крестовоздвиженский с одноименным маяком, стоящим на довольно высокой естественной каменной подушке. Этот мыс окаймляет с юга бухту Гроссевича, хранящую память о топографе П.Гроссевиче, участнике экспедиции полковника Л.А.Большева, осуществлявшем летом 1874 г. топографическую съемку западного побережья Татарского пролива. Здесь нам, по каким-то причинам, полагается остановиться. Берега бухты низкие, песчано-каменистые. Глубины в 8 кбт на NE от м. Крестовоздвиженский 10-12 метров. Грунт - галька, камень. Плохо, якорь не будет держать так, как надо. Но делать нечего, встаем на якорь. Ненадолго, рано утром двинемся дальше. На берег, в селение Гроссевичи, отправляется шлюпка во главе с помощником, а я получаю возможность “расслабиться” часов на 5 - 6. Устраиваясь на отдых, вдруг вспоминаю: холм, который возвышается на западном берегу бухты Гроссевича и может служить хорошим ориентиром для опознания бухты, называется Джари. Джари, Джари, надо запомнить...

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

5.06.45 г. Утром вышли из бухты Гроссевича. Видимость отврати- тельная, временами до нуля. Совершили просчет при выходе на рейд Единка ( на 10 минут по счислению в сплошном тумане) и выходили в точку дважды. К вечеру видимость улучшилась. В 17.43 прошли траверз маяка Золотой.


Баллада об ошибке


Просил я опыт: - Посвяти
меня в счисление пути,
я заплачу за хлопоты.
Но, только, у меня тогда -
какая всё-таки беда -
недоставало опыта.
А был туман. Какой туман!
Как беспощадный атаман
он полонил окрестности.
А нам ещё в те годы в дар
не преподнёс никто радар,
хотя он был в известности,
и плыли мы в такой район,
где берег влагой напоён,
где море сыплет изморось
и наступает на песок -
ещё волна, ещё бросок, -
утаптывая низменность...
Мне командир сказал:
- Ну, как?
Попали к чёрту под колпак?
Вот здесь-то и учение!
А как твой штурманский расчёт?
Когда он нас доволочёт
до места назначения?
- Ещё идти нам шесть минут.
И командир мой принял суд,
и лишь они отбрякали,
он, слова больше не сказав,
на " стоп" поставил телеграф
и отдал оба якоря.
- Бери шестёрку, штурманец, -
сказал он тихо, наконец, -
и направляйся к берегу.
Возьми на нас точнее румб!
Не заблудись! Давай, Колумб,
открой свою Америку!
И так я вылез на мысок.
Туман - слабей. Кругом - песок.
Кричу. Ничто не ожило.
Ни дома нет, ни дыма тут...
А уж на наш конечный пункт
нет ничего похожего!
Пришлось вернуться.
Командир
спросил: - Нашёл ориентир?
- Нет. Ничего не видится.
- Бывает. Не гаси свой пыл.
Поразмозгуй, куда приплыл
и как нам дальше двигаться...
Смолчу о том, что испытал.
Я весь наш путь пересчитал
с собой самим в сражении,
я проверял за следом след,
но всё же вытащил на свет
ошибочку в сложении...
Мы не дошли до рандеву...
И, сколько я с тех пор живу,
она во мне не выстыла.
"Семь раз отмерь, один - отрежь!"
Хоть опыт мой имеет брешь,
но в этой фразе - истина.

Средства обеспечения кораблевождения или, как их позднее стали называть, ТСН (технические средства навигации) были на “Гижиге” довольно скудны. В их ассортимент входили магнитные компасы, гирокомпас с репитерами на верхнем мостике и в рулевой рубке, лаг электромеханический и лаг буксируемый типа Черуб для малых скоростей. Последний мы ставили довольно редко и больше для проверки показаний электромеханического лага, который безбожно врал и поэтому обычно не использовался. Скорость и пройденное расстояние учитывались по оборотам машин. Для определения места пользовались пеленгаторами, радиопеленгатором и секстаном, а иногда и двумя одновременно, так как в Амурском лимане приходилось применять гониометрические сетки и определять место по двум углам. Эхолота, а тем более радиолокатора, не было и в помине, хотя на всех кораблях, получаемых в то время в Америке, были радары с круговым обзором; даже на больших охотниках стояли станции SO-13, на тральщиках SL, а на фрегатах (ЭК - эскортных кораблях) - SF.

Часто вспоминается, как мы определяли свое место в сплошном тумане, предвидя близость высокого скалистого берега. Я включал секундомер, а вахтенный офицер ( или кто-нибудь по моей просьбе) резко дергал за шнур гудка, давая единичный короткий сигнал. Я засекал время и ждал появления эхо. Если эхо приходило, скажем, через 11 секунд, то предполагалось, что до берега около одной мили. При этом ход, как правило, стопорили, и корабль находился в дрейфе. Нередко прибегали и к другим ухищрениям, например, прислушивались к шуму прибоя. В условиях хорошей видимости плавать было значительно легче, но погода нас не баловала, а заданий от начальства мы получали много, так что приходилось плавать в любую погоду. И, несмотря на то, что все мы нередко ворчали по этому поводу, ругая и погоду, и начальство, школа плаванья на этой тихоходной “Гижиге” была хорошая.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

7.06.45 г. Останавливались на рейдах Ахобе и Нахтахе.


Грустные места. Погранзаставы. Отгружали какое-то продовольствие и фураж. Погода была ветреной. Связь с берегом не простой. А в голову лезли разные мысли, в том числе и лирические: молодость есть молодость.

Побережье


Узнавать берега -
сколько таинства может быть в этом:
скалы, бухты, заливы
встают в нескончаемый строй...
Словно лица матросов
по многим неброским приметам
привлекают к себе,
призывают: - вглядись и открой...

Может быть дилетант
назовёт панораму унылой.
Для меня -
каждый выступ имеет особенный лад.
По седым берегам
нестареющей Родины милой
все моряцкие души
сыновней любовью болят.

* * *


Нам хочется ласки,
нам лирику нужно.
Суровые краски
у моря на службе.

Сплошные ухабы
разверзла водица...
Звездинку хотя бы,
чтоб не остудиться!

И если однажды
она появилась -
сочтёт её каждый
за высшую милость.

* * *


Ты для меня
на белом свете
и небо синее,
и ветер,
и солнце,
плавящее лёд...
Ты - это чувств моих полёт.
Мысль о тебе -
всегда со мною,
как шёпот ветра,
шум прибоя,
живёт, то плача, то трубя...
Люблю,
люблю,
люблю тебя.
Любил, когда была со мною,
в тебе обычное, земное,
но пусть в разлуке
слишком дальней
тебя я вижу идеальной -
и легче ждать,
и проще верить,
не изменять,
не лицемерить,
и взгляд, умеющий прощать,
всё время рядом ощущать,
чтобы всегда на белом свете
валы седые,
небо,
ветер,
тоску сметающий со дна,
объединяла б ты одна...

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

8.06.45 г. Около 16.30 пришли на конечный пункт, в бухту Терней. Зыбь и накат. Встали на рейде в 12 кабельтовых от берега ...


Бухту Терней я запомнил на всю жизнь. И думаю, из нашей команды не я один.

На переходе я изрядно устал, так как от самой Совгавани спал мало, а последние сутки, до постановки на якорь, и вообще спать не пришлось. Так что, как только мы встали на якорь, я ушел в свою каюту, залег на койку и уснул немедленно. Проснулся я от какого-то странного перемещения световых полос по переборкам каюты и ее иллюминаторам. В каюте было темно. Я с минуту еще полежал, пытаясь понять, что это за полосы, но, ничего не поняв, поднялся и посмотрел на часы. Было около восьми часов вечера. Заглянул в иллюминатор, но ничего не увидел. Через штурманскую рубку и застекленный ходовой мостик вышел на правый борт шлюпочной палубы и сразу понял, что это были за световые полосы: по темным волнам шарил луч нашего самого сильного прожектора, размещавшегося в кормовой части ботдэка. Ботдэк был заполнен народом, все стояли на правом борту и напряженно всматривались в даль. Несомненно, пока я спал, что-то произошло. Но что? Я тихонько подошел к одному из стоящих (кажется, это был Долгов) и спросил, краснея в темноте от неприличной неосведомленности: - Что случилось? - Шестерка перевернулась, - ответили мне. - Понтон спустили, пытаются спасти, кого можно, да в темноте видно плохо. Прожектор продолжал светить в сторону берега, но долгое время ничего не было видно. Наконец в луче показались понтон, заполненный людьми, и буксируемая за ним шлюпка. Они удивительно медленно приближались к борту. - Всех подобрали? - крикнул кто-то. С понтона не ответили. Он продолжал приближаться и, наконец, подошел к правому трапу, который был спущен. Люди начали подниматься на палубу. Их было много, и я не мог понять, кто из них спасатели, а кто спасенные. Лица в темноте сверху, с ботдэка, были видны плохо. Стоящие рядом произносили какие-то фамилии, обменивались тихими репликами, но я их не слышал: я смотрел как поднимались люди: одни это делали легко, другие с трудом, некоторых приходилось поддерживать. Одним из последних вышел Захарьян. Он подошел к командиру, стоявшему у трапа, и сказал: - Двоих не нашли, Ефимова и Романова.

Баллада о случае


Мне рассказывал доктор,
неистовый Сашка Крылов:
- Как волна хлестанёт -
хоть мы, вроде, и не были хлюпки -
только - вижу -
над ней силуэты знакомых голов,
и как будто бы вовсе
и не было шлюпки.

Я, конечно, не мастер,
но всё же изрядный пловец,
Выгребаю на скалы,
но силы иссякли до капли...
Ах ты, думаю, мама,
неужто приходит конец?
Быть глупее не может.
Глупей не бывает, не так ли?

Отупело сознанье,
Мне сделалось всё - всё равно.
И решил я - тонуть.
Эту слабость теперь не отмолишь!
И пошёл я ко дну.
И ногами почувствовал: дно!
Встал, а море - по грудь.
Понимаешь? По грудь мне всего лишь!

Значит, жить я обязан!
И сердцу велю: - Не скули!
Нужно выдержать бой,
ну, хотя бы, для счастья любимых.
Впереди - крутоверть
у подножья отвесной скалы...
Оглянулся назад -
вижу - рядом - Олежка Ефимов...

А прибой озверел.
Я кричу: - Не сдавайся, браток!
Руки, руки - вперёд!
Ты ладони как буферы выставь!..
Как волна хлестанёт!
И меня вдруг приподнял поток,
и понёс на скалу,
и помог зацепиться за выступ...

Как сумел я залезть
на площадку в ладонь шириной -
до сих пор не пойму.
Только тут же, ничуть не помешкав,
руку вниз опустил,
налегая на камень спиной:
- Поднимайся ко мне!
Но нигде не увидел Олежку...

Море пену трепало,
пуская по воздуху вплавь,
хищно прыгало вверх,
полосатое, словно тигрица,
и ревело во всю...
Я стоял и не чувствовал явь,
Мне казалось, что - сплю
и никак не могу пробудиться.

Доктор рассказал мне, как все произошло. Оказывается, сразу после прихода в Терней, на берег была отправлена шестерка, командиром которой был назначен Олег Ефимов, а старшиной - главный боцман, старшина 1-ой статьи Сорокин. Александр Ефимович Сорокин был очень опытным боцманом и прекрасным моряком. Он состоял на действительной военно-морской службе с 1938 года и имел от роду уже около тридцати лет. Кроме него на шлюпке находился еще один, не менее опытный, боцман - старшина 2-ой статьи Шапка Александр Абрамович, который верой и правдой служил военно-морскому флоту с 1937 года. А всего, кроме шести гребцов, на шлюпке было десять человек, доктор был десятым: он уговорил командира отпустить его на берег к пограничникам, чтобы посмотреть, как там у них дела по медицинской части.

До берега добрались благополучно, высадились, решили все необходимые вопросы, затратив на это часа полтора. Можно было возвращаться назад. С моря шла сильная зыбь, и волны накатывались на низкий берег небольшой бухты, с грохотом разбиваясь об острые скалы обрамляющих ее мысов. Отходить было трудно, требовалось умение и сноровка. Сорокин предложил Ефимову: -Товарищ лейтенант, может дадите приказание надеть спасательные пояса? Обойдемся без поясов, - ответил тот. Или мы не моряки? Выбрали момент, и с очередной откатывающей волной начали отходить. Гребли изо всех сил. Первая встречная волна окатила всех холодной водой. Продолжали неистово грести. Берег удалялся. Вторая встречная волна повторила действие первой, но менее яростно. Было чувство, что все, уже отошли, уже в море... Но тут - может быть вильнула шлюпка, может быть гребцы сбились с такта - третья встречная волна ударила в борт и в мгновение опрокинула шестерку. Все оказались в воде, даже не сразу поняв, что происходит...

С корабля внимательно следили за отходом шестерки и, увидев, что она опрокинулась, немедленно спустили на воду понтон и отправили спасательную команду под руководством лейтенанта Захарьяна. Довольно быстро подобрали пятерых, еще двое были обнаружены под опрокинутой шлюпкой: они держались за банки и дышали тем воздухом, который оставался между днищем шлюпки и водой. Шлюпку удалось перевернуть. Доктор сам выбрался на берег. Двоих, как ни искали, обнаружить не удалось.

Пограничники “обнадежили”:- Вы не ищите, завтра они сами найдутся. В пять часов утра будут вот тут... И показали место. - Это у нас уже не первый случай. И всегда их выбрасывает именно здесь...

Пограничники оказались правы. Никто из погибших не утонул. Оба они разбились на скалах.

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Гибель личного состава.

З.м. “Гижига”. 8.06 к-р БЧ-II лейтенант Ефимов Олег Александрович, кандидат ВКП(б), кр-ц Романов Иван Михайлович, беспартийный.

8 июня 1945 г.в 20 ч.08 мин. при выходе из реки Терней к борту зм “Гижига” на баре перевернуло шлюпку под управлением лейтенанта Ефимова, в результате чего утонули: лейтенант Ефимов и краснофлотец Романов.

Причины происшествия и принятые меры:

1. Личная недисциплинированность Ефимова, не выполнившего приказания командира корабля о запрещении выхода на шлюпке в штормовую погоду.

2. Случай разобран с офицерским составом зм “Гижига” и на совещании командиров и нач.ПО соединений, командиров отдельных кораблей и частей и их заместителей по политической части.

(ЦВМА, ф.307, д.24579, л.14)


Этот документ я обнаружил сравнительно недавно. Что можно сказать по его поводу? Ефимов и Романов не утонули, а разбились о скалы, но это мало существенная деталь: в конечном итоге они погибли.

Командир корабля, насколько мне известно, ничего не говорил о запрещении выхода; более того, он дал приказание возвратиться на корабль до наступления темноты. На предложение боцмана Сорокина надеть спасательные пояса Ефимов действительно отреагировал отрицательно; это, конечно, было ухарство. Но ведь никто не утонул. Я знаю, что долго думали, на кого свалить всю вину, чтобы не пострадали остальные, командир, например. И решили - на Ефимова, тем более, что он был командиром шлюпки. И был мертв.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

9.06.45г. Похороны Ефимова и Романова на мысе Первенец, у триангуляционного знака.


Первый поход и такая трагедия. Все ходили тихо. Утром высадили команду для рытья могилы. Решили хоронить их на самом высоком месте, на северном мысе, обрамляющем бухту Терней, который назывался Первенец - высокий скалистый мыс. Могилу рыли долго, долбили кирками, хотели даже взрывать грунт подрывными патронами, но обошлось. Сколотили с помощью пограничников два гроба, положили в них погибших, опустили рядом в могилу, накрыли корабельным флагом. Оркестра не было. Команда на похоронах присутствовала не полностью, не более трети, остальная оставалась на корабле. Я на похоронах не был, командир меня не отпустил. Сам он тоже остался на корабле. Похоронами руководил помощник капитан-лейтенант Иванов. Мы только смотрели с мостика в бинокли и слышали салют из винтовок, залпы которого прозвучали, когда гробы опускали в могилу. На могиле поставили сваренный из металла памятник, который с мостика было видно плохо. Но зато, рядом с могилой, стоял триангуляционный знак, прекрасно видный далеко с моря, и всякий раз, когда мы потом проходили здесь, на траверзе этого знака сигнальщики приспускали военно-морской флаг, а все свободные от вахты выходили на верхнюю палубу и безо всякой команды вставали вдоль борта.

Мыс Страшный
(Памяти лейтенанта Олега Ефимова
и краснофлотца Ивана Романова,
погибших при исполнении
служебных обязанностей
8 июня 1945 года
и похороненных на мысе Первенец,
у триангуляционного знака.)


Тот мыс называется Страшный -
на юге, у бухты Терней.
Команда из храбрых парней
с прибоем сошлась в рукопашный.
Утих побеждённый прибой,
на скалы птенцы прилетели...
Но слишком большие потери
принёс непредвиденный бой...
Навек оставляли двоих,
снабдив их гранитным уютом...
И нынче прощальным салютом
гремит им Татарский пролив.
Возможно, что к той полосе
из вас кто-нибудь устремится...
На траверзе Страшного-мыса
пусть выйдут на палубу все.

В тот же день мы вышли из бухты Терней в Советскую Гавань. Обратный путь был невеселым. Опять слева по борту проплывали бухта Аджима, мыс Песчаный с одноименным маяком...

* * *


На фоне обомшелых скал
я видел силуэт маяка.
А вечер звёзды расплескал
по глади масляного мрака,

и берег тёмной полосой
лежал, задев за день вчерашний...
Паря над узкою косой,
белела тоненькая башня.

И чем тесней сходился мрак
и полонял детали фона,
тем резче выступал маяк
на низенькой косе, у склона.

Он гордо купол поднимал
над каменистою чертою
и долго мне напоминал
тебя
открытой прямотою.

По дороге к нам забросили представителей политотдела и штаба СТОФ, которые начали вести пристальное расследование произошедшего и не без участия которых, как я понимаю, появилось приведенное выше политдонесение. Одновременно с этим от нас начали принимать первую задачу “Курса надводных кораблей” (КНК-1), без сдачи которой корабль вообще не полагалось выпускать в кампанию. Усиленно проверяли умение маневрировать для минных постановок и ходить противолодочным зигзагом. Скучать, таким образом, не пришлось, что, может быть, и лучше, поскольку настроение у всех было скверное. Задачу мы сдали и упражнения все выполнили: сказался опыт личного состава.

В четверг, 14 июня, днем мы пришли в Совгавань. Мой самый первый самостоятельный поход был закончен, но, конечно, не так, как бы мне хотелось.

Возвращение


Вот и снова заходим
в родные пенаты,
проявляясь в тумане,
как путник во ржи.
Ничего, что в походе
мы были помяты,
всё же нам удалось
одолеть рубежи.

Над песчаной косой,
над водою рябою
то пикируют чайки,
то - снова - парят...
Возвращаемся с моря,
как будто из боя,
с осмысленьем побед
и с печалью утрат...


В штурманской рубке

Вперед
Содержание
Назад


Главное за неделю