Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,64% (49)
Жилищная субсидия
    18,18% (14)
Военная ипотека
    18,18% (14)

Поиск на сайте

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

«Гатчинский капрал»... Так называли императора Павла I. Любил он до самозабвения солдатскую мушт­ру, выровненные по шнурку сапоги, усы и кивера. Даже деревья и кустарник в парке приказывал импе­ратор высаживать строгими рядами и подстригать только по шнурку.

И вся эта строгость, доведенная до глупости и са­модурства, породила скуку невероятную.

Скучными были серые, хмурые дворцы и дома, парковые аллеи и газоны.

Может быть, поэтому даже сегодня, через много лет, царский дворец в Гатчине кажется таким стро­гим, хмурым и даже скучным.

Напротив царского дворца - тяжелое, угрюмое здаиие — казармы кирасирского полка. На площади, пе­ред дворцом — бронзовая, позеленевшая от времени скульптура Павла. Император стоит спиной к кира­сирским казармам, спиной к дороге, словно продол­жая наблюдать за маршем солдат на плацу и досадуя, что кирасиры уже никогда более не явятся его взору...

В здании кирасирских казарм размещается сегодня. Центральный архив Военно-Морского Флота.

За толстыми стенами бывшей казармы хранится огромное количество бесценных документов. Они-то и составляют историю нашего флота.

...Полковник — начальник архива — долго и внимательно рассматривает мои документы. Потом меня ве­дут длинными коридорами в читальный зал. Сотруд­ница архива несколько раз просматривает мою заявку, На ее лице не прочтешь ничего. Не понять: не то оно сердито, не то просто сосредоточенно.

Потом женщина говорит:

— Поищем... Подождите...— и уходит в хранилище Туда посторонним вход строго воспрещен.

Стены хранилищ уставлены стеллажами с полка­ми. На полках — картонные коробки. И в каждой такой коробке — я знаю — несколько папок с бумагами.

Каких только нет бумаг в этих папках: листы бе­лые и синие, тонкие папиросные и толстые ватманы, перепечатанные на машинке и переписанные от руки старательными писарями.

И на каждом листе — своя история и своя судьба Сколько хранится здесь еще не разысканных судеб, не разгаданных историй! Сколько биографий, сколько подвигов!

А я ищу только одну биографию, одну судьбу. И не знаю, найду ли. Ведь могут же мне сказать сейчас, что ничего не сохранилось, была война, блокада - разве до бумажек было тогда! Гибли люди, целые го­рода, а что там канцелярская бумажка!

Жду и волнуюсь. И сказать по правде, ни на что хорошее уже почти и не надеюсь.

Да и что могут найти сейчас? Упоминание Алиева в каких-нибудь списках по флоту, письмо, в котором говорится о его прибытии в часть, или приказ коман­дующего флотом об исключении его из списков лич­ного состава Военно-Воздушных Сил?

Мои размышления прерывает сотрудница архива. Она входит в комнату и кладет передо мной серую папку:

— Вот, взгляните... Кажется, то, что вы ищете... Я беру папку в руки и читаю на серой обложке:

«Личное дело лейтенанта Алиева Гусейна Бала оглы, летчика...»

Личное дело..; Вся жизнь в этой серой папке! Осто­рожно открываю обложку. И прямо на меня смотрит с фотографии юноша в полосатой матросской тель­няшке, с полосатым воротничком. Гусейн Алиев...

Таким он был в Военно-Морском училище, когда заполнялось на него личное дело. Открытый лоб, очень выразительные губы и большие, немного грустные глаза.

Глаза смотрят прямо на меня, смотрят вопроси­тельно...

Сколько лет не открывалась эта серая папка, сколь­ко лет Гусейн Алиев не смотрел вот так в глаза людям?

«Здравствуй, лейтенант, — говорю я про себя, — здравствуй, Гусейн! Вот мы и познакомились... Как хорошо, что бережливые люди сохранили твое личное дело. В анкетах ты отвечаешь на десятки вопросов, из которых складывалась твоя жизнь.

А я хочу знать о тебе как можно больше. Я дол­жен рассказать о тебе людям. Только вот почему у тебя в глазах грустинка? Может быть, в тот день, когда училищный фотограф делал снимок, ты вспом­нил о доме, о любимой девушке, или были у тебя какие-нибудь неприятности?»

Кто ответит мне на этот вопрос? Наверное, никто... Так по крайней мере думал я в те минуты.

Позже, у родных и товарищей Гусейна, я разыскал еще около десятка разных его фотографий. Но ни на одной из них Гусейн не был так печален, как на той, что хранится в архиве, в его личном деле, на обложке которого написано: «Погиб под Ленинградом 18 июля 1941 года...»

Многие документы в этой папке заполнены рукой самого Алиева — автобиография, анкеты...

Листаю пожелтевшие от времени страницы:

«Алиев Гусейн Бала оглы... Родился в селении Пиршаги Маштагинского района 25 ноября 1918 года... Отец — крестьянин, бедняк, потом — служащий... Мать — домашняя хозяйка...»

«...Родился в 1918-м...»

Значит, погиб Гусейн 23 лет и провоевал всего 27 дней войны, самых тяжелых и суровых.

Семья была большой — пять дочерей и три сына, Гусейн — средний.

Анкета как анкета, как сотни других анкет. Стро­гие вопросы и лаконичные ответы: «...Нет».,. «Не со­стоял»... «Не привлекался»... «Не имею...»

Учился в 39-й начальной школе города Баку, по улице Мельничной, в доме № 8. Потом учился в ФЗУ «Красный кузнец».

Потом Бакинский аэроклуб, а потом и Военно-Мор­ское Авиационное училище в городе Ейске.

«Аттестация на курсанта Алиева... Идеологически выдержан. Общее и политическое развитие хорошее. Принимает активное участие в общественной жизни. Среди товарищей пользуется хорошим авторитетом. На материальной части работает аккуратно, старатель­но и внимательно. Организаторские способности хоро­шие. По теории полета имеет отличную оценку. Лет­ная успеваемость хорошая. Летает дисциплинированно, в воздухе внимателен. По воздушной стрельбе и штур­манской подготовке имеет хорошие оценки. Воздуш­ные стрельбы с самолета по конусу выполнил посред­ственно. Физически развит хорошо. Имеет особую склонность и любовь к теории авиации. Вывод: мо­жет быть использован командиром звена в истре­бительной авиации. Достоин присвоения военного зва­ния «лейтенант».

Что ж, аттестация, можно сказать, блестящая. При всей ее уставной лаконичности она весьма выра­зительна, так же, как и характеристика:

«...Комсомолец Алиев все поручения организа­ции выполняет добросовестно. Работал членом прези­диума. Работу любит. Взысканий не имеет. В кругу товарищей вежлив, общителен, пользуется автори­тетом...»

Все очень хорошо. Только вот «...воздушные стрельбы выполнил посредственно...» Немного обидно за Гусейна. Правда, в карточке успеваемости этой оценки нет. Алиев исправил ее на государственных экзаменах. Исправил и позже, в воздушном бою. И уже не в учебном, а самом настоящем. В первые же ми­нуты он сбил фашистский «юнкере», но об этом не­сколько позже...

Читаю документы и иснытываю два чувства. С од­ной стороны, рад за Гусейна, вижу в нем че­ловека серьезного, очень положительного и скром­ного.

А с другой стороны, хочется узнать о нем что-то еще. Какие-то его «грехи», что ли... Для чего? Хочет­ся, чтобы был он не «прилизанным» и «идеальным» героем, чтобы был он человеком, как и все люди — со своими слабостями и промахами.

Были грехи и у Гусейна Алиева. Кроме посредст­венной оценки по воздушным стрельбам... Я нашел упоминание о них в карточке взысканий и поощре­ний: «...Пять суток неувольнения в город за непри­ветствие дежурного командира...» Вот и все. Все «грехи»...

Перелистываю еще одну страницу: «...Справка врачебно-летной комиссии...»

«...Курсант Алиев страдает дальтонизмом, имеет цветослепоту на красно-зеленый цвет...»

Дальтонизм? Это было неожиданно и страшно. От этих строгих и жестоких слов летная работа для Гусейна становилась невозможной, а давняя мечта неосуществимой.

Как рассказать о том, сколь серьезно это для лет­чика «страдать дальтонизмом»? Это значит плохо или совсем не различать красного и зеленого цве­тов.

В наши дни человеку, страдающему таким заболе­ванием, не выдадут прав даже на управление мото­циклом...

Гусейн Алиев пришел в Военное училище после аэроклуба. В Бакинском аэроклубе он получил звание инструктора-летчика. Летал сам и учил других. Как же могло случится, что в училище вдруг обнаружился этот страшный недостаток, из-за которого перечерки­валось все?

Это были тяжелые для Гусейиа дни. Послож­нее любых самых сложных полетов, воздушных стрельб и наказания за неприветствие дежурного командира...

Представляю себе его состояние, когда не хочется ни пить, ни есть, ни говорить с товарищами, ни тем более выслушивать их неумелые утешения. А в го­лове только одна мысль, один вопрос: как жить даль­ше? Что делать без неба и самолетов, если об этом мечталось с самого детства?

А в этот день нужно со всеми вместе идти к фото­графу. Нужно сниматься для личного дела...

Может быть, теперь ему уже и не надо заполнять личное дело? Лучше собирать вещи и прощаться с ребятами?

Но лейтенант Петров, тот самый, который позже подписывал аттестацию, говорит строго:

— Курсант Алиев! Идите фотографироваться! И курсант Алиев, подчиняясь уставу, отвечает:

— Есть фотографироваться! — и понуро идет за ребятами.

А потом появляется эта фотография — грустинка в глазах и на губах застывший вопрос: «Что же дальше?..»

А дальше в медицинскую справку вносится припи­ска: «...Учитывая отличную летную характеристику за весь процесс летной учебы на самолетах разных типов, в том числе и при ночных полетах, комиссия не ограничивает к несению летной службы...»

Где, интересно, теперь председатель врачебно-летной комиссии, военврач второго ранга Тотров? Где теперь летчик-инструктор Петров? Знаете ли вы, какое великое дело сделали? Знаете ли вы, что своим решением не погасили, а, наоборот, усилили ту искорку, которая потом привела Гусейна Алиева к подвигу?

И еще одна страница в личном деле — наградной лист. Это как бы итог всей жизни, с самого далекого детства. За наградным листом — всего одна запись, которой и заканчивается личное дело: «...Исключен из списков Военно-Воздушных Сил Краснознаменного Балтийского флота 19 июля 1941 года...»

Но это позже... А раньше — наградной лист:

«...Лейтенант Алиев имеет 49 боевых вылетов. Бое­вые задания выполнял отлично. 18 июля 1941 года, возвращаясь с боевого задания, вступил в бой с тремя «юнкерсами-88», в бою был смертельно ранен (в кабине разорвался снаряд, нанеся до 30 осколочных ранений). Продолжая бой, товарищ Алиев сбил два «юнкерса-88», и только одному фашистскому стервят­нику удалось уйти. Истекая кровью, не теряя мужества, совершил блестящую посадку на свою террито­рию. Самолет был спасен.

Товарищ Алиев через 20 минут после посадки умер.

17 июля 1941 года вылетал на штурмовку мотомех-частей противника. Несмотря на сильный зенитный огонь, задание командования выполнил отлично, унич­тожив три автомашины с живой силой противника, 10 мотоциклов и один танк.

Достоин представления к высшей правительствен­ной награде — ордену Ленина.

Командир 61-й авиабригады полковник
Морозов

Военный комиссар бригады полковой
комиссар Бессонов

Заключение вышестоящих начальников


Достоин правительственной награды — ордена Ленина.

Командующий ВВС КБФ
генерал-майор Самохин

Военный комиссар ВВС КБФ
бригадный комиссар Пурник

Заключение Военного Совета флота


За отличное выполнение боевого задания командо­вания по разгрому германского фашизма — несмотря на смертельное ранение, проявил исключительное муже­ство и бесстрашие — Военный Совет флота ходатай­ствует перед Правительством Союза ССР о награжде­нии лейтенанта Алиева Гусейна Бала оглы орденом Ленина.

Командующий КБФ
вице-адмирал Трибуц

Член Военного Совета КБФ
дивизионный комиссар Смирнов

Член Военного Совета КБФ
дивизионный комиссар Вербицкий...


...Вот, пожалуй, и все, что хранится в личном деле лейтенанта Алиева. Прежде чем закрыть это дело, я еще раз смотрю на фотографию юноши в полосатой матросской тельняшке и задаю себе вопрос: «Как могло быть? Как объяснить это?»

Трудно понять и до конца разгадать секрет этого необыкновенного, почти необъяснимого подвига, который совершил Алиев (как утверждают медики) в cостоянии, близком к состоянию клинической смерти

Разорвавшийся в кабине истребителя вражеский снаряд нанес ему 36 осколочных ранений. Больше половины осколков попало в область сердца и само сердце. Медицина не знает случаев, когда при подобном ранении человек продолжает жить, продолжает координировать свои действия.

Но мы знаем — так было.

Как рассказать о подвиге? Какими приборами измерить его глубину, его значимость? Нет таких приборов, да и никогда не будет, наверное.

И нужно ли вообще сравнивать подвиги, взвешивать их?

Да, герой тот, кто направляет горящую машину в колонну вражеских бензовозов! Да, герой тот, кто уми­рая соединяет своим телом прерванную линию связи кто бросается на амбразуру дота, кто пускает под откос вражеские эшелоны...

А разве ленинградский мальчишка, бесстрашно де-журивший на крыше и сбрасывавший с нее «зажигалки», не герой? Разве девчонка, спасшая во время пожара маленьких детей, не героиня?

Подвиг — это моральная готовность предстать перед судом своей чести в секунду смертельной опасности. И это дано каждому.

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю