Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,64% (49)
Жилищная субсидия
    18,18% (14)
Военная ипотека
    18,18% (14)

Поиск на сайте

Степан Карлович Джевецкий

Я упомянул в предыдущем очерке фамилию С. К. Джевецкого. Это был талантливейший инженер-изобретатель, с которым я был дружен с 1886 г. по день его смерти в апреле 1938 г., т. е. 52 года, знал же я его с ноября 1878 г., т. е. почти 60 лет.

В ноябре 1878 г., в возрасте 15 лет, будучи воспитанником Морского учи­лища, прочел я в газете, что в IV (военно-морском) отделе Русского техничес­кого общества инженер Карышев будет делать доклад о подводном плавании и своем проекте подводной лодки. День был субботний, т. е. вечер у меня свободный, и я решил идти прослушать этот доклад, справедливо считая, что мундир Морского училища откроет мне доступ.

Входной платы, как с не члена Общества, с меня не взяли и предложили мне подождать начала заседания в библиотеке, где на громадном столе было разложено более сотни всевозможных иностранных технических журналов.

Вошел в зал библиотеки, вижу — сидит знаменитый полный адмирал, гене­рал-адъютант, георгиевский кавалер Григорий Иванович Бутаков.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите остаться.

— Конечно, оставайтесь. Английский язык знаете?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, знаю, учился ему еще до по­ступления в Морское училище.

— Вон, видите, лежит в зеленой обложке журнал «Engineering», садитесь и проч­тите в нем статью о строящейся в Англии императорской яхте «Ливадия».

Я сел и последовал совету адмирала, а так как заседание началось минут через сорок, то я успел прочесть указанную статью целиком раньше начала заседания.

Адмирал, заметив, что я статью прочел, подзывает меня и спрашивает:

— Что вы об этом думаете?

— Я жил одно время в Севастополе, мои родители были знакомы с лейте­нантом Кузиным, который плавал на поповке «Новгород» (1); он при мне расска­зывал моему отцу, что даже при сильной волне поповку не качает, а волна перекатывается по палубе. Думаю, что и яхту «Ливадия» качать не будет, что и требуется.

— Ваша фамилия?

— Крылов, ваше высокопревосходительство.

— Вишь, какой молодец.

— Рад стараться, выше высокопревосходительство.

Это ласковое обращение знаменитого адмирала мне целиком врезалось в па­мять.

Адмирал Григорий Иванович Бутаков скончался летом 1882 г. Я иногда за­ходил на интересные доклады в Техническое общество и всякий раз заставал адмирала в библиотеке; он запомнил мою фамилию, здоровался:

— Здравствуйте, Крылов, прочтите в таком-то журнале такую-то статью — очень интересная.

Адмирал Г. И. Бутаков пользовался во флоте особенным уважением и ог­ромной популярностью.

Адмирал Бутаков командовал броненосною эскадрою Балтийского моря около 15 лет, по справедливости считался учителем флота, и всякий, кому приходи­лось плавать в его эскадре, гордился этим...

Доклад Карышева был изложен блестяще, мне все было совершенно понят­но и казалось удобоисполнимым. Но затем в 1905 г. я состоял в экспертной комиссии Комитета по усилению флота на добровольные пожертвования вместе с корабельным инженером И. Г. Бубновым и капитаном 2-го ранга М. Н. Бек­лемишевым, по проекту которых была построена подводная лодка «Дельфин», проходившая в то время приемные испытания.

Карышев вновь представил проект, составленный им 27 лет назад и казав­шийся мне столь интересным, когда мне было 15 лет.

Теперь мне было 42 года, я имел серьезный теоретический и практический опыт, и наша комиссия признала полную практическую непригодность проекта Карышева и необоснованную фантастичность как этого, так и многих других его предложений.

Однако вернусь к заседанию Технического общества в 1878 г. После док­лада были прения; выступил живой, небольшого роста, молодой человек, быст-ро начертивший на доске продольный разрез подводной лодки с винтовым дви­гателем, приводимым во вращение ногами единственного человека, составлявше­го весь экипаж лодки, и рассказал, что эта лодка им построена, он на ней плавал по одесской гавани и по одесскому, рейду и в присутствии главного команди­ра Черноморского флота адмирала Аркаса взорвал специальной миной постав­ленную на якоря баржу.

Это был инженер Степан Карлович Джевецкий. Я его встречал затем мно­го раз в Техническом обществе, но знаком с ним не был.

В январе 1886 г. в залах так называемого Соляного городка Техническим обществом была устроена первая электротехническая выставка. На этой вы­ставке участвовало и Главное гидрографическое управление, выставив последний образец компаса де Колонга с новым дефлектором и девиационными прибора­ми; мне было поручено присутствовать по вечерам при этих экспонатах и давать объяснения.

На выставке участвовала также парижская фирма «Breguet», в числе экспо­натов которой особенно выделялись по тщательности исполнения и чистоте отделки два прибора, изобретенные адмиралом французского флота Фурнье, — дромоскоп и дефлектор, относившийся к компасному делу. Эти приборы при­влекли внимание управляющего Морским министерством адмирала И. А. Шес-такова, и Главным гидрографическим управлением было поручено исследовать эти приборы, для чего и была назначена комиссия под председательством И. П. де Колонга, взявшего себе в помощь лейтенанта Н. М. Яковлева и меня. Оказалось, что дромоскоп воспроизводит не точную, а приближенную формулу девиации и для решения обратной задачи, т. е. определения возмущающих сил по наблюдениям девиации и силы, непригоден, ибо дает значительные ошибки.

Дефлектор Фурнье был предназначен для измерения только горизонтальных сил и был основан на правильном принципе, но в его устройстве было слу­чайно сделано крупное упущение, требовавшее устранения; кроме того, прибор не был уравновешен. Однако и после этих переделок дефлектор Фурнье во всех отношениях уступал бы дефлектору де Колонга.

Что касается дромоскопа, то в Главном гидрографическом управлении был один экземпляр дромоскопа Паугера, воспроизводивший точную формулу деви­ации, дававший точное решение только прямой задачи, т. е. вычисления девиа­ции по известным ее коэффициентам (возмущающим силам).

И. П. де Колонг поручил мне составить описание приборов Фурнье, их точ­ную, а не приближенную теорию, изложить произведенное исследование и ре­зультаты его. Эта работа была затем напечатана в «Морском сборнике».

В мае выставка заканчивалась, была образована комиссия экспертов Техни­ческого общества, а так как приборы Колонга были вне конкурса, то и я был включен в эту комиссию. Вошел в нее и Джевецкий, здесь мы и познакоми­лись; хотя Джевецкий был старше меня на 20 лет, наше знакомство, перейдя затем в дружбу, продолжалось 52 года.

После моего доклада в экспертной комиссии о произведенном исследовании приборов Фурнье Джевецкий заявил, что им еще в 1873 г., после всемирной выставки в Вене, был построен по заказу Морского ведомства «автоматичес­кий прокладчик» и в него как необходимый элемент включен дромоскоп, авто­матически исправляющий показания компаса, что в 1876 г. этот прибор был отправлен на всемирную выставку в Филадельфию (США); где он теперь на­ходится — ему, Джевецкому, неизвестно.

Я доложил об этом начальнику Главного гидрографического управления, а так­же о проявленном адмиралом Шестаковым интересе к такого рода прибору. Мне немедленно было оказано полное содействие, и на основании документов уста­новлено, что прибор Джевецкого сдан на хранение в Морской музей; здесь я его и нашел упакованным в ящики, стоящие в недоступном для публики отде­лении музея. Мне было поручено эти ящики распаковать и собрать прибор. Оказалось, что этот весьма сложный аппарат, работы знаменитого Брауера, впол­не исправен, лишь утеряно несколько второстепенных частей, вскоре восстанов­ленных Петербургским отделением фирмы «Брегэ». В состав прибора действи­тельно входил дромоскоп, воспроизводящий точную формулу девиации.

Кроме Джевецкого, я тогда же познакомился с инженером Дюфлоном, пред­ставителем фирмы «Брегэ», весьма симпатичным швейцарцем, приятелем Дже­вецкого.

Джевецкий пригласил меня бывать у него запросто по вечерам и иногда приглашал позавтракать вместе с Дюфлоном. Занимал Джевецкий роскошную квартиру в доме 6 по Адмиралтейской набережной, совершенно своеобразно меблированнную. По вечерам обычными гостями Джевецкого были: братья Павел и Петр Соломоновичи Мартыновы, Дюфлон, ботаник профессор Пуаро, иногда заходил живший в том же доме К. Е. Маковский и кавалергард, претендент на сербский престол кн. Карагеоргиевич, ранее служивший во французском ино­странном легионе, в который принимали всякого годного к военной службе, не спрашивая никаких документов о личности, а довольствуясь тем nom de guerre (2), под которым поступающий желал числиться.

Разговоры шли по преимуществу на научные или на технические темы, не касаясь ни карт, ни городских слухов, ни сплетен.

Не раз заходила речь о полете аэропланов, автором впоследствии оправдавшей­ся теории которого был Джевецкий, в этом смысле являющийся «дедушкой современных самолетов».

Джевецкий изложил свою теорию в обстоятельном докладе Техническому обществу, прочитанном в апреле 1884 г. и напечатанном в записках Общества под заглавием «Аэропланы в природе, опыт теории полета». Он был удивлен, когда я принес ему номер «Кронштадтского вестника», где было кратко, вполне ясно и точно приведено содержание доклада и сформулированы в виде теорем основные выводы. Еще более его удивило, когда я сказал, что эта статья была написана мною, тогда гардемарином, а потому и помещена без подписи.

Зашла как-то речь о воздушном змее. Джевецкий выразил пожелание иметь полную теорию змея с учетом давления ветра не только на самый змей, но и на нить, ибо при длине нити около 1000 и более метров этою силою нельзя пренебрегать по сравнению с давлением ветра на самый змей. Он сам пытался составить такую теорию, но встретил ряд математических затруднений, в осо­бенности в интегрировании уравнений, к которым задача приводится.

Дня через три или четыре я принес ему решение этой задачи как точное при простейшем предположении о постоянстве силы ветра по всей высоте, а так­же наметку приближенного решения. Изложено это решение было на фран­цузском языке.

Подобный этому вопрос имеет место и в морском деле — это о постановке минного заграждения на течении; очевидно, что течение, действуя на мину и на минреп, заставляет мину погружаться более чем на ту глубину, на которую она бы стала при отсутствии течения. Когда я заведовал Опытовым бассейном, главный инспектор минного дела контр-адмирал Лощинский предложил мне решить этот вопрос. Мое решение было помещено в «Записках по минному делу» за 1907 г. и имело чисто теоретический характер (3). Дальше я этим во­просом не занимался. Много лет спустя я случайно нашел, что совершенно подобное решение было дано профессором Казанского университета А. Попо­вым и помещено в «Записках Академии наук» в конце 60-х годов.

Из рассказов самого Джевецкого, его друзей и проживавшего в Москве заводчика Гужона я узнал некоторые характерные подробности о юности и мо­лодых годах жизни Джевецкого. Его родители были знатные, древнего рода поля­ки, владевшие большими поместьями в Волынской губернии, обширным, спус­кавшимся к самому морю участком земли в Одессе (у Малого фонтана), с роскошной на нем дачей и фруктовым садом, домами в Варшаве и пр. Родители его большей частью жили в Париже, где он и воспитывался на дому. Для завершения об­разования в одном из высших учебных заведений надо было иметь звание бакалавра, соответствующее нашему аттестату зрелости.

Для подготовки к экзаменам на это звание его поместили в один из луч­ших лицеев Парижа (Lycee St. Barbe), содержимый иезуитами, но чисто граж­данский, а не семинарско-духовный, в старший класс.

Гужон и Дюфлон уверяли, что, будучи в лицее, он был зачинщиком всяко­го рода шалостей, устраиваемых учениками отцам иезуитам; этого Джевецкий не отрицал, но не сознавался в том, что когда он попадался, то отцы иезуиты его пороли или лупили батогами жесточайшим образом. Я, вспоминая много позднейшую систему Ж. Руа, больше придавал веры словам Гужона, нежели отрицаниям Джевецкого.

Экзамен на бакалавра производился профессорами университета в большом университетском зале, причем профессора сидели в ряд за длинным столом, и кандидат, ответив одному профессору и получив его отметку в аттестате, переходил к следующему. Если какой-либо ответ был неудовлетворительный, то экзамен этому кандидату прекращался, и он аттестата не получал; если же он у всех выдерживал, то последний экзаменатор вписывал свою отметку, скреп­ляя ее своею подписью, и выдавал аттестат. Это была своего рода «конвейер­ная система», упрощавшая и ускорявшая экзаменационную процедуру, на кото­рую в Париже тогда являлось 2500-3000 кандидатов.

Джевецкий по всем предметам получил высшую отметку 20 — случай поч­ти небывалый.

Не успел он предъявить своего аттестата директору лицея, рассчитывая за­служить его похвалу, как директор приказал вызвать родителей Джевецкого и посоветовал им немедленно взять их сына из лицея, мотивируя это требование тем, что их сын Стефан, отличаясь необыкновенными способностями, ничего весь год не делал, а выдержал первым; этим он может оказать вредное влияние на других, такими способностями не одаренных, они захотят ему подражать, и вся школа будет испорчена.

— Если бы Стефан экзамен не выдержал или выдержал в числе послед­них, я бы его оставил на второй год, а так я прошу его взять, иначе я буду вынужден его исключить с соответствующей пометкой в аттестате, что может ему повредить.

Таким образом, С. К. Джевецкий в специально математический класс не по­пал и поступил в Ecole centrale des Arts et des Metiers — Центральное ин­женерное училище, соответствующее нашему Технологическому институту. В чис­ле его товарищей был Эйфель, впоследствии столь знаменитый как своей баш­ней, так и контрактом, по которому он сумел безгрешно, как это признал суд, получить 33 000 000 франков от Общества Панамского канала. После этого Эйфель стал заниматься аэродинамическими исследованиями и, ценя способнос­ти и познания Джевецкого, построил свою ставшую известной аэродинамичес­кую лабораторию дверь в дверь с парижской виллой Джевецкого, зная, что он даром получит талантливейшего консультанта и сотрудника.

По окончании Центрального инженерного училища Джевецкий, получая от своих родителей солидное обеспечение, не прожигал жизнь в праздности, а прилагал свои способности к изобретению разного рода механизмов и при­боров, на осуществление которых он и тратил значительные средства. Впослед­ствии мне пришлось работать с ним, и я увидел, что хотя он и брал иногда на свои изобретения патенты, но его интересовала не столько нажива и эксплуа­тация патентов, сколько самый процесс изобретения, получение изящных кине­матических комбинаций и преодоление встречающихся трудностей. Лишь пере­валив за 55 лет, после того как волынские леса были им вырублены и про­житы, он вновь начал пользоваться своими изобретениями, как о том сказано ниже.

В указанный же период примером его изобретений служит прибор для чер­чения конических сечений, параболический регулятор, разного рода кинематичес­кие передачи и пр.

В 1873 г. в Вене была Всемирная выставка; на этой выставке Джевецкий занял целый стенд своими приборами. В Вене в то время проживал его весь­ма богатый дядюшка. Так как венки весьма красивы, то Джевецкий быстро истратил всю полученную от родителей для участия в выставке субсидию. Обратился он к дядюшке, который оказался прижимистым: «Твои изобретения, может быть, и остроумны, но они тебе ничего не дают. Когда ты мне пока­жешь, что они серьезно оценены, и ты получишь солидное положение, то я тебе подарю 20 000 гульденов (около 20 000 рублей по тогдашнему курсу), а до того и крейцера не дам».

С начала 60-х годов и до польского восстания 1863 г. брат царя Алексан­дра II Константин Николаевич был наместником Царства Польского. При нем был целый придворный штат и множество молодых адъютантов из аристокра­тических фамилий. Джевецкому было тогда 18-20 лет.

Остроумный, изящный, прекрасно образованный, почти француз, вхожий в выс­шее общество Варшавы, он вел компанию с этими адъютантами и дружил с ни­ми. Приехал великий князь Константин на Венскую выставку в сопровожде­нии некоторых из своих адъютантов. Джевецкий возобновил старые знакомства.

При осмотре выставки приятели Джевецкого и привели Константина к стен­ду Джевецкого, который умело показал свои изобретения и, кроме того, пред­ставил великолепно исполненные чертежи нового своего изобретения автомати­ческого прокладчика, который, будучи присоединен к компасу и лагу, чертит на карте путь корабля. Генерал-адмирал Константин заинтересовался проектом: «Приезжай в Петербург, я тебя назначаю совещательным членом Техническо­го комитета с окладом 500 рублей в месяц, составь смету, необходимая сумма будет тебе ассигнована — осуществляй свое изобретение».

В тот же день дядюшке пришлось выложить 20 000 гульденов.

Переехал Джевецкий в Петербург, обратился к знаменитому Брауэру, меха­нику Пулковской обсерватории, имевшему в то время и свою мастерскую на Васильевском острове близ Горного института. Брауэр и начал осуществлять прибор Джевецкого, забывая о том, что это прибор не астрономический, а на­вигационный, и что здесь астрономическая точность излишня.

Надо помнить, что в то время не существовало даже простого электродви­гателя, для движения служил мощный часовой механизм, компас же и лаг слу­жили как бы регуляторами, действуя через «следящие системы», поворачивая на требуемый курс «карточный стол» диаметром в 8 футов (2,40 м) и переме­щая по нему карту пропорционально ходу корабля. Прибор получился весьма громоздкий и сложный. Испытания его на лодке «Отлив» не были удачны из-за погрешностей лага и должны были быть продолжены после того, как при­бор будет возвращен с Филадельфийской выставки.

Но тут весною 1877 г. возникла турецкая война. Джевецкий поступил во­лонтером во флот, был зачислен на пароход «Веста», которым командовал ка­питан 2-го ранга Н. М. Баранов, участвовал в бою «Весты» 11 июля (ст. ст.) 1877 г. с турецким броненосцем. В этом бою «Веста» потеряла половину своего личного состава убитыми и ранеными, бой этот был приравнен к бою «Мерку­рия». Джевецкий как рядовой был награжден солдатским георгиевским крес­том, который он и носил на своем штатском сюртуке в исключительно тор­жественных случаях.

После боя «Весты» Джевецкий занялся постройкой своей малой подводной лодки, о которой упомянуто выше. По непростительной небрежности вахтенно­го начальника яхты «Эреклик» с Джевецким приключился инцидент, едва не стоивший ему жизни.

Маневрируя по одесской гавани, Джевецкий решил пронырнуть под «Эрек-ликом». Пристал к трапу, вышел на палубу, спросил у вахтенного начальника, сколько воды под килем, получил ответ, что более 10 футов, а так как наи­большая высота его лодки была 6 футов, то он решил, что под килем яхты он свободно может пройти.

Отошел от борта, занял место на траверзе яхты, опустил свой перископик элементарно простого устройства и пошел, работая ногами. Подошел под «Эрек­лик» и застрял — воды под килем не оказалось и пяти футов. Голова сидя­щего в лодке была в обыкновенном стеклянном колпаке, причем предохране­нием служил простой крест из 6-миллиметровой железной проволоки. Перед этим колпаком в расстоянии меньше двух футов виднелся фальшкиль «Эрек-лика». Джевецкий дал задний ход, сообщив передвижным грузом наибольший возможный дифферент на нос, продвинулся фута на два и опять застрял — рымы (кольца), служащие для подъема лодки из воды, задевали за фальшкиль и не пускали лодку назад.

Положение было крайне опасное, запас воздуха был на 20 минут. Джевец­кий потом рассказал, что он перестал работать ногами и, чтобы себя подбод-рить и собраться с мыслями, громко сказал: «Voyons, ne perdons pas la tete!» (ну, не терять головы!) и решил непрерывно работать на задний ход.

На его счастье прошел мимо буксирный пароход, развел волну. «Эреклик» несколько качнуло, и подводная лодка вынырнула из-под киля.

Он пристал к трапу, вышел на палубу и пошел к командиру яхты. Коман­дир тотчас же вышел наверх и приказал бросить лот. Оказалось, что под килем не 10 футов, а меньше 5.

Командир стал извиняться, а затем с яростью стал орать на вахтенного на­чальника и отпускать в «третьем лице» такие комплименты, которых Джевец­кий не слыхивал.

Лодкой Джевецкого заинтересовалось не Морское, а Военно-инженерное ведом­ство как средством обороны приморских крепостей. Джевецкому было предло­жено привезти свою лодку в Петербург и показать ее Инженерному ведомству.

Лодка была одобрена, размеры ее несколько увеличены, так, чтобы в ней, кроме командира, помещалось еще два человека в качестве движущей силы. О такой лодке и шла речь в заметке о П. А. Титове.

1 марта 1881 г. Александр II был убит, воцарился Александр III. Ему было доложено о лодке Джевецкого. Он пожелал ее видеть, было приказано привез­ти лодку в Гатчину и спустить в отличающееся прозрачностью воды Сереб­ряное озеро, и назначен день показа лодки царю. Джевецкий несколько дней бороздил по озеру, изучая царскую пристань и как к ней ловчее пристать. Зная, что Александр III неразлучен с царицей Марией Федоровной, Джевецкий зака­зал букет самых великолепных орхидей — любимых цветов царицы. Настал день испытаний. Царь и царица сели в шлюпку, на которой и вышли на сере­дину озера, а Джевецкий, пользуясь прозрачностью воды, маневрировал около этой шлюпки, иногда проходя под нею.

Наконец шлюпка подошла к пристани, царь и царица вышли и остались на пристани. Джевецкий с ловкостью пристал, открыл горловину, вышел на при­стань, преклонил колено и подал царице великолепный букет орхидей, сказав: «C'est le tribut de Neptune a Votre Majeste» (это дань Нептуна вашему вели­честву).

Царица пришла в восторг, рассыпалась в комплиментах; царь остался очень доволен, благодарил Джевецкого и приказал дежурному генерал-адъютанту расска­зать об этих опытах военному министру П. С. Ваковскому, чтобы он озаботил­ся возможно спешной постройкой 50 лодок, с уплатой Джевецкому 100 000 руб. (4)

Меньше чем через год лодки были построены и приняты Инженерным ведомством.

Джевецкий, получив сто тысяч, уехал в Италию, стал скупать царские двери и разные напрестолия, т. е. лицевые доски престолов в старинных церквах, разного рода старинную посуду и безделушки, которыми он с таким вкусом отделал свою квартиру, что К. Е. Маковский не раз удивлялся его искусству.

Кажется, летом 1886 г. Джевецкий поехал в Туркестан, чтобы отвезти дип­лом почетного члена технического общества и приветствовать генерала Аннен­кова е совершенным им «техническим подвигом» — постройкой Закаспийской железной дороги от Красноводска до Самарканда с громадным мостом через Аму-Дарью в Чарджуе.

На следующее лето он поехал в Египет, поднялся по Нилу до Асуана, ку­пил голову от мумии какой-то красавицы-египтянки, жившей 4500 лет назад, имел по этому поводу бесконечные хлопоты с одесской таможней, не знавшей, под какую статью тарифа «сию часть мертвого тела» подвести, а затем с одесской полицией, требовавшей разъяснений, откуда он «сию мертвую голову» получил и не кроется ли тут убийства.

Как-то летом 1887 г. призывает он меня к себе, показывает эскиз подвод­ной лодки и говорит:

— Напишите к этому проекту объяснительную записку.

Затем идет к К. Е. Маковскому и просит его нарисовать развевающийся флаг, командира и матросов, что Маковский и исполнил в художественном совершен­стве. Это было единственное в проекте, что соответствовало действительности.

— Теперь пишите, как вы умеете, официальным слогом заявление великому кня­зю генерал-адмиралу Алексею Александровичу, что за вознаграждение в 4000 руб­лей золотом я обязуюсь разработать этот проект подводной лодки, и в слу­чае, если после постройки испытания ее будут удачные, то Морское министер­ство уплачивает мне еще 50 000 рублей золотом.

Джевецкий имел обширное знакомство среди петербургской знати, получил доступ к Алексею и вернулся со следующей резолюцией на проекте: «Нахожу, что проект заслуживает особого внимания Технического комитета, рассмотреть и доложить. Алексей».

В 1888 г. я поступил в кораблестроительный отдел Морской академии, окон­чил ее в 1890 г., Джевецкий же уехал в Париж, изобрел минный аппарат, пред­ложил его французскому флоту, добился испытаний и одобрения своего пред­ложения и стал его реализовывать. Раза по три в год мы обменивались пись­мами, и вот в начале мая 1892 г. получаю телеграмму: «Приеду 12-го через Вержболово. Джевецкий».

Само собой разумеется я встретил его на вокзале.

— Зачем и какими судьбами?

— Ликвидирую квартиру, переселяюсь на постоянное жительство в Париж, приходите вечером.

Прихожу.

— Знаете, просто чудеса, встречаю Дикова (главный инспектор минного дела): «Что же вы не приходите в комитет, вам приготовлен талон на 4000 рублей золотом».

— За что?

— А на разработку проекта подводной лодки; получите ваше заявление, эс­киз и приступайте к работе.

Оказывается, на основании резолюции Алексея пошел «проект» по инстанци­ям, и чем ниже инстанция, тем хвалебнее отзыв, — кто же осмелится не со­глашаться с генерал-адмиралом?

— Ведь вы летом свободны, приезжайте в Париж, будете мне помогать в раз­работке проекта, составите все требуемые расчеты, главным образом по корпусу и теоретическому чертежу. За 3 1/2 месяца работы я вам заплачу 4000 франков.

Я согласился, получил отпуск на вакационное время в Морской академии и примерно через неделю был уже в Париже, остановившись на квартире моей тетки Александры Викторовны, которая со своим сыном В. А. Анри уехала на лето в Бретань, на дешевые морские купания. Моими расчетами Джевецкий остался вполне доволен, особенно расчетом прочности и конструкции корпуса, и сверх договоренной платы подарил мне великолепное ружье Пердэ.

Морской технический комитет все расчеты и чертежи по корпусу, т. е. мою часть работы, одобрил, но сделал ряд возражений по механической части и не согласился с Джевецким иметь для надводного хода лодки паровую машину, ввиду затруднений представляемых паровым котлом предложенной Джевецким систе­мы, да и всякой другой, при переходе лодки из надводного плавания в подвод­ное. Эта задача оставалась неразрешенной, пока через два или три года не появились достаточно мощные двигатели внутреннего сгорания и затем дизели.

Джевецкий имел обширное знакомство среди французских корабельных ин­женеров и ввел меня в этот мир, познакомив с авторами тогда выходившей 4-томной «Теории корабля» Полляром и Дюдебу (5), директором верфи в Лори-ане Террье и некоторыми другими. За 50 лет, протекших с тех пор, никого из них в живых не осталось.

Ликвидировав свою квартиру в Петербурге и продав с аукционного торга большую часть царских дверей, напрестолий и безделушек, за которые я не дал бы и гривенника, с которого начинался торг, он выручил порядочную сумму денег, купил в предместье Парижа отель, запущенный сад и пустопорожнее место и построил по собственному проекту отличную виллу, в которой, и поселил­ся. В этой вилле была специальная комната для меня — chambre а М-r Kriloff, на случай моих деловых приездов в Париж или просто погостить.

В 1897 г. Джевецкий придумал особый тип миноносца, названного им водо-бронным, предложил его Морскому министерству на тех же условиях, как и про-ект подводной лодки, и опять пригласил меня работать у него в Париже, так что лето 1897 г. я провел у него, поселившись в chambre a M-r Kriloff.

Проект был Техническим комитетом принят, но предстояло испытать самый принцип стрельбою из орудий. По договору и заданию, испытание должно было производиться стрельбою 75-миллиметровыми снарядами, снаряженными пирокси­лином. Эти снаряды почти никакого вреда не приносили. Испытания затяну­лись на несколько лет. За это время была японская война, после нее было выработано применение, вместо пироксилина, увеличенных зарядов более силь­ного взрывчатого вещества — тола. В отмену первоначального задания стали испытывать действия 120-миллиметровых снарядов, снаряженных толом; затем перешли на шестидюймовые (152-миллиметровые), также снаряженные толом. Хотя водобронный миноносец и эти снаряды выдержал, — все отменили, ибо ход был признан недостаточным, а углубление и погруженная боковая площадь судна столь большими, что по нему можно было действовать торпедами Уайтхеда, и было решено судов этого типа не строить. В общем это дело тянулось более 10 лет.

В 1892 г. был самый разгар дела Дрейфуса. Джевецкого как-то не было дома, а я работал в чертежной. Докладывают мне, что пришел русский, спра­шивает хозяина. Оказалось — Маврокордато, с которым я встречался у Дже­вецкого в Петербурге.

— Вы читали сегодняшние газеты? Арестован полковник Henry и заключен в крепость.

— Поверьте, завтра его не будет.

— Что вы, ведь здесь не Россия.

— Вот увидите.

Не дождавшись Джевецкого, Маврокордато ушел. На следующий день опять приехал. Джевецкий был дома.

— Знаете, Крылов мне вчера сказал, что Henry не будет, вот экстренный выпуск газеты, он покончил самоубийством.

— Что же тут удивительного, — ответил я, — про него писали, что у него четыре или пять детей мал мала меньше, что он нежный отец и пр., вдова и дети получат пенсию, ибо он был подследственный, а не осужденный.

Хорошо обстояло дело с минными аппаратами. Джевецкий систематически менял первоначальный проект, значительно упростил его и усовершенствовал так, что его аппараты были приняты в нашем и во французском флоте и давали ему хороший доход.

Около 1905 г. Джевецкий разработал оригинальную теорию гребных вин­тов. Для обыкновенных надводных судов гребные винты его системы не пред­ставляли особенных выгод и в практику не вошли, но приблизительно с этого времени началось и быстро развивалось строение самолетов, для которых вин-ты системы Джевецкого оказались выгодными и нашли практическое примене­ние, так что Джевецкий одно время, пока винты делались деревянными, основал небольшой завод, где и изготовлялись его винты.

Бывая довольно часто за время от 1909 до 1914 г. за границей, я всякий раз навещал в Париже Джевецкого. Последний раз я видался с ним за время с 1925 по 1927 г., когда я, будучи в длительной заграничной командировке, со­стоял главнонаблюдающим за постройкой во Франции громадных нефтеналив­ных судов «Нефтесиндикат» и «Советская нефть». Несмотря на свои 84 года, Джевецкий обладал вполне ясным умом, занимался кинетической теорией газов, и его сообщения не раз докладывались в Парижской академии наук и печата­лись в ее «Известиях» (Comptes Rendus). Долгое время Джевецкий был един­ственным из участников боя «Весты», и к этому дню я ему посылал или письмо, или приветственную телеграмму.

Скончался Джевецкий в апреле 1938 г., дожив до преклонного возраста — 95 лет. За несколько дней до его смерти Парижской академии наук было доложено последнее его научное сообщение.

(1) Лейтенант Кузин примерно через три года погиб на этой поповке от взрыва мины, нарочно произведенного минером; его сын был тогда принят в Морское училище без экзамена. — А. К.

(2) Военное прозвище (франц.).

(3) Статья А. Н. Крылова «О равновесии шаровой мины на течении напе­чатана в «Известиях по минному делу» (1909, № 4, с. 84-108).

(4) О подводных лодках С. К. Джевецкого (с их чертежами и портретом Д.) — в книге: «Д. Голов. Подводное судоходство. История развития и со­временное состояние» (Спб.; 1904). А. Н. Крылов написал две запис­ки: 1) «Расчеты и объяснительная записка к проекту подводной лодки С. К. Джевецкого» (1892); 2) «Расчеты и объяснительная записка к проекту водобронного миноносца С. К. Джевецкого» (1898); обе — в делах морского технического комитета.

(5) (1) А. Н. Крылов напечатал рецензии на I и II тома этой книги в «Мор­ском сборнике» (1891, № 3 и 12); они вышли в Париже в 1890 и 1891 гг. О Джевецком см. еще в очерке «К. Э. Циолковский» (с. 407 и сл.). 105 (1) А. Н. Крылов совместно с академиками В. А. Стекловым и А. А. Мар­ковым редактировал первый том Собрания сочинений А. Н. Коркина (П., 1911).

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю