Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,56% (51)
Жилищная субсидия
    17,72% (14)
Военная ипотека
    17,72% (14)

Поиск на сайте

ПРИЛОЖЕНИЕ

Академик С. А. ЧАПЛЫГИН

Научная деятельность Алексея Николаевича Крылова (Доклад,читанный на Общем собрании Академии наук 23/XI 1933 г.)


15 августа исполнилось 70-летие жизни Алексея Николаевича Крылова. Пре­зидиум Академии постановил отметить это событие, и на меня возложена по­четная обязанность дать краткую характеристику научной деятельности нашего знаменитого сочлена.

Работая в области, близкой к трудам Алексея Николаевича, я, конечно, был в общих чертах знаком с его высокоценными исследованиями; но, к сожале­нию, не имел досуга в достаточной степени углубиться в их изучение, и лишь теперь, в связи с поручением Президиума, подробно ознакомился с главнейши­ми из его работ, так как в короткий промежуток времени, который был в моем распоряжении, было бы невозможно проштудировать весь тот обширный мате­риал, который представляет собою совокупность трудов А. Н. Крылова.

Центральное место в исследованиях А. Н. Крылова несомненно занимают его работы по теории корабля, завоевавшие ему мировую известность. Вопрос о качке судов на волнующемся море был поставлен очень давно, и за 35 лет до Крылова теория боковой качки, когда гребни волн параллельны направле­нию движения корабля, при известных предположениях, главным образом при­нимая размеры корабля за очень малые в сравнении с длиною волны, была разработана трудами Фруда. Но при изучении килевой качки, получающейся при попутной или встречной волне, упрощающих предположений сделать было нельзя. Вопрос казался совершенно непосильным. Но вот в 1896 г. Алексей Никола­евич, тогда еще молодой ученый, опубликовал сначала в виде краткой заметки в докладах Парижской академии, а затем в виде большого мемуара на англий­ском и французском языках свою «Новую теорию качек кораблей на волнах и производимых этим движением напряжений» (в теле корабля), где коренным образом разрешил поставленную себе задачу. Рассмотрев по данному методу влияние идущих по линии движения корабля трохоидальных герстрнеровских волн, он объяснил все явления качки и дал возможность произвести числовой под­счет колебаний корабля и развивающихся при этом в его теле напряжений. Наблюдения над движением русского крейсера «Адмирал Корнилов» и француз­ского «Annamite» (о последнем мы имеем сведения от французского специа­листа Berlin) вполне подтвердили теоретические расчеты Крылова.

Ввиду важности этого основного труда, я позволю себе сказать два слова о том, как именно автор подходит к задаче. Представим себе правильную си­стему бегущих по морю с постоянной скоростью волн, гребни которых парал­лельны между собой и отстоят друг от друга на неизменном расстоянии — это длина волны; под свободной поверхностью во всякой точке будет господ­ствовать в данный момент определенное гидродинамическое давление; поле этих давлений перемещается вместе с волнами со скоростью волны. Плавающий на море корабль, стоящий на месте или движущийся по линии хода волны, конеч­но, вызывает известное возмущение в движении прилегающей воды, которое будет соответствующим образом менять давление. Однако указанное возмущение на фоне мощного движения моря будет совсем незаметно, и потому, строя свою теорию, Алексей Николаевич имел право пренебречь этим побочным явлением. Надо сказать, что возмущающее влияние корабля было бы непосильной за­дачей.

Но и при таком упрощении подсчет от давления на движущуюся подводную поверхность корабля представляется делом, выполнить которое было нелегко; однако А. Н. Крылов справился с этим блестяще. В результате он пришел к весьма простым дифференциальным уравнениям, интегрирование которых пу­тем последовательных приближений уже не представляло трудностей. Далее было не трудно вычислить силы и моменты, приложенные к движущемуся кораблю, а по ним оказалось возможным с помощью упругости рассчитать и напряже­ния, развивающиеся в различных частях тела корабля.

После этого труда Алексей Николаевич перешел к исследованию общего случая движения корабля, когда его курс составляет любой заданный угол с на­правлением движения волны, и по этому вопросу издал мемуар под заглавием: «Общая теория колебания корабля на волнах» также на английском и фран­цузском языках. При этом в основном он шел тем же путем, как и в пер­вой работе, должным образом изменив порядок составления дифференциальных уравнений движения тела корабля, положение которого приходилось характери­зовать уже всеми шестью параметрами (тремя координатами центра тяжести и тремя эйлеровыми углами); это повело к увеличению числа подлежащих интег-рированию уравнений. По существу новых трудностей не возникло, и в своей работе «О напряжениях, испытываемых кораблем на своем пути», опубликован­ной в 1898 г. в том же английском издании Лондонского института корабле­строителей (Institution of Navai Architects), A. H. Крылов дает методы расчета возникающих в частях корабля усилий и в этом более сложном случае.

Таким образом, была создана возможность строго математического учета не­обходимых условий прочности при проектировании корабля, и проектирование было поставлено на твердую базу.

Позднее А. Н. Крылову приходилось не раз возвращаться к теории корабля по различным поводам: в 1918 г. он издает труд: «О расчете вибраций ко­рабля, производимых его машиной» («Ежегодник Союза морских инженеров»; по-французски — в «Известиях Академии наук»), где он отмечает и оценивает влияние резонанса, возникающего при близости периода машины к периоду свободных колебаний в теле корабля или его частях. Отметим еще его рабо­ту по вопросу прогрессивных испытаний судов и небольшую заметку под за­главием: «Влияние глубины моря на результаты испытаний миноносца «Быст­рый». В последней работе он обращает внимание на чрезвычайную величину влияния близости скорости испытываемого судна и скорости переносной (еди­ничной) волны, если испытание ведется на небольшой глубине: оказывается, что в таком случае сопротивление движению очень сильно возрастает, и в то время как на глубокой воде судовая машина, работая с полной мощностью, дает 19 узлов в час, на мелком месте может получиться всего 14.

К перечисленным работам надо присоединить еще работу по теории успо­коительной качки, гироскопического успокоителя системы Шлика и цистерны Фрама.

Из работ А. Н. Крылова по артиллерийским вопросам отметим его «Sur l'Integration numerique approchee des Equations differentielles avec Application au Calcul des Trajectoires des Projectiles» (Paris, 1927), где автор, со свойственной ему отчетливостью и полнотой, дает подробную схему числового расчета траек­тории снаряда, и обширный мемуар «О вращательном движении продолговато­го снаряда во время полета» (изд. Научно-техн. Комис. УМС РККА), в 1923 г. в сокращенном виде изданный Академией наук. В этом мемуаре Крылов разби­рает старые теории Майевского и Забудского; последнюю он считает несосто­ятельной и указывает на ошибки, которые в нее вкрались. Неточности имеют­ся и в теории Майевского, но, по внесении указанных Алексеем Николаеви­чем исправлений, в измененном виде можно эту теорию применять и полу­чать результаты, согласные с экспериментом (опытная стрельба на английском полигоне, результат которой приводится автором в его мемуаре).

Отметив неточность других, также применяющихся в практике методов, Крылов дает свой прием расчета, показывающий достаточное согласие с данными опыта.

Следующий раздел трудов Крылова посвящен различным задачам, связанным с упругими колебаниями механических систем. Сюда относится статья, помещенная в т. XVI «Mathematische Annalen» и носящая заглавие: «ИЬеr die erzwungenen Schwingungen von gleichformigen, elastischen Staben» (1904-1905), где автор дает разнообразные приемы решения указанного рода вопросов для прямолинейных упругих брусьев. Далее, мы имеем здесь статью: «Некоторые замечания о кре­шерах и индикаторах» («Известия Академии наук», 1909). Методы, разработан­ные в этой статье, Крылов имел случай применить в интересном практиче­ском вопросе: в 1914 г. при испытании компрессоров орудий для одного из готовившихся к вступлению в строй линейных кораблей, индикаторы записали странную диаграмму, дававшую для давления в цилиндрах компрессора величи­ну, вдвое превысившую ожидаемую; казалось, что компрессоров нельзя принять, так как их прочность не была рассчитана на такую нагрузку. Этим чрезвы­чайно задерживалась готовность корабля и вызывался значительный дополни­тельный расход до 2,5 млн. рублей. Алексей Николаевич, которому было по­ручено расследование дела, обнаружил, однако, что индикаторы были использо­ваны неправильно, вследствие чего они и записали не то давление, которое было на самом деле.

Весьма интересна, далее, работа А. Н. Крылова «О напряжениях, вызываемых в упругой системе динамической нагрузкой». Автор дает тут очень ясный и об­щий прием для решения различных задач этого рода и сопровождает его весь­ма интересными примерами. Любопытно отметить здесь ошибку, обнаруженную Крыловым в работе такого крупного ученого, как всемирно известный Levi Civita, который, неправильно толкуя свою вполне верную формулу, по которой опре­деляется коэффициент для вычисления напряжения моста, пришел к неприемле­мому заключению: выходило, что наиболее тихий ход по мосту является наи­более опасным. А. Н. Крылов вполне выяснил ошибку и дал указание, как следует пользоваться формулой.

Чрезвычайно интересен мемуар Крылова «О расчете балок, лежащих на уп­ругом основании» (Ленинград, 1930). Этим вопросом занимался японский уче­ный Хоясеи, который дал для него свой прием решения. Но метод Хоясеи приводит к довольно длинным выкладкам, сопровождаемым вычислениями тем больших чисел постоянных коэффициентов, чем больше имеется в балке мест разрыва нагрузки. Алексей Николаевич дал свою оригинальную методику ре­шения задачи, причем «...какова бы ни была нагрузка — непрерывная, пре­рывная, сосредоточенными силами, — решение вопроса не требует составления в местах разрыва нагрузки, и число постоянных произвольных, при любых ус­ловиях закрепления концов, будет два, для которых и пишутся два уравнения с двумя неизвестными» («Расчеты балок», стр. 42). В конце работы метод при­лагается к расчету днища корабля.

Чтобы закончить рассмотрение отдельных исследовательских работ А. Н. Кры­лова, остановлю ваше внимание еще на двух его статьях. В первой — «Опре­деление способов последовательных приближений к нахождению решения не­которых дифференциальных уравнений колебательного движения» — разбира­ется вопрос об интегрировании уравнения вида

y' + nу + αf + βF(y') = 0,

где α и β — малые параметры, один из которых в частных случаях может быть 0, и дается очень простой и удобный прием решения постоянных задач, причем все решения разлагаются в ряд по степеням малых параметров («Из­вестия Академии наук», 1933). Во второй — «О численном решении уравне­ния, которым в технических вопросах определяются частоты малых колеба­ний материальных систем» («Известия Академии наук», 1931) — исследуется решение так называемого «векового уравнения», встречающегося в той же форме в небесной механике, где оно определяет неравенства планет долгого периода. «Вековое» уравнение для своего решения в прежних методах требо­вало развития весьма сложного детерминанта и, несмотря на то, что к этому вопросу было привлечено внимание таких колоссов, как Лагранж, Лаплас, Якоби, никому из них не удалось достигнуть существенных упрощений. А. Н. Кры­лов воспользовался некоторыми мыслями покойного проф. Коркина, излагав­шимися в курсе этого нашего крупного математика, и дал прием, который кардинальным образом упрощает вычисление и в практических вопросах быстро приводит к цели. Замечательный способ Крылова, между прочим, при­вел к интересному алгебраическому анализу вопроса, данному академиком Лузиным.

Закончив на этом рассмотрение наиболее значительных исследовательских работ А. Н. Крылова, переходим к его трудам характера обзоров. Такова на­писанная им совместно с Ю. А. Крутковым монография «Общая теория ги­роскопов и некоторых технических их применений» (Изд. Академии наук, 1934). Сочинение разделяется на три части. Ю. А. Круткову принадлежит вторая часть — теория гироскопа в векторном изложении; А. Н. Крылов изложил аналитическую теорию с ее важнейшими техническими приложения­ми и, имея в виду главным образом именно эти приложения, дает прием, состоящий в следующем: сперва составляются точные уравнения движения для данного прибора, отвлекаясь от трения; затем отбрасываются малые члены и по упрощенным уравнениям определяются положения динамического равновесия главной оси маховика; а затем изучаются малые колебания около этого по­ложения, приняв во внимание как отброшенные члены, так и силы трения в цап­фах и подшипниках.

Таким образом, устанавливаются соотношения между главными элементами прибора, соблюдение которых необходимо для того, чтобы прибор с достаточ­ной степенью точности удовлетворял своему назначению.

Далее, я должен отметить «Лекции о приближенных вычислениях», вышед­шие первым изданием в 1911 г. и вторым, в пополненном виде, — в 1932 г. говоря словами Алексея Николаевича, курс «имеет целью показать действитель­но применимые практические приемы и способы вычисления...». «Главная за­дача была о том, чтобы показать, как и когда тем или иным приемом пользо­ваться». Курс охватывает все важнейшие задачи этого рода: вычисление кор­ней численных уравнений, определенных интегралов, пользование тригонометри­ческими рядами и приближенное решение дифференциальных уравнений. Редко встречается курс, где бы с такой ясностью и полнотой излагались как основ­ные правила, так и примеры их применений; всякое вычисление доводится до конца, с указанием всех необходимых промежуточных этапов, вследствие чего изучивший книгу Крылова может вполне овладеть изложенными в ней приемами.

Наконец, остановлю ваше внимание на замечательной книге: «О некоторых дифференциальных уравнениях математической физики, имеющих приложение в технических вопросах», впервые вышедшей в 1913 г., а затем вторым по­полненным изданием — в 1932 г. и третьим — в текущем году.

Я не знаю руководства, лучше освещающего разнообразнейшие приемы ин­тегрирования уравнений, практически применяемые в этой основной задаче; изложение в высшей степени простое, ясное и полное, с указанием подробно­го хода вычислений, иллюстрировано самыми разнообразными примерами, как за­имствованными из работ других ученых, так и взятыми из статей самого Кры­лова. Особое внимание обращает на себя глава VI (последнего издания книги), трактующая о ряде Фурье.

Здесь автор дал оригинальный прием усиления быстроты сходимости ука­занных рядов, позволяющий в чрезвычайной степени сократить вычисления при подсчете числового значения выражаемых рядами функций; сверх того, тот же прием дает способ находить производные от функции, выраженной таким три­гонометрическим рядом, почленное дифференцирование которого невозможно.

На этом я заканчиваю обзор оригинальных трудов А. Н. Крылова, оставляя в стороне еще многие его менее значительные работы по самым различным вопросам. Эти работы отнюдь не потеряли своей ценности; во многих из них Крылов проявил ту же проницательность, необычайный дар выделения суще­ственных влияний, управляющих ходом явления, чрезвычайное мастерство в вы­числительном процессе; рассматривая любой вопрос, Алексей Николаевич счи­тает его разрешенным лишь тогда, когда показан способ довести дело до полу­чения числа.

Я не отметил еще одной стороны творчества А. Н. Крылова — он являет­ся изобретателем ряда ценных приборов, главным образом связанных с его спе­циальностью — теорией корабля; в числе их имеется и особый интегратор оригинальной системы.

В заключение упомяну еще об очень важном труде А. Н. Крылова — его переводе «Математических начал натуральной философии» Ньютона. С чрезвы­чайной тщательностью и любовью он исполнил эту работу, и мы получили величайшее произведение человеческого гения в образцовом переводе прекрас­ным русским языком с великолепными чертежами.

Трудные места текста Алексей Николаевич снабдил пояснительными примеча­ниями, а в конце первой книги добавил большую заметку, дающую простой вывод аналитических уравнений возмущенного движения, вытекающий, как показал Алек­сей Николаевич, из геометрических соображений великого творца «Начал».

Характеристику научной работы А. Н. Крылова необходимо пополнить еще хотя бы кратким упоминанием о других сторонах его деятельности.

Он много времени отдал Морской академии, где на нем лежало научное руководство слушателями по математическим дисциплинам; одно время он был начальником академии, а дополнительные лекции по математике читает и по настоящее время.

С 1916 г. Крылов — действительный член Академии наук. Здесь он работает долгое время в качестве директора Физико-механического института и возглавля­ет Физико-математическую группу Отделения математических и естественных наук.

Наконец, за последнее время Алексей Николаевич руководит деятельностью всесоюзного инженерно-технического общества судостроения, где с июня 1932 г. состоит председателем.

Необходимо отметить также, что свои научные достижения Алексею Нико­лаевичу постоянно приходилось применять и в практической работе: он не­однократно командировался за границу как для приемки заказанных там судов, так и для наблюдения за проектированием их, если были какие-нибудь условия, вызывавшие необходимость в указаниях высококвалифицированного консультанта.

Я лично давно уже знаю Алексея Николаевича. Более 30 лет тому назад я имел удовольствие встречаться с ним у незабвенного учителя моего покойно­го Н. Е. Жуковского. Алексей Николаевич сразу обращал на себя внимание своей широкой эрудицией, своим живым умом и проницательностью в научных вопро­сах. Каким он был тогда, таким остался и поныне: переступив свое 70-летие, он так же бодр, его научный кругозор стал, конечно, еще шире, все так же свеж его творческий талант и так же блестящи его остроумие и проницательность. Это дает мне право выразить твердую уверенность, что Алексей Николаевич еще многое добавит к тем научным завоеваниям, которые он сделал до сих пор.

Е. Л. КАПИЦА

Запечатленное в памяти (вспоминает А. А. Капица, урожденная Крылова)


«Мы — Русские, это великое слово — Россия. И мы
России все, все, всегда должны отдать».
Анна Крылова. Женева, 1921 г.

Это была совершенно необыкновенная женщина — дочь нашего крупнейше­го математика и корабела Алексея Николаевича Крылова и жена выдающегося физика Петра Леонидовича Капицы. Быть женой, другом, опорой Петра Леони­довича — это было, пожалуй, важнейшим в жизни Анны Алексеевны. Ее жизнь была неотделима от жизни мужа, но при этом обладала она самобытной, ни на кого не похожей натурой. Это был высокообразованный человек со своими острыми суждениями, со своими абсолютно непоколебимыми убеждениями и принципами.

Родилась Анна Алексеевна в 1903 году, и перед глазами у нее прошел почти весь двадцатый век. До последних дней, а скончалась она в возрасте 93 лет, сохранила Анна Алексеевна живейший интерес к происходящему, темперамент­но переживая наши политические и бытовые коллизии. «Жизнь человека длит­ся, пока ему интересно», — любила она повторять.

В последние годы жизни Анны Алексеевны я часто приходила с малень­ким магнитофончиком в ее уютную красивую квартиру, мы усаживались в глубокие кожаные кресла, и Анна Алексеевна начинала свой рассказ о про­житом. Она больше любила вспоминать свою жизнь с Петром Леонидовичем, для нее было главным — сохранить как можно больше правдивых и прямых свидетельств. Она хотела в меру своих сил уберечь его биографию от всяческих измышлений и лжи. Но иной раз разговор принимал другой оборот, и Анна Алексеевна возвращалась мыслями к своему детству и юности, к тем годам, которые во всех архивных материалах она помечала «до Петра Леонидовича». Эти рассказы были уже о семье другого выдающегося русского ученого — Алексея Николаевича Крылова, и снова любое ее свидетельство было бесценно.

«Я была пятым ребенком в семье. Первая девочка, названная Анной, умерла в семилетнем возрасте от общего туберкулеза. Вскоре родилась еще девочка, ее снова назвали Анечкой, но ей не суждено было прожить и нескольких ме­сяцев. Потом появились мои братья, погодки — Коля и Алеша, а еще спустя лет шесть снова родилась девочка и ее снова назвали Анной — это и была я. Я — Анна Третья».

Я была поражена таким упорством в выборе имени для дочери. Ведь даже очень здравомыслящий человек, на мой взгляд, не мог не поддаться ощущению рока, висящего над именем Анна.

«Я думаю, — объяснила мне Анна Алексеевна, — имя Анна было так дорого моей маме вот почему. Моя бабушка умерла очень рано. Дедушка, Дмитрий Иванович Драницын, был чиновником довольно высокого ранга, вот и натура у него была чиновничья. Мне рассказывали, что человеком он был очень мало приятным, такой самодур — деспотичный и грубый. Детьми своими, которых у него было четверо, он тяготился, никакой привязанности к ним не испыты­вал, а овдовев, постарался поскорее распределить их в разные институты по­дальше от себя. Мою маму еще маленькой он забросил в институт в Казань. И вот с этого времени большое участие в ее судьбе начала принимать родная сестра ее матери — Анна Ипполитовна Тюбукина-Филатова. У них с мамой возникла какая-то особая душевная близость, они очень привязались друг к другу, стали очень дружны. Бесконечная любовь и благодарность Анне Ипполитовне, заменившей ей мать и согревавшей маму в ее сиротстве, и побуждала всех рож­давшихся девочек называть в ее честь».

Анна Алексеевна была всегда ярой феминисткой. Она постоянно повторяла: «Нельзя, чтобы половина населения не принимала участия в общественной и по­литической жизни страны». И очень становятся понятны истоки этих убежде­ний, когда слушаешь ее рассказ.

«Каникулы мама всегда проводила в именьи у Анны Ипполитовны среди всей нашей многочисленной родни, а родня у нас была колоссальная — Филатовы, Ляпуновы, Жидковы, Сеченовы. Молодежь — бесконечное количество двою­родных братьев и сестер приблизительно одного возраста, очень либеральные и просвещенные люди. Достаточно сказать, что племянницей моей бабушки бы­ла знаменитая революционерка Вера Фигнер. И мама все время вертелась в этом либеральном обществе. Не удивительно поэтому, что окончив институт в Ка­зани, она сразу же решила ехать в Петербург и поступать там на Высшие женские (Бестужевские) курсы. Тогда в либеральных кругах считали, что в Рос­сии должна быть культура и женщине непременно нужно продолжать образо­вание, работать, быть самостоятельной, а не только женой и матерью».

В Петербурге и произошло знакомство юной Елизаветы Дмитриевны Дра-нициной с блестящим морским офицером — Алексеем Николаевичем Крыло-вым. Надо сказать, что они были достаточно близкими родственниками — тро­юродными братом и сестрой.

«Когда мама решила ехать в Петербург поступать на Курсы, — продолжает свой рассказ Анна Алексеевна, — Анна Ипполитовна написала в Петербург своей родственнице — Софье Викторовне Крыловой и попросила опекать молодую девушку. И тут довольно скоро начался роман у мамы с Алексеем Николае­вичем. Софья Викторовна была сначала в ужасе: как это так? Ей поручили девушку, и вдруг сын решил на ней жениться. К тому же — близкие родствен­ники. Но в конце концов все уладилось. Мама вышла замуж, еще не окон­чив курсы. Выпускалась она уже не Дранициной, а Крыловой».

Карьера Алексея Николаевича Крылова была блестящей и стремительной. Ко времени рождения Анны Алексеевны он — уже крупный ученый, математик, кораблестроитель — произведен в подполковники.

«В моих детских воспоминаниях отец — высокого роста, плечистый, с гу­стыми черными волосами и окладистой черной бородой. Творчество всегда его поглощало, оно было частью его жизни. Алексей Николаевич никогда не бы­вал праздным, чтобы отвлечься от одной работы, он находил другую. Но это не был кабинетный ученый, он всегда был среди людей. Блестящий рассказ­чик, очень остроумный, он любил веселый соленый анекдот и шутку. В мо­лодости папа играл в теннис, ездил на велосипеде и очень увлекался стрель­бой в цель.

Когда я была совсем маленькой, мы жили на Зверинской, это недалеко от Тучкова моста, на Петроградской стороне. И вот там на Зверинской я помню бабушку и дедушку Крыловых, которые постоянно к нам приходили. Дедушка меня всегда дразнил, и поэтому я его немного побаивалась. Бабушка очень любила нас всех обшивать — всевозможные блузы, которые мы носили летом, — это все было сделано руками бабы Сони. Я воспитывалась очень демократически, по нашим теперешним выражениям. Папа был достаточно обеспеченным чело­веком, но у нас в семье никогда не было стремления к роскоши, была хоро­шая интеллигентская среда. Любимой книгой мамы был Некрасов, особенно «Русские женщины». Они запали мне в душу с самого детства. Вероятно, от­сюда мое чувство долга перед Петром Леонидовичем — дружба и стремление никогда не подводить, полное доверие, полная поддержка во всех случаях жизни.

Позже мы переехали на Каменноостровский, где родители снимали очень хорошую большую квартиру на втором этаже. У нашего дома был громадный задний двор и большой запущенный сад. Во дворе дома находился крошечный механический завод, принадлежавший друзьям Алексея Николаевича. На этом заводике делали все его необыкновенные приборы. Этот маленький заводик был знаменит именно изготовлением уникальных приборов ручной работы».

Анна Алексеевна доставала старинные альбомы, и, как бы в подтверждение ее слов, с любительских фотографий на нас смотрели молодые ее родители с ве­селыми лицами. Запечатленным оказался и Алексей Николаевич, стреляющий в цель, а рядом на фотографии видно, как он с явным удовлетворением рас­сматривает мишень. Большие компании, совершающие велосипедные прогулки, и среди них родители Анны Алексеевны и чета Боткиных — Александр Сер­геевич и Мария Павловна, урожденная Третьякова.

«Лето и зимние каникулы,— поясняет Анна Алексеевна, — мы обычно проводили на даче в Финляндии. Это был небольшой деревянный сруб, кото­рый родители выстроили одновременно со своими друзьями, дачи которых рас­полагались вокруг нас. Кстати, нашими большими друзьями и соседями были Боткины, но у них был громадный дом и множество всяких строений вок­руг — как-никак, Боткины и Третьяковы очень состоятельные люди. А наш дом был небольшим и стоял очень симпатично, на громадных кусках гранита вместо фундамента. Любимым нашим развлечением в детстве было лазать под него.

Перед дачей — большой луг, а потом Финский залив. Летом нам предо­ставлялась полная свобода: лес, лужайки, берег моря, лодки, купанье. Никто не останавливал наших шалостей. Мы лазали по деревьям как кошки, бегали до осени босиком, в дождь, в ветер, было очень весело. Нас было много — мои двоюродные сестры всегда жили с нами. Мы вполне наслаждались жизнью, там было очаровательно.

У меня были роскошные волосы, которые я, надо сказать, терпеть не могла. Особенно, когда мама распускала их и, любуясь, расчесывала. Я, вообще, хотела быть мальчиком. Мама сшила мне штанишки, я закручивала косы вокруг го­ловы и бегала, как настоящий мальчишка. И меня очень забавляло, когда меня в самом деле принимали за мальчика.

Однажды, еще до войны, был такой случай. Папа дал какой-то совет одному очень знаменитому человеку по фамилии Захаров. Это был грек, один из са­мых богатых людей Европы, занимавшийся вооружением. Захаров был за это очень благодарен Алексею Николаевичу, а денег, очевидно, папа от него не по­лучал. И тогда он прислал мне громадный сундук с великолепной куклой и со всем абсолютно набором одежды к ней, начиная с перчаток, да еще трех цве­тов — белого, розового и голубого. Это был совершенно роскошный подарок, все дети умирали от зависти, а мне было как-то все равно. Я в куклы не играла и все говорила папе: «Ну почему Захаров не прислал тебе маленького тигренка, было бы гораздо интересней». Зато потом моя тетушка жила довольно долго на этой кукле, продавая во время голода после революции вещички из ее приданого.

Мои два брата, Коля и Алеша, были абсолютно разные. Коля — высокий, черный, человек в себе, очень сдержанный, а Алеша, наоборот, был маленького роста, необыкновенно живой, контактный, веселый, блондинистый. Все его обо­жали и звали Лялька, не больше не меньше. И вот этот Лялька был необык-новенно мне нужен, потому что он всегда делал мои уроки. Я кричала: «Ляль­ка, я не знаю, что тут в арифметике делать, пожалуйста, помоги мне». Лялька приходил и с удовольствием мне помогал. Мои братья учились блестяще, они оба были очень способные, особенно к математике, да и ко всем остальным предметам тоже. А я прилежанием не отличалась, зачем мне было надры­ваться. Ведь я была неслыханно избалована. Да и как могло быть иначе — единственная девочка, которую так хотели во что бы то ни стало. Ясно, что я была избалована до предела. Это очень мешало мне в жизни и еще долго с этой чертой характера мне приходилось бороться».

Уже после смерти Анны Алексеевны ко мне в руки попали, сохраненные ею школьные тетрадки и аттестационные ведомости за первые годы обучения. И действительно, аккуратностью тетрадки не блещут, да и оценки весьма сред­ние, разве что языки — французский и немецкий давались ей очень хорошо. Встречаются записи «Очень болтлива и неусидчива», «С места отвечает хорошо, но связным рассказом затрудняется» и т. п. Но что поразило меня более все­го, так это оценки по рисованию. Забегая вперед, скажу, что именно в рисунке и живописи в наибольшей степени проявился у нее талант впоследствии. В шко­ле же по рисованию она получала всегда лишь «едва удовлетворительно».

«Иногда вдвоем с мамой, — вспоминала Анна Алексеевна, — мы ездили к Анне Ипполитовне, «бабе Анюте», той самой, в честь которой я была назва­на. Братья предпочитали оставаться на даче в Финляндии, потому что там они всегда были заняты, что-то строили, мастерили. У бабы Анюты было малюсенькое имение в Симбирской губернии. Оно называлось очень смешно — Сырятино, но нам казалось, что это не от сырости, а от чего-то другого. Сырятино было для нас чудным местом, куда мама всегда ехала с восторгом, с огромным удо­вольствием. На железнодорожной станции нас уже поджидал бабушкин эки­паж с ее любимым кучером Емельяном Ивановичем, которого мы все обожа­ли. В моих воспоминаниях мы приезжали всегда вечером и нам приходилось ехать еще верст пятнадцать, может быть, двадцать. И вот уже в сумерках мы едем по этим бескрайним степям и куда ни посмотришь — где-нибудь пожар, горит деревня. Это воспоминание детства совершенно яркое: мы едем, а где-то на горизонте горит.

Мы приезжали в деревню к бабушке. Баба Анюта восклицала: «Лизочка, как хорошо, что вы приехали». Нас устраивали в очень уютную комнату. Это был такой старый дом, с портретами, с фарфором, очень симпатичный. Выходила тут же кухарка, толстая, ее очень смешно звали, но я никак не могу вспомнить как — у нее было очень странное русское имя. Она хлопотала вокруг нас, делала какие-то помпушки, а утром мы сидели на террасе, перед нами был чудный сад, и бабушка радовалась. Очень всегда было хорошо у бабушки».

В альбоме у Анны Алексеевны я нашла фотографию Сырятина, а рядом было вклеено письмо к ней от одной из ее многочисленных тетушек. К сожа­лению, подписано письмо было просто «тетя Лиля» и мне не удалось устано­вить более точных сведений о ней: «Дорогая Аня, посылаю тебе фотографии твоих родителей и сад в Сырятине, посаженный руками тети Анюты ... Белый столб — это солнечные часы. Алеша (А. Н. Крылов. — Е. К.) их сделал и в 12 дня все часы в доме поверялись по ним. ...Помню, как радостно тре­пыхались сердца, когда летом мы подъезжали к Сырятину. Нас встречали на балконе дяди, тети и любимые кузины петербургские. Поцелуи, радостные вос­клицания, беспричинный смех, смех юности. Гувернантки остались дома. Взрос­лые нас не наблюдают. Какое раздолье! Большие в гостиной. Бабушка у сво­его столика вяжет бесконечный чулок, на столике колода карт, очешник, таба­керка с нюхательным табаком. Мы носимся по двору, в конюшнях, опустоша­ем сад, перелетая как стая воробьев с крыжовника на вишни и яблони, бегаем купаться несколько раз в день. Непрерывное веселье, дружные крики и смех, смех ...»Не удивительно, что Елизавета Дмитриевна «всегда ехала туда с вос­торгом».

«Рядом в другом имении, через овраг, — продолжала Анна Алексеевна, — жил двоюродный брат бабушки, тут же были церковь, школа. Баба Анюта была известна тем, что она всех всегда лечила. В ранней юности во время последней турецкой кампании она была сестрой милосердия. И после — какая бы ни была война — 1905-го года — бабушка сестра милосердия, 14-го года (бабуш­ка уже очень пожилая) и опять она сестра милосердия».

В одном из семейных альбомов у Анны Алексеевны есть такая страница: сверху написано — «Три поколения» и приклеено три фотографии, три меди­цинских сестры в косынках с красными крестами и в белых одеждах — Анна Ипполитовна, Елизавета Дмитриевна (на войне 14-го года) и она сама во время Великой Отечественной войны. Видимо, для Анны Алексеевны было очень внутренне важно, что она приняла семейную эстафету в этом благородном деле.

Мы не раз с Анной Алексеевной разговаривали о положении в современ­ных общеобразовательных школах, о преимуществах и недостатках частных и государственных школ. Она рассказывала мне, как училась сама: «Образова­ние и мои братья, и я получили в очень интересной частной школе. Она на­зывалась «Реальное училище для совместного обучения В. П. Кузьминой, осно­ванное группой педагогов» и в скобках стояло — нормальная общеобразова-тельная школа. Дело в том, что еще со времени ученья на Бестужевских кур­сах моя мама подружилась с целым кланом учителей-единомышленников, сто­ронников свободного обучения. Они решили создать свою собственную школу, где они могли бы проводить свои идеи. Было в нашей школе очень много но­вого. Как можно понять уже из названия, обучение было совместное — и маль­чики и девочки, классы маленькие — человек 8-10. Не существовало еврей­ской квоты, и у нас было очень много маленьких еврейских детишек, с кото­рыми мы дружили с самого начала нашей жизни и не было никогда никакого антисемитизма, даже признака, нам это просто и в голову не приходило. Нас учили прекрасные педагоги, особенно сильно давали математику и языки. Был танцевальный класс, где преподавал совсем юный танцор Романов, который потом стал одним из самых знаменитых хореографов в Мариинском театре. Мама принимала в нашей школе большое участие, заведовала там библиотекой и препо­давала иногда историю. Мы очень любили школу, очень, и были необыкновен­но дружны».

Здесь мне хочется прервать рассказ Анны Алексеевны и продолжить его воспоминаниями ее школьной подруги — Наташи Бурцевой. Спустя много лет Наталья Николаевна стала женой нашего выдающегося химика Н. Н. Семенова, а их дружба с Анной Алексеевной продолжалась почти 85 лет, до самой их кончины. Умерли они в один год с разницей всего в несколько месяцев.

«Когда мне было 10 лет, — рассказывала мне Наталья Николаевна, — ро­дители записали меня в частную школу В. П. Кузьминой. И почти сразу я об­ратила внимание на симпатичную девочку с толстой черной косой. Очень ско­ро мы с ней подружились. Девочку звали Аня Крылова. Мы были очень разные по характеру. Я — скорее чуть робкая, недаром у меня потом образовалось прозвище «Бэби», немножко наивная, немножко застенчивая, в то время как Анечка отличалась довольно решительным характером. Несмотря на то, что она была на год меня моложе, наши отношения, которые очень быстро перешли в на­стоящую крепкую дружбу, всегда основывались на том, что Анечка меня опека­ла, мне диктовала, могла критиковать меня за какой-то поступок или ориенти­ровать на какое-то действие. И я ей подчинялась. Но надо сказать, что это меня совсем не тяготило. Школу мы так и прошли вместе».

Анна Алексеевна всю жизнь бережно хранила тонкую связочку писем сво­их школьных подруг, написанных, в основном, когда они все разъезжались на летние каникулы. В одном из писем Наташи Бурцевой есть такие строки: «...Знаешь, Анечка, вот я теперь думаю, из всех моих трех одинаковых подруг — Нины, Юли и тебя, ты мне теперь нужнее всех, без тебя я больше всех скучаю, твоих писем я больше всего жду, с тобой мечтаю увидеться! И это не от того, что я их стала меньше любить... Нет! Но за эту зиму мы с тобой очень сблизились, у нас все было общее, и радость и неприятности, и огорче­ния! Правда? А помнишь, ты, когда читала «Накануне», говорила, что мы непре­менно с тобой поссоримся и на всю жизнь. А мне, наоборот, кажется, что мы подружились на всю жизнь! Не знаю уж, кто прав...» Как показала жизнь, права была Наталия Николаевна...

В связи со школьными годами, любила Анна Алексеевна рассказывать о сво­ей первой поездке за границу. «Наши мальчики кончили школу весной 14-го года и получили аттестаты зрелости — это был первый выпуск. В ознамено­вание этого родители и школьное начальство решили поехать на экскурсию за границу, чтобы показать детям Европу. Был закуплен большой тур, и было нас человек 15-20: дети, родители, педагоги. Меня тоже взяли с собой. Сначала мы были в Париже, потом — в Швейцарии, все осматривали, всюду бегали... У меня сохранилась масса фотографий».

Анна Алексеевна подошла к полке и достала старинный альбом. В нем множество фотографий, запечатлевших это путешествие: виды Парижа, даже Альпы, куда они поднимались.

«И в Швейцарии, — продолжает Анна Алексеевна, — нас застала война. Мы оказались в полном бедствии, ведь у нас все было предусмотрено усло­виями тура, заранее оплачены обратные билеты, но были они через Германию. Сразу стало понятно, что с нашими молодыми людьми мы через Германию ехать не можем. Значит, надо было ехать окружным путем, а окружной путь требу­ет денег. Все было сделано довольно быстро: кто-то деньги занял, что-то нам перевели, но с этого времени мы путешествовали уже самым дешевым обра­зом, только бы доехать. Добирались мы восточным берегом Италии, вдоль Адриатики до порта Бари и там сели на пароход.

Плыть было страшно интересно. Мы все жили на палубе, кругом — совер­шенно необыкновенные люди. Я с восторгом смотрела на албанцев, которые ходили в это время в юбочках, это был их национальный костюм — коро­тенькие юбочки в складку, очень живописные на фоне моря и гор. Особенно поразил меня на пароходе «древний грек»! Красивый человек, с длинными во­лосами до плеч, в сандалиях на босу ногу и обернутый в белую тогу. Я узнала, что это брат Айседоры Дункан. Он был привержен, как оказалось, жизни древ­них греков, их одежде и имел многочисленных последователей в Европе. Так что мы на фоне Древней Греции увидали «древнего грека». Интересно было невероятно. Остановились в Пиреях, и тут же все бросились смотреть Афины. Афины оставили во мне неизгладимое впечатление на всю жизнь. Вообще, эта поездка запечатлелась в глазах и уме. Яркое солнце, выжженая желтая трава, синее море и не белый, а какой-то золотистый мрамор. Большие ступени к Акрополю. Чудеса кругом. Мне было 11 лет, но воспоминание осталось на всю жизнь. Насмотревшись Акрополя, мы поехали дальше — до Салоников на пароходе, а там сели на поезд и через Сербию в конце концов добрались до Ниша. Сербия в это время уже воевала, и Россия была на ее стороне. Помню очень хорошее отношение к нам сербов: нас кормили, поили, за нами ухажива­ли всячески, даже в поездах, которые были набиты до отказа, нас клали спать. В конце концов через Болгарию и Румынию мы приехали на юг России. Все путешествие было для меня чудесным приключением. Так много надо было все­го кругом увидеть, что слышать взволнованные разговоры взрослых просто не было времени. Одно запомнилось: нашим мальчикам 16-17 лет, как бы их не задержали где-нибудь. Но, конечно, нашим учителям и родителям пришлось не­легко, и они сумели вывести всю нашу компанию из очень трудных ситуаций.

Из путешествия мы вернулись уже в военный Петроград. Шла эта страш­ная война. Война начала менять жизнь и нашей семьи. Мама кончила курсы медсестер и все время работала в разных госпиталях, в лазаретах. Да и в доме у нас постоянно бывали, а иногда и жили раненые солдаты. Мама вела доволь­но большую работу, но все это было совершенно не заметно, как само собой разумеющееся. Детей военные события пока не коснулись — братья поступи­ли в Политехнический институт на кораблестроительный факультет, а я про­должала учиться в школе.

Примерно в это же время у папы возник очень серьезный роман с Анной Богдановной Ферингер. Для мамы это был тяжелейший удар — узнать о па­пиной измене. Она была в этом отношении безо всяких компромиссов и не могла даже подумать, что если Алексей Николаевич ей изменяет, то может быть хоть какое-нибудь прощение. Мама поручила нас своей сестре — Ольге Дмит­риевне, а сама уехала на фронт сестрой милосердия. Когда мама уехала на фронт, папа был очень этим озадачен, но мама, если что-то важное решала для себя внутренне, то уже не могла от этого отойти».

Сохранились два письма, написанных маленькой Анечкой на фронт «Сестре Е. Д. Крыловой». Они полны милых любой матери подробностей детской жизни и тоски от разлуки.

«Дорогая моя мамочка, я и все мы здоровы. Я еще не получила четверть, но наверное скоро напишу тебе мои отметки. У нас уже шел снег, т. е. не снег, а дождь вместе со снегом, но все-таки в саду трава покрыта снегом, но он очень быстро тает и получается грязь и еще при том жидкая. ... Мы по большей части обедаем все в разное время. Я сегодня буду брать ванну и на­пишу тебе, промылись ли мои волосы или нет. Я думаю, что нет, потому что они никогда не промываются, а если и промываются, то плохо. ... Наша учи­тельница, Антонина Иосифовна, считает знаки препинания за ошибку! Но я все-таки не особенно много делаю ошибок. Елизавета Александровна нашему клас-су читает столько нотаций, что прямо ужас. Она делает так: перед уроком, во время урока и после урока читает нагоняй. Ты должна приехать к Рождеству непременно. Напиши мне, сколько я сделала ошибок. ...До свидания, моя ми­лая и дорогая и золотая и серебряная мама. Любящая тебя очень и очень твоя Аня. P. S. У меня волосы более или менее промылись», «Дорогая моя мама, я хочу к тебе приехать, здесь очень гадкая погода. Со­общаю тебе две неприятные новости. Во-первых — Лялька, ездя на мотоцикле, ушиб так себе ногу, что лежит уже третий день. Во-вторых: нашу дачу в Фин­ляндии обокрали. Видишь, как все гадко, поэтому я и хочу к тебе приехать, еще я хочу посмотреть войну, это меня очень интересует. Ты должна приехать на Рождество непременно, а то мне будет без тебя скучно. ... Приезжай к нам и возьми меня на войну вместе с тобой. Я не хочу учиться, а хочу воевать. Ну, до свиданья, моя мамочка. Ты приедешь и возьмешь меня, правда ведь? Тебя все целуют. Любящая тебя очень твоя Аня».

Более восьмидесяти лет разделяют эти письма и наш разговор с Анной Алек­сеевной. До последних дней сохранила она ясную голову и прекрасную па­мять.

«На фронте, — рассказывала Анна Алексеевна, — мама пробыла около по­лугода, и когда вернулась домой, внешне у нас в семье все сохранялось как прежде. Но война продолжалась и жить становилось все сложнее и сложнее. К тому же, весной 16-го года начался призыв студентов младших курсов в дейст­вующую армию. Братьям пришлось уйти из Института, и они поступили в юн­керские училища: Алеша — в Михайловское Артиллерийское, а Коля — в Ин­женерное. Это давало возможность идти в Армию не солдатами, а самым млад­шим офицерским чином, прапорщиками, наверное.

Кончался 16-й год. Я хорошо помню волнение в доме — убийство Распу­тина, радость, разговоры, детали убийства. Это взбудоражило всех, произвело колоссальное впечатление на всю интеллигенцию. Говорили о том, что дела­ется на фронте, какой развал. После Нового года, 1917-го, начались бурные события. Конец февраля — революция, отречение царя, общая радость, все вздохнули свободно. Интеллигенция встретила Февральскую революцию очень хорошо.

Запечатлелись в памяти споры взрослых, которые меня мало касались, и та­кая картина: белая кафельная печка, фигура папы. Он или стоит около печки, или сидит утром за столом, но видна только газета. Он просматривает «Новое время». Мама читает «Речь».

Летом 17-го года стало трудно с продовольствием, и было решено, что стар­шие классы нашей школы вместе с некоторыми родителями переедут на юг в Анапу. На юге можно было выжить лучше.

С этого времени семья наша распалась окончательно — мы с мамой уеха­ли в Анапу, папа остался в Петрограде, братья ушли на фронт. Коля довольно быстро соединился с нами в Анапе. Алеша воевал до полного распада герман­ского фронта».

У Анны Алексеевны хранилось письмо брата Алеши, написанное им в де­кабре 1917 года с фронта:Дорогая Анечка!

Я получил недавно твое письмо, за которое очень тебе благодарен. Сейчас я сижу в своей землянке и дежурю при телефоне (ты, наверное, знаешь, что я назначен в команду телефонистов). Я устроился очень хорошо и чувствую себя отлично, гораздо лучше, чем прежде. ... Мир уже почти заключен — наверное, вы это знаете, у нас каждый день происходит братанье. Завтра я пойду смотреть, в чем оно состоит и тогда допишу письмо. ...

Сейчас получена телефонограмма, что переговоры о мире прерываются, т. к. союзники, а за ними и немцы, отказались от мира без аннексий и контрибу­ций. Объявлена мобилизация (недавно у нас началась демобилизация), идет на фронт Красная гвардия — очевидно, Троцкий хочет запугать немцев, но вряд ли ему это удастся. В общем, кажется, опять будем воевать, хотя мы абсолют­но не можем сдержать наступление немцев, если они вздумают наступать. Пока еще определенного ничего не известно ...


«Через некоторое время Алеша покинул Западный фронт, — продолжает свой рассказ Анна Алексеевна, — и включился в Белое движение. Коля тоже ушел в Белую Армию, хотя он был абсолютно не военным человеком, воевать для него было ужасно. Но, как офицер, он не мог не войти в эту Армию. Алеша со своим темпераментом больше подходил к войне, она его как-то захватыва­ла. Очень скоро мы с мамой получили известие, что Коля убит под Ставро­полем.

В 19-м году к нам в Анапу на короткий срок заехал Алеша и отправился дальше в Новороссийск. Там он вскоре поступил на бронепоезд, воевал и под Харьковом тоже был убит.

Эти страшные смерти, гибель обоих сыновей потрясли маму. Она была в ужасном состоянии. У нее произошел какой-то душевный переворот — она стала очень религиозным человеком и в этом находила успокоение. Мама решила, что меня нельзя оставлять в России — того и гляди, я тоже уйду на фронт, тогда такое было настроение. А любила меня мама страстно. Но это я оценила много позже и, вероятно, часто доставляла ей если не горе, то боль. Но я была совершенно самостоятельна в своих вкусах, своих связях, дружбе и вообще в жизни. Я тоже очень любила маму, но близости, которой ей бы хотелось, у нас не было.

Мама решила эмигрировать, и мы уехали за границу вместе с нашими дру­зьями Скрипицыными. В Новороссийске сели на какой-то французский по­лугрузовой пароход, где спали и жили в трюме. Пароход, видимо, довез нас до Константинополя. Помню, что там я заболела, и мы сняли комнату в Гала-те — это был самый бедный морской квартал. Но, несмотря ни на что, успе­ли посмотреть Святую Софию.

В конце концов, мы добрались до Женевы и на какое-то время осели там. У Скрипицыных в Женеве был свой дом, а мы с мамой рядом снимали ком­нату, очень симпатичную. С этого времени, хочешь не хочешь, мне пришлось стать серьезной, взяться за ум. Начала изучать английский язык, ведь француз­ский я знала достаточно хорошо. Меня заинтересовало искусство, и я поступи­ла в Ecole des Arts et Metiers (школа искусств и ремесел). Это была школа, где изучалась и живопись и разные прикладные вещи.

Через некоторое время мы решили перебраться в Париж. Жизнь в Швей­царии была очень дорогая. Когда мы переехали во Францию, там уже был в командировке папа. Мы встретились, а до этого, когда жили в Швейцарии, мы с ним только переписывались. Во Франции после пережитой трагедии — гибели сыновей — родители помирились вполне. Мама поняла, что семейной жизни у них не может быть, но дружба и любовь осталась. Существовала я — и для того, и для другого. Они оба сосредоточили свою любовь на мне и как бы в этом снова слились духовно. Их соединило общее горе и любовь ко мне, единственному оставшемуся ребенку из пяти! Папа всегда смотрел, чтоб мы с мамой ни в чем не нуждались, чтоб у нас было достаточно средств.

В Париже папа жил с Анной Богдановной Ферингер, которая и была причи­ной разрыва родителей. Он занимался за границей самыми разнообразными флотскими делами. Кроме того, он никогда не прекращал научной работы, ведь он был математик, а математику не надо лаборатории, ему нужен карандаш и бумага. Я думаю, что ему просто хотелось жить за границей. Мой отец был всегда вне политических событий. Он для своего класса был чрезвычайно стран­ным человеком, принимая любое правительство, особенно не обращая на него внимание. Все правительства были одинаково плохи для него, он никакого не уважал, и никакому не доверял. Теперь, когда я смотрю на его жизнь, то пони­маю, что Алексей Николаевич смотрел на наше правительство, как на землетря­сение, наводнение, грозы. Что-то существует такое, но надо продолжать свое дело. Поэтому отец совершенно спокойно после Октябрьского переворота оставался, собственно, в том положении, в котором он был, преподавал в той же Мор­ской академии. И в конце концов ему предложили быть начальником Акаде­мии, на что он согласился. Конечно, это было в высшей степени странно: шел 18-й год, папа был полный царский генерал и, несмотря на это, совершенно спокойно стал начальником Академии. И тут ему пришлось читать лекции по высшей математике такому контингенту слушателей, которые, на мой взгляд, не знали вообще математики. Это был младший состав, а не офицеры. Но он был совершенно блистательным лектором, и все это превзошел, и его слушатели, главное, это превзошли. Он, собственно, воспитал этих людей. Алексей Николае­вич считал, что на нем лежит ответственность за судьбу русского флота и нужно делать свое дело. Он много лет работал за границей, мог там остаться, но ему это не приходило в голову. Его психология очень интересна, потому что это совершенно не психология людей его класса.

В Париже мы с мамой какое-то время жили у Полин, одной из жен двою­родного брата папы — Виктора Анри. Виктор незадолго до этого развелся с По­лин, а у нее была громадная квартира в Париже прямо рядом Lion de Belfort, это Denfert-Rochereau, левый берег, Raspail, Montparnasse. Мама была очень друж­на с Полин, но когда та стала предлагать нам поселиться прямо в ее квартире, мама отказалась, ей хотелось жить отдельно и независимо, и попросила дать нам две комнаты наверху, предназначенные для прислуги.

У Полин была необыкновенная квартира — в нижнем этаже большого дома, с громадным садом, который как раз был на углу Lion de Belfort. Одно время она держала кур и уток, и в саду был крошечный пруд, где плавали утки, а ку­ры спали на ветках деревьев. Полин была довольно известным ученым, рабо­тала в Институте Пастера и даже открыла какой-то микроб».

Анна Алексеевна, рассказывая о своей жизни в Париже в 20-е годы, была очень немногословна. Только много позже, разбирая альбомы, я как-то смогла представить себе некоторые ее фрагменты. По-видимому, у них был довольно большой круг знакомых в эмигрантской среде, во многом это были школьные друзья, учителя. Большой компанией молодежи они катались на лодках, разъез­жали на велосипедах по окрестностям Парижа. Устраивали пикники, с кост­ром, на котором кипятился чайник. Под одной из фотографий Анна Алексеев­на сделала такую надпись: «Все лежат в изнеможении после велосипедной прогулки». Путешествовали они и по югу Франции, а также довольно часто навещали своих друзей Боткиных, которые обосновались в Италии, в Сан-Ремо. Как рассказывала Анна Алексеевна, Мария Павловна Боткина очень увлекалась фотографией, занималась этим практически профессионально. Она-то и приоб­щила саму Анна Алексеевну к фотографированию. Они посылали друг другу снимки. На одном из них запечатлен сильный снегопад в Италии, берег моря и сделана приписка: «Совсем как у нас в Финляндии». Увлекалась Анна Алек­сеевна и альпинизмом. Со специальным снаряжением, в теплых костюмах, свя­занные одной веревкой, поднимались они в Альпы. Есть фотоснимок: «Я на вершине Монблана».

«В Париже, — рассказывала Анна Алексеевна, — я бегала заниматься жи­вописью на Монпарнас, это было рядом с нашим домом, просто десять минут ходьбы. Там были такие свободные ателье, где стояла натура, ты платил 1-2 франка и мог заниматься. Кроме того, я стала серьезно изучать археоло­гию в Эколь де Лувр. Особенно меня увлекали археологические раскопки в Си­рии и Палестине, и я уже собиралась писать дипломную работу по керамике. Лувр и его коллекцию я знала очень хорошо, но мне хотелось поработать еще и в Британском музее в Лондоне. Но сколько бы я ни обращалась в анг­лийское консульство в Париже, мне вежливо, но твердо отказывали в визе со словами: «Мадемуазель, зачем вам ехать в Лондон, ведь Лувр такой хороший музей». Я была эмигранткой — гражданкой с нансеновским паспортом.

Как раз в это время в конце лета 1926 года в Париж неожиданно приеха­ла моя самая близкая школьная подруга — Наташа Бурцева. Она уже была замужем за молодым талантливым физиком Николаем Николаевичем Семено­вым. Приехала она в Париж из России вместе с мужем, который был коман­дирован за границу для ознакомления с работами разных лабораторий».

Наталия Николаевна Семенова очень любила вспоминать эту поездку: «Мы были за границей, — рассказывала она мне, — целых три месяца: сначала ме­сяц в Германии, потом месяц в Англии, а потом во Франции. Когда я вышла замуж за Николая Николаевича, я довольно быстро узнала, что у него есть боль­шой друг, русский физик, который живет и работает — в Кембридже, — Петр Леонидович Капица. Когда мы приехали в Кембридж, я помню, Петр Леонидо­вич сразу меня к себе расположил своей простотой, чувством юмора, жизнера­достностью и открытостью. Он опекал нас, заботился и все нам устроил хо­рошо, даже заранее снял домик к нашему приезду. Капица показывал Николаю Николаевичу лаборатории, знакомил с учеными. А потом возил нас на своей машине по всей Англии. После Англии мы уехали во Францию. Приехав в Па­риж, я, конечно, сразу же стала разыскивать Анечку Крылову, свою любимую школьную подругу. Все время, что мы провели в Париже, мы с ней обща­лись каждый день. А тут и Петр Леонидович приехал из Англии, чтобы по­быть с нами еще какое-то время, еще раз повидаться. Здесь и произошло зна­комство Петра Леонидовича с Анечкой, при моей помощи, чем я очень горжусь.

Их общение сразу стало очень непринужденным, озорным, с шутками и ро­зыгрышами. Я почувствовала, что они очень подходят друг другу. Через не­сколько дней был день рождения Елизаветы Дмитриевны, Анечкиной мамы, и мы все были приглашены к ним в гости. Тут выяснилась одна интересная деталь — и мать Петра Леонидовича — Ольга Иеронимовна, и Елизавета Дмит­риевна были студентками одного выпуска Высших женских (Бестужевских) курсов».

«Я с удовольствием показывала им Париж, который к тому времени успела хорошо изучить, — продолжает ее рассказ уже сама Анна Алексеевна. — О Ка­пице я ничего не слышала раньше, хотя он был давно знаком с моим отцом, и Алексей Николаевич к нему очень хорошо относился. Мы были очень сча­стливы все вместе и много веселились. Ходили в маленькие ресторанчики и кабачки, в кино и музеи. Петр Леонидович был веселый, озорной, любил выде­лывать всякие глупости, всякие штуки. Он мог, например, совершенно спокойно для развлечения влезть на фонарный столб посреди Парижа и смотреть на мою реакцию. Ему нравилось, что его выходки меня не шокируют, и я принимаю вызовы с таким же озорством».

И снова рассказ Н. Н. Семеновой: «Я очень волновалась о судьбе их отно­шений. Но знала, что с Анечкой нужно держать ухо востро: если я хоть раз намекну о каких-то своих матримониальных замыслах, то все будет кончено. Одно обстоятельство меня успокаивало — Анечка очень хочет попасть в Ан­глию, поработать в Британском музее, а Капица с готовностью предложил ей свою помощь в этом предприятии.

Вернувшись в Ленинград, я стала получать письма из Франции: «Без вас в Париже грустно, — пишет Анечка, — некого дразнить, не с кем драться. И надо будет усиленно заниматься. Это хорошо. Я думаю за зиму много сде­лать для моей диссертации». А в другом письме: «...Написала Птице-Капице. Он физик, человек потрясающий. Я получила от него письмо из Кембриджа. Нашел мне археолога на случай моего приезда в Англию. Теперь уверовала, что визу получу, когда нужно будет, наверняка. Но не поеду раньше марта-апреля, нельзя по причине диссертации». В письме от 17 января 1927 г. она писала: «...С тех пор, как начала это письмо, прошло около трех недель. Я начала за­ниматься. Хочу к лету собрать хоть часть материала, особенно по древним источникам и документам, а там дальше видно будет. Около десяти дней гос­тил в Париже Петр Леонидович. Мы с ним хорошо время проводили, ходили вместе в театр. Он решил меня образовать, я ведь никогда здесь в театр не хожу. Были в музеях, обедали вместе, вас вспоминали очень много и за здо­ровье ваше все время пили и жалели, что вас нет. Драться нельзя было: сви­детелей нет, а без них нельзя. Правда, сражались словесно, издевались всячески друг над другом, а расстались друзьями после всех битв. Правда, больше гово­рили о вещах серьезных. Однажды до поздней ночи в ресторане засиделись, вернулись домой только в три часа. Зовет в Англию, говорит, опекать меня там будет. Что ж, я не прочь. Он вас хорошо опекал. Я довольна, что вы мне его завещали. Глаза круглые, рот на сторону, трубка торчит все время. Славный малый. Мне положительно с ним легко быть и очень свободно. Ког­да поеду в Лондон, еще не знаю. Хотела в марте, да жаль занятия прерывать...»

«Что же тебе еще про Петра Леонидовича написать? Он надо мной издева­ется, я отвечаю ему тем же, а то вдруг заведем серьезный разговор, у него тогда глаза совсем круглые делаются, и смотрит в сторону грустными круглы­ми глазами...»

А теперь вернемся снова к рассказу самой Анны Алексеевны:

«Ранней весной 1927 года я получила, наконец, визу и оказалась в Лондо­не. Денег у меня было не очень много, и я поселилась в общежитии YWCA (Young Women Christian Association) — это очень дешевое, всего несколько шиллингов в день, общежитие, где останавливались девушки, которые приезжа­ли в Англию учиться и работать. Со мной в комнате жила симпатичная ин­дуска. Я сейчас же написала Петру Леонидовичу в Кембридж, и он приехал очень быстро. Мы много времени проводили вместе. По субботам и воскресе­ньям он непременно наведывался в Лондон, а иногда и я приезжала в Кемб­ридж. Петр Леонидович любил искусство, особенно живопись, прекрасно в ней разбирался. Мы вместе осматривали музеи и галереи, ходили в театр и кино, гуляли по городу. И очень много разговаривали».

Сохранилась крошечная записная книжечка, в которую Анна Алексеевна вносила свои впечатления — несколько слов о прожитом и увиденном за день. Буквы настолько микроскопические, что слова даже в лупу плохо поддаются расшифровке. Но все же складывается очень живое представление о ее жизни в Англии. Почти каждый день в записи встречается B[ritish] M[useum] — по многу часов Анна Алексеевна проводит в Британском музее. Вот лишь несколь­ко выдержек из этой книжечки:

«9 марта. Уезжаю в Лондон. 3.30 — в Лондоне. Холод. Завтра в British Museum. На обед бурда. Говорю и понимаю.

10 марта. Ходила целый день по British Mus. Он очень хорош. Порядок после Лувра необыкновенный и метода. Видела, т. е. прошла, кажется, весь.

12 марта. Капица. С Птицей обедали и были на сыщиках в театре. Снача­ла ничего не понимала, потом пошло хорошо.

13 марта. С Птицей на авто в Hampton Court. Прекрасно. Лондонские улицы все с одинаковыми домиками. Птица очень мил и я тоже.

15 марта. Была в Tate Gallery. Англичане ужасны. St. Paul [поднималась] на самый верх, дивный вид. Лондон бесконечен. Кормят салом и мерзким супом. Все ем, потому что люблю гадость или безразлично, что глотать. Погода чудная.

19 марта. Кембридж. Ужинали. Потом гуляли в молчании, как будто лиши­лись языка. Глупо, но это еще придет.

20 марта. Гуляли всюду. Капица очень мил и заботлив. Были в лаборатории. Очень умный, тягаться трудно. Ужинали и много говорили, рассказывал о себе. Я это люблю. Кончили вечер у Харитона.

23 марта. В. М. и очень долго, до закрытия. Рисовала все скульптуры, на­поминающие знаменитые барельефы из Пергама, где Афина дерет за волосы од­ного из гигантов. ...»

«Однажды, — вспоминает Анна Алексеевна, — под конец моего пребывания в Лондоне Петр Леонидович сказал: «Хотите поездить по Англии? Посмотреть страну, ваши любимые замки и соборы?» Я тут же согласилась. Да и кто же не согласится отправиться в поездку по Англии на открытой машине! Только у меня совсем не было денег. Но Петр Леонидович сказал: «Я вас пригла­шаю». И мы отправились».

И опять из записей в книжечке:

«9 апреля. В 10 часов Капица заехал за мной и поехали мы с ним через Wincester в Salisbury... Хорошо. Льет дождь, но Капица молодец, авто, как ручная лошадь, его слушается. Wincester хорош, но короток, потолок слишком низко. Первый из соборов я увидела в Salisbury. Приехали туда только вечером. Собор прекрасен. Старая готика.

10 апреля. Romsey. Хорошее нормандское аббатство. Stonehenge. Чудесный, очень страшный, на широком поле стоит один. Камни очень высокие, красиво. ... Хороша Англия, холмы, поля, широкое море Северное, холодное, но хорошо. Окно на море, маяк, ветер шумит. Все, что нужно.

11 апреля. Забавлялись утром как дети. Бегали по пляжу...» «Путешествовали, — продолжает рассказ Анна Алексеевна, — мы с полным удовольствием, у нас были очень хорошие отношения, вполне дружеские. Петр Леонидович любил шутить, любил подначивать, но и я была весьма независи­мой и энергичной особой. На ночлег мы останавливались в больших гостини­цах. И вот как-то утром он спрашивает меня: «Что такое вы делали сегодня ночью? Администрация жаловалась, что мисс очень шумит». — «Очень просто, — ответила я, — перед самым окном стоял шкаф и мешал мне смотреть на великолепный пейзаж. Я его просто сдвинула и переставила на другое место».

Путешествие кончилось, и вот Петр Леонидович уже провожает меня на вокзале Виктория. Я отчетливо помню, как, уезжая, посмотрела в окно и уви­дела грустную, как мне показалось, маленькую фигурку, одиноко стоящую на перроне. И тут я почувствовала, что этот человек мне очень дорог.

Петр Леонидович чуть ли не на следующий день приехал в Париж. И я по­няла, что он мне никогда, что называется, не сделает предложения, что это должна сделать я. И тогда я сказала ему: «Я считаю, что мы должны поже­ниться». Он страшно обрадовался, и спустя несколько дней мы поженились. Мама хотела, чтобы мы непременно венчались в церкви, что мы и сделали. Кроме того, надо было зарегистрировать наш брак в советском консульстве, а для этого мне было необходимо взамен эмигрантского получить советский пас-порт. Мой отец пришел к нашему послу и сказал ему: «Моя дочь снюхалась с Капицей. Ей нужен советский паспорт». «Это очень непросто и займет мно­го времени — ответил посол. — Мы поступим проще: попросим персидское посольство дать ей персидский паспорт, и тогда нам будет легко поменять его на советский». Отчего-то Алексею Николаевичу совсем не понравилась перс­пектива превращения его дочери в персиянку, он страшно рассердился и под­нял такую бучу в посольстве, что очень скоро все формальности были ула­жены. При регистрации нашего брака в советском консульстве произошла чуд­ная история. Нас приняла там строгая дама, которая, как было видно сразу, аб­солютно не понимала шуток. А Петр Леонидович всегда шутил и если видел, что у человека отсутствует чувство юмора, тут-то его особенно и разбирало. Строгая дама нас записала, а Петр Леонидович ей и говорит таким веселым то­ном: «Ну, теперь вы нас три раза вокруг стола обведете?» (Он имел в виду — по аналогии с церковным венчанием.) Дама безумно обиделась, рассердилась и сказала сурово: «Ничего подобного. Но я должна сказать несколько слов вашей жене». И, обращаясь ко мне, добавила: «Если ваш муж будет принуж­дать вас к проституции, приходите к нам жаловаться». Даже Петр Леонидович был озадачен. Зато мы запомнили такое благословение на всю жизнь.

Решив, что надо устроить что-то вроде медового месяца, мы поехали в До-виль — очень модный и симпатичный курорт на Ла-Манше. Но не прошло и нескольких дней, как Петр Леонидович сказал мне: «Знаешь, мне очень хо­чется ехать в Кембридж, работать. Поедем». И мы поехали.

Довольно скоро я поняла, что первое и основное у него — работа. Так что мне нужно было с самого начала решить, что его работа — это самое глав­ное. А все остальное к ней прилагается. И не надо мне по этому поводу делать ему никаких скандалов, хотя можно иногда сердиться...»

С этого момента начинается новая страница в жизни и Анны Алексеевны и Петра Леонидовича. Почти шестьдесят лет переживали они вместе все радо­стные и драматические события, головокружительные взлеты и следующие за ними потери. И как бы подводя итог, Анна Алексеевна как-то сказала мне: «У нас с Петром Леонидовичем были совершенно особые отношения. Мы были мужем и женой, но связывала нас не только любовь. У нас были необыкно­венно дружеские отношения, полное понимание того, что мы делаем, и абсо­лютное доверие друг к другу, совершенное. Он знал, что я его не подведу никогда. Я знала, что он мне всегда скажет всю правду о том, что происходит. И вот это, я думаю, было основное, что помогло нам победить жизненные не­взгоды — полное доверие друг к другу, полная поддержка и взаимопонимание. Оказывается, дружба в супружестве гораздо важнее любви. Дружба — это са­мое основное».

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю