Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,64% (49)
Жилищная субсидия
    18,18% (14)
Военная ипотека
    18,18% (14)

Поиск на сайте

Часть 1-3

1

Таким образом, к концу 1937 года пал Нанкин, а инцидент с «Пэней» был урегулирован. В начавшемся новом году, как показывает хронологический перечень основных событий, Япония в политическом смысле все более склонялась вправо.

1 февраля арестовано более четырехсот членов Джиммин сенсенья (Народного фронта) — среди них выделялась группа профессоров с экономического факультета Токийского императорского университета. Семнадцатого числа того же месяца несколько сот членов правой организации, известной под названием Бокийо гококудан (Ассоциация в защиту нации от коммунизма), заняли штаб-квартиру партий сейюкай и минсейто, где стали скандировать лозунги и. вести себя как защитники осажденной крепости. 3 марта Абе.Исоо, семидесятичетырехлетний лидер Социалистической народной партии, подвергся нападению у себя дома и был тяжело ранен. В тот же самый день в палате представителей, на заседании комитета, занимавшегося законом о всеобщей мобилизации, произошел хорошо известный инцидент: майор Сато Кенрио, член бюро по военным вопросам военного министерства, прогремел: «Заткнитесь!» — членам парламента. В этот момент Сато отвечал на вопросы по сути закона.

— Уверен, господа, — напыщенно произнес он, — нация в такой чрезвычайный момент нуждается не в дискуссиях об отношениях между парламентом и правительством, законодателями и администрацией, а в быстрых и соответствующих действиях со стороны какой-нибудь мощной силы. В такое опасное время нужно, я считаю, обеспечить демонстрацию традиционного духа японского народа и готовность быть полезным императору. Представляется также, что, поскольку разрозненными действиями отдельных лиц, без координации удовлетворительных результатов не достичь, военное министерство должно отдать приказ (исходя из приказа правительства), который продемонстрирурет его лояльность и действия на пользу государству. Важно оценить эти чувства в общественной среде, а правительству — получить всеобъемлющую информацию о верности общества; никому не позволено пренебрегать этими официально признанными задачами, — духовные и материальные ресурсы нации следует направить на достижение одной цели; вот какая организация необходима, и еще — закон о всеобщей мобилизации, который...

Речь встретили шквалом вопросов, которые в конце концов и вызвали злое «заткнитесь!». Такой оборот событий оскорбил членов комитета, они потребовали объяснений и извинений, а за этим последовала всеобщая суматоха.

Надо сказать, в те времена атмосфера в парламенте была не более приятной, чем ныне. Даже в морском министерстве многие из более чувствительных лиц бюро по морским делам считали, что в парламенте собралась свора типов вроде Джекила и Хайда; они вели себя по-джентльменски вне палаты, но совершенно преобразовывались, попадая туда, — становились источником отъявленной чепухи и грубостей. Сам Ямамото часто заявлял: ему «становится плохо оттого, что эта свора глупцов содержится за государственный счет». И все-таки, как бы ни рассуждали моряки, среди них не нашлось бы никого, кто, объясняя или отвечая что-либо лицам, представляющим целую нацию, излагал бы свои требования столь наглым образом и с такой необоснованной логикой, как Сато Кенрио.

Упомянутый закон о всеобщей мобилизации (подготовлен Советом по планированию при кабинете министров под надзором армии с упоминанием об отечестве, с подачи Сато, позволяющим военному министерству и правительству направлять патриотические чувства в нужные каналы) предусматривает: если необходимо в интересах войны, любой аспект свободы нации и прав человека (экономика, образование, исследования, средства массовой информации, издательства, общественные собрания и забастовки) в любой момент простым императорским декретом можно поместить под прямой контроль правительства.

На следующий день военный министр Сугияма выразил сожаление по поводу «заткнитесь!», притушив инцидент, а закон приняли спустя три недели, 24 марта.

В то же время «китайский инцидент», который армия хвасталась завершить за три месяца, все еще не показывал никаких признаков затухания, а заявление премьер-министра Коноэ от 16 января, что правительство впредь не сотрудничает с китайским националистическим правительством, еще более осложнило поиски путей для обуздания ситуации. В двух случаях — в декабре 1937 года, сразу после падения Нанкина, и в мае 1938 года, когда в результате кабинетной перестановки министра иностранных дел Хироту и военного министра Сугияму заменили, соответственно, Угаки Казушиге и Итагаки Сейсиро, — возникли возможности для поисков мирного урегулирования инцидента; но в обоих случаях, вначале в результате армейской тупости, а потом из-за врожденной тенденции Коноэ к нерешительности, шансы оказались потеряны.

В ситуациях такого рода многие предпочитают действовать, а не думать. «Когда сумасшедший вдруг срывается с места, — пишет Огата Такетора, — то и нормальные люди устремляются за ним. Как только «китайский инцидент» набрал обороты, совершенно неподходящие люди вдруг стали лихорадочно искать оправдания этой войне». И действительно, на любой должности важно более или менее остаться беспристрастным и здравомыслящим, устоять посреди этого вихря и не позволить ему увлечь себя трудно. И все-таки это можно сказать об Йонаи, Ямамото и немногих других морских офицерах, к ним близких, — им удалось выстоять.

Однажды журналисту Мацумото Сакичи случилось в официальной резиденции премьер-министра беседовать с Миягавой Тадамаро, младшим братом Коноэ и секретарем министра финансов в правительстве. Миягава заметил, что трудно в Японии найти действительно способных и достойных людей. Но Мацумото, уважение которого к Ямамото непрерывно росло со времени их первой встречи, возразил на это — Ямамото составляет исключение.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил Миягава. — Сказать по правде, мой брат (премьер-министр. — X. А.) слышал, что Ямамото из тех людей, с которыми надо считаться, и я собирался сам расспросить о нем знающих людей. А в чем состоит его особенность?

Мацумото задумался ненадолго и ответил примерно так:

— Если кратко, он не льстец. Да, в своей прямолинейности он может казаться эксцентричным. Конечно, военный человек часто прячется за грубостью, но он куда последовательнее других. Если вы меня спросите, кто из политиков, бизнесменов, военных и бюрократов, с которыми я имел дело, прямо, не уходя в сторону, скажет вам, что он думает о той или иной проблеме, я назвал бы лишь двоих — Го Сейносуке в деловом мире и вице-адмирала Ямамото Исороку на флоте. В случае с Го следует принять во внимание его семейное происхождение и карьеру — он вырос в таких условиях, что ему не приходилось беспокоиться о хлебе насущном, но другое дело Ямамото. Не сомневаюсь, что у него немало и других положительных качеств, но меньше всего он льстец. Как-то Огюи Сораи сказал, что «человек с характером обязательно несколько эксцентричен», а Ямамото определенно человек необычный... Мне кажется, правда, что обычных добродетелей, за которыми гоняются люди, — таких, как интеллигентность, зрелость или способность не раздражать других бестактностью, — недостаточно, чтобы провести нас через нынешние проблемы. Я чувствую, что, займись Ямамото политикой, он наверняка не уступил бы по крайней мере Харе Кеи (бывший премьер-министр. — X. А.).

Спустя несколько дней, когда Мацумото вновь встретился с Ямамото, он рассказал ему о своем разговоре с Миягавой.

— Кажется, принц Коноэ положил на тебя глаз, — сообщил он. — Потому полагаю, скоро мы увидим тебя в политике.

Ямамото выслушал все это не более чем с поверхностным интересом.

— Военный в мире политики — совершенный простофиля, — ответил он. -— От военного, ставшего политиком, не стоит ждать ничего толкового. Чем более он самонадеян, тем меньшего достигнет.

На этом разговор и закончился.

И Ямамото, и Йонаи отказались подстраиваться под доминировавшие в те времена веяния, сохраняя свое критичное отношение к армии и правому крылу, а особенно к «ястребам» внутри флота. Однако они отличались от армейских коллег тем, что вместо попыток учить других, как себя вести, прежде всего «думали о своем деле», особенно о том, как навести порядок в своем доме, — намек на истинное положение дел. Мы уже видели, что Йонаи и Ямамото в основном преуспели в усмирении агрессивных элементов и введении своего контроля на флоте в целом. В то время когда Суецугу стал советником правительства и его уволили в отставку, говорят, Ямамото заметил с озорной улыбкой:

— Адмирала Суецугу загнали на крышу, а лестницу убрали.

2

Однако сделать новый шаг и вести дела с армией и верхними эшелонами мира политики оказалось весьма непросто. Очевидно, это никогда не было легким делом; неоспоримый факт, что на флоте люди больше занимались своим делом — при полном отсутствии вероломства и упрямства, необходимых для свержения армии и Коноэ, или использовании трюков, когда надо надо силой повернуть ход событий в нужном направлении. Критиковать за это флот — все равно что сетовать на горбатого, его лишь могила исправит, и все же с высоты сегодняшних знаний у рядового человека неизбежно возникает недовольство.

Члены флотского «левого крыла», несомненно, относились критически, даже очень критически, к самому Коноэ. Общее впечатление от Коноэ — высокая образованность, социальное положение как члена одной из благороднейших семей нации, относительная молодость — свидетельствовало: человек освежит политическую сцену. Но никто из лидеров флота не имел таких иллюзий. Контр-адмирал Такаги Сокичи даже описывает Коноэ (предположительно после поражения в войне и его смерти) как «слабого духом и нерешительного в делах», а контр-адмирал Инуэ Сигейоси язвительно замечает: «Я поражался тому, что человек, который в армии не дослужился бы до чина выше майора, оказался на посту премьер-министра».

«Коноэ из тех людей, — добавляет он, — которые стараются что-то делать и, если вдруг не выходит так, как они надеялись, бросают все и впадают в уныние. Он избегал личной ответственности, настраивая людейг друг против друга. В таких вопросах, как подписание Трехстороннего пакта и объявление войны Америке, он считал, что, пока позволяет флоту высказывать свое мнение, может быть спокоен — любые неудачи можно скинуть на флот. Когда говорят об ответственности за развязывание войны, всегда произносят имя Тодзио, и это верно, но все-таки, проследив истоки событий, убеждаешься, что семя зла посеяно принцем Коноэ».

Однако такие вопросы, как закон о всеобщей мобилизации или конфликт между партиями и правым крылом, не самые главные из тех, что вызывавали тревогу среди флотских лидеров. Даже «китайский инцидент», как таковой, едва ли касался военно-морских сил в смысле их основных обязанностей, хотя флот и играл незначительную роль в блокаде побережья и посылке бомбардировщиков с Тайваня.

Все началось с вопроса о Трехстороннем пакте с Германией и Италией: крен вправо в политике, неспособность армейского руководства держать личный состав в подчинении и эксцессы, к которым это привело, стали создавать проблемы для самого флота. Дело в том, что при тогдашней международной обстановке Япония стояла перед дилеммой, заключать или не заключать военный союз с Германией и Италией, — от этого зависело, готовиться ли морскому флоту к войне против Англии и Америки. Война с этими двумя нациями, и особенно с Америкой, возлагала чуть ли не всю ответственность на военно-морские силы. Таким образом, требовались конкретные решения, а не одна лишь критика.

«У меня такое ощущение, — пишет Инуэ Сигейоси в своих «Воспоминаниях», — что львиную долю своего времени и энергии в течение двух лет, с 1937-го по 1939 год, когда я был начальником бюро по морским делам, я посвятил вопросу о Трехстороннем пакте». Как «ощущение» оно, без сомнения, разделялось и Ямамото. Тем не менее, если рассмотреть ситуацию внимательнее, станет очевидно, что самое раннее в начале 1939 гола, то есть в течение последних восьми месяцев пребывания Йонаи, Ямамото и Инуэ соответственно на постах морского министра, его заместителя и главы бюро по морским делам, их стала мучить эта проблема и, когда они решали ее, им пришлось даже поставить на карту свои жизни.

Впервые перед флотом вопрос о трехстороннем пакте поставлен примерно в 1938 году, хотя и в расплывчатой форме. Неясно, когда точно это произошло; несомненно, однако, что армия, по сути-гзадумала заговор или военную хитрость, в которой сыграла роль марионетки в руках Германии.

Из показаний Осимы Хироси во время суда в Токио над военными преступниками видно, что впервые о возможном военном альянсе между двумя странами вопрос затронут в январе 1938 года. Генерал-лейтенант Осима, в то время военный атташе при посольстве Японии в Берлине, а позднее посол, встречался с министром иностранных дел Риббентропом на его вилле в начале 1938 года под предлогом вручения поздравлений с Новым годом. И там Риббентроп спросил его, есть ли возможность сблизить Германию и Японию путем заключения какого-либо договора. Прошло уже три года с тех пор, как Риббентроп — тогда в неофициальной форме — настаивал, чтобы Ямамото на обратном пути домой с предварительных переговоров в Лондоне посетил Берлин, где Риббентроп надеялся устроить ему встречу с Гитлером. В более конкретной форме дискуссия между Осимой и Риббентропом продолжалась в Токио и Берлине в июне и июле того же года.

В конце июля в результате этих контактов генеральный штаб и берлинский атташе Осима решили вернуть в Японию генерал-майора Касахару, работавшего под началом Осимы в Берлине. Официально это объяснялось необходимостью изучить точки зрения армейских лидеров и особой просьбой Риббентропа отправить лично Касахару во избежание утечки информации. Но дело в том, что Кцсахара — шурин Угаки, и, видимо, генеральный штаб и Осима тайно договорились, что он поедет в Японию и постарается уговорить министра иностранных дел, а через него и правительство в целом сделать первые шаги навстречу военному альянсу с Германией.

Как-то в один из этих дней Санемацу Юзуру — он служил ассистентом и министерским секретарем при Йонаи и Ямамото — увидел, как генерал-майор Касахара (говорят, только что вернулся из Германии) с портфелем, полным бумаг, зашел повидаться с заместителем министра и исчез вместе с Ямамото в кабинете. И вот тогда-то, говорит Санемацу, он впервые узнал о Трехстороннем пакте. Телеграмма, отправленная из военного министерства военному атташе Осимой (в ней следующие строки: «Оба министерства, военное и морское, согласились с основным направлением проекта договора, доставленного генерал-майором Касахарой, и достигли соглашения в отношении его принятия при следующих условиях...»), датирована 29 августа, вероятно 1938 года, так что это происходило примерно в то же время, когда и Ямамото узнал о Трехстороннем пакте.

После этого министр иностранных дел Угаки 30 сентября вышел из состава правительства Коноэ и на время Коноэ взял на себя исполнение его обязанностей. 8 октября посла Того Сигенори, составлявшего препятствие на пути проталкивания этого пакта, перевели из Берлина в Москву, военный атташе получил повышение, заняв его место, а Арита Начиро назначен 30 октября на пост министра иностранных дел. Почти все эти перемещения произведены по настоянию армейских кругов.

Вскоре после того, как Осима стал послом в Берлине, военный министр обратился к комитету пяти министров с предложением обсудить то, что он назвал «планом Осимы-Риббентропа». План все еще оставался расплывчатым — чем-то вроде продления и укрепления Антикоминтерновского пакта, направленного против Советского Союза и неопределенного в том, направлять ли его также против США, Британии и Франции. Но с того момента Ямамото вместе с Йонаи и Инуэ обязан повернуться к вопросу лицом.

Правда, это не означало, что на флоте беспрерывно его обсуждали; в течение долгих и утомительных месяцев до того, как покинуть морское министерство и стать главнокомандующим Объединенного флота, Ямамото вместе с Йонаи и Инуэ встречались только раз, может быть, два для такого конкретного обсуждения. «Мы все трое пришли к определенному выводу, — писал Инуэ, — поэтому нам никогда не приходилось спорить на эту тему».

Предмет их соглашения, кратко, — от заключения военного альянса с Германией нет никаких выгод. От союза с самым заклятым врагом Америки выигрывает только этот самый враг; Япония взамен получит лишь возрастающий риск войны с Америкой, без заметных преимуществ для себя. Именно такой войны флот больше всего хотел бы избежать. Ямамото имел обыкновение мрачно заявлять: «Если дела пойдут так и дальше, мы получим войну — войну с Соединенными Штатами».

Министр Йонаи отличался пылкой неприязнью к немцам. Пребывание в Германии в течение двух с половиной лет убедило его, что объединяться с этой нацией крайне опасно для любой страны. Прочитав «Майн кампф», он опять-таки ощутил угрозу, исходящую от Германии, с ее традиционным подходом сильной руки и нереалистичными мечтами об установлении в Европе «нового порядка».

Гитлеровскую Германию Йонаи терпеть не мог и, вполне естественно, питал отвращение к методам управления, осуществляемым Гитлером или его коммуни- стической разновидностью. Отвечая на вопрос члена Социалистической народной партии на заседании подкомитета по ассигнованиям на флот, он сказал практически следующее:

— Вооружения следует держать на минимально необходимом уровне; не думаю, что надо требовать невозможного. Но при любых вооружениях страна будет разбита, если пренебречь другими факторами. И конечно, есть предел тому, что подвергается контролю. Как мне видится, можно контролировать распределение продукции, но я не сторонник контроля за расходом. Если это допустить, сами методы контроля станут проблемой. Согласен, что должны предусматриваться все виды реформ, но считаю, что их следует достигать путем эволюции, а не революции».

Говорят, эта речь вызвала возбужденный шум на галерее прессы.

Такой реалистичный взгляд, присущий не только Йонаи, формировал основной настрой мыслей на флоте, развивавшийся под влиянием британского партнера. В этом отношении армия сильно отличалась; давно установилось тут традиционное поклонение Германии и стремление ее копировать; но что действительно странно, так это то, что даже во время Первой мировой войны, когда Япония соединила свою судьбу с Антантой, а Германия теоретически была ее врагом, некоторые офицеры в японской армии все еще продолжали почти открыто выражать симпатии к Германии и словами и делами. На флоте тоже не обошлось без прогерманской ориентации офицеров, а среди лидеров — такие непосредственные подчиненные Инуэ, как Ока Таказуми (начальник первого отдела бюро по морским делам), Ками Сигенори и другие члены бюро. Для Инуэ ситуация, когда в его прямом подчинении служили люди со взглядами совершенно противоположными его собственным, создавала большие неудобства.

Уже после войны, оглядываясь назад и вспоминая усилия, предпринятые им.тогда вместе с соратниками, Инуэ сожалеет, что они оказались абсолютно неконструктивными, а состояли лишь в пассивном отражении единодушных, мощных и стремительных аргументов, к которым прибегала армия, и атак молодых морских офицеров, симпатизировавших армии. Тем не менее флоту по крайней мере удалось удержать флотских офицеров среднего ранга (таких, как только что упоминавшийся капитан 1-го ранга Ками) от вытягивания руки в нацистском приветствии, как это делали его коллеги в армии.

3

Несмотря на то, что происходило вокруг, распорядок дня Ямамото до сих пор нельзя было назвать особенно напряженным и чреватым ощущением опасности. Как обычно, обязанности заместителя министра полностью занимали его; более того, сам он оставался крайне точен — ни в коей мере не суетлив — в ведении дел. Бывшего капитана 1-го ранга, поверхностно с ним тогда знакомого, спросили, как должен вести себя актер, играющий. Ямамото в фильме.

— Не стремитесь быть таким величественным, когда сидите в кресле, — отвечал он. — Пусть создается впечатление о человеке неутомимом, — он в любую минуту готов вскочить и взяться за дело, если требуют обстоятельства... Глаза выразительнее, живее, — не уставляйте взгляд в одну точку; подбородок решительный.

Рабочее напряжение нарастало, и Ямамото приспособился ставить печать на документы на своем столе. Попадали они к нему через помощников; как вспоминал Мацунага Кейсуке, от проставления штампов к вечеру уставала рука, несмотря на то что не очень важные бумаги откладывались в сторону. Когда Ямамото в соседней комнате приступал к своей работе, об этом догадывались по шуму из его кабинета. С механической регулярностью бумаги перелетали из корзины для ожидающих решения в корзину для исходящих. Как-то секретарь Санемацу заметил Ямамото с мягким сарказмом, что он, должно быть, часто ставит печать не глядя.

— Верно! — весело подтвердил Ямамото. В действительности (Санемацу догадался об этом, когда внимательно все просмотрел) ряд документов, к которым Ямамото приложил печать внешне беспечно, отложены в сторону, а позднее на них добавились приписки. Санемацу это показалось странным, — вероятно, Ямамото, штампуя, следил за именами авторов писем. Хорошо знакомый со способностями и идеями своих подчиненных в министерстве, он руководился своим ощущением по поводу написанного — достойно ли оно внимания.

Что ни думай о таком методе, но он очень типичен для Ямамото, как и добросовестное отношение к ответам на многочисленные письма, которые получал ежедневно. Ответы всегда писал кисточкой и китайской тушью, отдавая им предпочтение перед ручкой. Когда бы к нему ни заходил секретарь, чтобы забрать документы, на столе уже лежало несколько готовых к отправке писем, написанных китайской тушью. Среди них — часто письмо с адресом Каваи Чийоко.

С начала «китайского инцидента» работникам морского министерства полагалось выходить на работу и по воскресеньям, — тогда приходил слуга и приносил от Чийоко пирожные, или суши, или холодный обед в красном лакированном ящике с двумя отделениями; письма Ямамото чаще всего состояли из благодарностей, которые он отправлял ей, когда не мог прийти сам. Как-то Санемацу вслух выразил восхищение тем, как усердно Ямамото отвечает на письма. Тот ответил:

— Но письма ведь заменяют человека, который хотел бы встретиться со мной. Если кто-то приходит ко мне, это отнимает пять—десять минут моего времени, а учитывая их затраты времени на письма ко мне, я наверняка могу уделить пять—десять минут на ответ. Ничего особенного тут нет.

По утрам он всегда рано приходил в министерство. Что касается армии, военный министр обычно занимался делами в своей официальной резиденции, в то время как в других правительственных учреждениях начальники отделов и более высоких подразделений редко появлялись на работе раньше десяти. Но Ямамото пунктуально приходил в назначенное время. Вслед за ним приезжал министр Йонаи. Они проходили в кабинет министра, где долго обсуждали предстоящие в этот день дела: Йонаи — сидя за столом, а Ямамото — стоя. Такой порядок означал, что помощники должны приходить в офис по крайней мере за тридцать минут до Ямамото.

С другой стороны, Ямамото был так же пунктуален в привычке уходить с работы рано вечером — в предписанное время исчезая внезапно и не сообщая секретарям, куда уходит. Если его спрашивали об этом, совершенно спокойно отвечал:

— Не могу вам сказать.

Промежуток с этого часа и до позднего вечера, когда пресса встречалась с ним в его официальной резиденции, он, вероятно, считал своим личным временем.

Однако с расширением «китайского инцидента» и появлением таких проблем, как Трехсторонний пакт, часто возникала необходимость знать, где находится заместитель министра. Не раз Санемацу пробовал выведать у шофера автомобиля, где Ямамото сошел, а потом прочесывал вepoятные места. Но Ямамото с ловкостью жаворонка пропадал на глазах там, где его только что видели, ловко заметая при этом следы. В редких случаях, когда его все-таки выслеживали (например, приходила срочная телеграмма, требовавшая его анализа), он выказывал очевидное недовольство:

— Хотите, чтобы я работал даже после того, как ушел из офиса? Почему не передали это секретарям?

Иногда поигрывал в шоги в Морском клубе или дремал, не снимая формы, на верхнем этаже своей резиденции. В большинстве случаев, когда он скрывался из министерства, его можно было найти в каком-то месте, связанном с Чийоко. Кажется, свидания его с Чийоко в тот период проходили в основном в Накамурайе, в токийском районе Гинза, но никому из адъютантов не удавалось найти его в тех местах. К тому же когда он отправлялся с Чийоко куда-нибудь поесть или на художественную выставку, он приглашал Хори Тейкичи, или Йосиду Зенго, или еще какую-нибудь женщину, так что в вечеринке участвовали один мужчина и одна женщина или двое мужчин и две женщины. Но несмотря на эти меры предосторожности, кто-нибудь ухитрялся углядеть его во время тайного визита в Накамурайю или тому подобное; однажды группа молодых офицеров, возможно молодые радикалы, недовольные стилем работы Ямамото, потребовали приема и высказали ему в лицо свои претензии по поводу его поведения.

— Вы что, испражняетесь в туалете не как все остальные, а?! — вскипел он. — Если кто-то из вас все-таки не дерьмо и никогда не знал женщины, — хотел бы знать, что он мне скажет! — И совершенно невозмутимо послал их в известном направлении.

В случаях, подобных инциденту с «Пэней», Ямамото мог заявить, что флот «понурил голову», но там, где дело касалось лично его, никогда и не думал вести себя поосторожнее или высказывать раскаяние. Несомненно, что такое поведение не укрепляло его репутации в некоторых кругах на флоте.

В конце 1938 года Чийоко с помощью патрона, который (как мы уже видели) знал о ее отношениях с Ямамото и мирился с ними, ушла из дома гейш и основала на задворках Накамурайи собственное хозяйство, которое назвала Уменодзима. С тех пор Ямамото, естественно, стремился чаще посещать Уменодзиму, чем Накамурайю, но у него с Фурукавой Тосико из Накамурайи было сходство по темпераменту и он продолжал играть с ней в цветочные карты и маджонг, как и прежде.

Иногда Ямамото шутливо говорил:

— Ах, как бы я хотел уйти из флота и жениться на массажистке или парикмахерше, — целый день в карты играл бы!

Вспомним: вскоре после возвращения с предварительных переговоров в Лондоне он говорил, что, если оставит службу, поедет в Монако и станет игроком. Позднее увидим, как он много раз повторял то же после начала войны, когда части морской авиации под его командованием потопили «Принца Уэльского», флагман британского дальневосточного флота. Конечно, можно отвергнуть разговоры о женитьбе на парикмахерше как проявление безответственности — изрек чепуху в момент расслабления; но почему не подозревать, что где-то в уголке сознания Ямамото и вправду мечтал не о военных почестях, а об уходе из флота и о жизни, свободной от утомительных обязанностей. Синагава Шукеи, тогда исполнительный директор газеты «Йомиури», как-то спросил бывшего высокопоставленного морского офицера, что за человек Ямамото.

— Ямамото? — переспросил офицер, который, видимо, хранил предубеждение по отношению к Ямамото. — Морской хулиган.

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю