Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Часть 4-6

4

Тем не менее эти тревоги рассеялись одна за другой и уступили место разговорам о «божественной помощи ». Помощь это небес или нет, тут требуется более тщательный анализ, но фактом остается, что (как Ямамото, со своей любовью к риску, сформулировал) Японию «ожидала удача» во всех отношениях. Радиограмма главнокомандующего послана с флагмана Объединенного флота. «Судьба империи зависит от исхода этой операции, — говорилось в ней. — Каждый моряк должен целиком отдать себя выполнению порученной задачи». Это обращение очень напоминает то, что выпущено от имени адмирала Того перед битвой в Японском море. Как вспоминал административный офицер Ватанабе, идея пришла в голову начальнику штаба Угаки, пока он сидел в туалете; Угаки настаивал, что его предшественник уже сказал все, что возможно в таких случаях.

Тут же на мачте флагмана ударной группы подняли сигнальный флаг «DG». Он имел тот же смысл, что и флаг «Z», который развевался на «Микасе» тридцать шесть лет назад, а послание вице-адмирала Нагумо было совершенно идентично тому, которое прозвучало в битве в Японском море: «От этого сражения зависит будущее империи. Все моряки обязаны сделать все возможное».

Нагумо окончил Морскую академию на четыре года позже Ямамото. Первоначально у него, специалиста по торпедам, было мало опыта в области авиации. В этой связи, возможно, от него ждали слишком многого, когда его, командующего 1-м воздушным флотом, назначили командиром ударной группы для налета на Гавайи. Будучи начальником отдела в морском генеральном штабе, он часто конфликтовал с Инуэ Сигейоси по поводу пересмотра приказов морского штаба. Как мы видели ранее, он называл Инуэ дураком и как-то угрожал пропороть ему живот ножом. Однако весь этот шум оказался бравадой, — Нагумо по натуре был весьма слаб.

Всего лишь в апреле этого года его поставили на должность командующего 1-м воздушным флотом; а через каких-то восемь месяцев он оказался вовлеченным в Гавайскую операцию с возложением на него невероятной ответственности. Из-за охватившего его напряжения он просыпался по ночам и часто вызывал подчиненных в свою каюту еще до рассвета, чтобы узнать их мнение о каком-нибудь пустяке, который его в данный момент занимал.

Одним из пострадавших от нервозности Нагумо стал Фучида, которого посреди ночи разбудил вестовой — главнокомандующий хочет его видеть. Как только он вошел в едва освещенную каюту, Нагумо в состоянии крайней тревоги сообщил ему, что похоже, что эсминец в хвосте колонны преследует американская субмарина. Что, по его мнению, следует делать?

— Если это правда, — раздраженно объяснял потом Фучида, — ему следовало принять соответствующие меры. Можно понять, если бы он стал советоваться с начальником штаба, но для главнокомандующего вызывать командира эскадрильи и спрашивать его о таких вещах просто глупо...

Как рассказывает начальник штаба Кусака в своей книге «Объединенный флот», Нагумо сказал ему: приезжай — Как вы думаете, Кусака, правильно я сделал, согласившись взяться за эту работу? Мне бы тут же встать и отказаться. Ну а так я здесь, но черт его знает, сумею ли справиться. Как вы думаете? приезжай Это уже потом Нагумо стал самоуверенным; а в описываемый период все еще, по рассказам, шел в бой с неохотой и опаской, как тот, кто «идет по пятам за тигром».

Тем не менее в ночь на 7 декабря Нагумо и другие офицеры ударной группы обрели то особое состояние спокойствия, которое часто предшествует великим предприятиям. Небо было облачным, дул сильный северо-восточный ветер. Пока флот двигался на юг при свете луны, изредка выглядывавшей сквозь облака, авианосцы повернули на пятнадцать градусов. Каждый раз, когда полетная палуба кренилась, шины самолетов с полными баками и превышенной бомбовой нагрузкой вздувались, готовые лопнуть. На одной из бомб, уже погруженной в самолет, кто-то написал мелом: «Первая бомба в войне с Америкой».

Последние разведданные, поступившие из Токио, содержали следующие новости: «Утах» и авиаматка гидросамолетов вечером пятого вошли в гавань. Корабли на якоре на шестое число: девять линкоров, три легких крейсера, три посыльных судна морской авиации и семнадцать эсминцев. В доке четыре легких крейсера и два эсминца. Все тяжелые крейсеры и авианосцы вне базы. Во флоте не заметно признаков ничего необычного. Сегодня, 7 декабря, по телефонной связи с японским резидентом в Оаху между 13.30 и 14.00 подтверждено, что все идет как всегда, затемнения нет. Императорский генеральный штаб, морской отдел убеждены, что операция будет успешной». Последнее предложение добавил Томиока Садатоси — чтобы поднять дух офицеров и матросов в самый канун войны.

8 декабря в 12.40 (японское время) первая атакующая группа заняла позиции на «Акаги». В течение всего времени плавания ударная группа жила по токийскому времени, не переводя часов, и постепенно дневная жизнь экипажей оказалась расфазированной. Поэтому по часам была все еще глубокая ночь, когда экипажи позавтракали красным рисом с окасиратсуки (морской карп, приготовленный с головой и хвостом) и с умиротворяющим чувством завершенности вышли на палубу.

В водах к северу от Гавайских островов близился рассвет, когда поступил приказ на взлет всем самолетам — пропеллеры завертелись в унисон. Приказ пришел в 1.30. Шесть авианосцев встали против ветра. Как только регулировщики взлета взмахнули своими зелеными лампами, первый самолет на каждом авианосце сбросил тормозные кольца и оторвался от полетной палубы, оставляя за собой струю пламени, которая сбивала с ног уставших механиков.

Первым покинул «Акаги» «зеро», пилотируемый командиром первой волны Итайей Сигеру. Все самолеты были так перегружены при взлете, что, покидая полетную палубу, заметно устремлялись вниз, будто собирались нырнуть в море перед тем, как взмыть в небо. Остававшиеся на кораблях провожали их взглядами — машут кепками, на глазах слезы. Первая атакующая волна, состоявшая из 183 самолетов (шесть из 189 не смогли взлететь из-за аварий или поломок двигателей), взлетела с шести авианосцев в течение 15 минут. На хвосте у ведущего — самолета Фучиды — отличительные желтые и красные отметки. Через тридцать минут после взлета и после того, как 183 самолета выключили свои габаритные огни, на востоке появилось огромное солнце. Самолеты летели к Пёрл-Харбору, который где-то в двухстах милях отсюда.

После интенсивных тренировок, которые с лета проводились в заливе Кагосима, у Фучиды осталось немного забот в отношении технической готовности его команды. Что его больше беспокоило, так это время атаки: дело в том, что первая бомба должна быть сброшена ровно в 3.30, через тридцать минут после того, как японский ультиматум вручен американскому правительству в Вашингтоне. Первым над Пёрл-Харбором появился морской самолет-разведчик с «Чикумы», крейсера, посланного впереди ударной группы. Примерно через полтора часа после взлета, пока Фучида вглядывался в поисках первых признаков острова Оаху, его радист принял доклад разведчика с «Чикумы».

Перечисляя корабли на якоре в Пёрл-Харборе и их расположение, он также передал детали о погоде: «Направление ветра 80°, скорость 43 фута, облачность 70 процентов, высота облаков 5500 футов». Вскоре после этого через разрывы в облаках Фучида увидел прямо под собой длинную линию волнорезов — Кахуку-Пойнт на северной оконечности Оаху — и сделал правый поворот.

Одна из наиболее важных обязанностей командира атакующей группы — сделать выбор: предпринять внезапную атаку или вести фронтальное наступление. Если противник все еще ничего не подозревает и внезапная атака возможна, первыми вниз ринутся торпедоносцы до высоты тридцать футов и выпустят торпеды на стоящий на якоре американский флот. Если враг уже приготовил- ся и ждет их, так что необходима фронтальная атака, - пикирующие бомбардировщики капитана 2-го ранга Такахаси выйдут вперед и выведут из строя авиацию противника на земле и зенитные батареи, перед тем как в дело вступят другие части ударной группы.

При фронтальной атаке дым от бомбежки закроет корабли на рейде, усложняя условия для действий торпедоносцев и горизонтальных бомбардировщиков. Поэтому предпочтительнее внезапная атака, — если она вообще возможна.

Фучида должен был подать сигнал выстрелом из пистолета «верей»: один выстрел означает внезапную атаку, два — фронтальное нападение. Пока он летел, возглавляя всю группу, к западному побережью острова, он поручил через переговорную трубу своему пилоту лейтенанту Мацузаки, сидевшему на переднем сиденье:

— Мацузаки, внимательно следи за небом над Пёрл-Харбором слева — могут появиться истребители противника.

Над Пёрл-Харбором небо ясное, гавань покрыта легкой дымкой — мирное воскресное утро. Фучида в бинокль рассматривал картину с высоты более трех тысяч метров, но увидел лишь мачты вначале одного, затем другого, третьего американского боевого корабля; нигде ни на судах, ни на берегу незаметно никаких признаков тревоги. Фучида улыбнулся: все — внезапная атака! Взял в правую руку пистолет, поднял над головой и одним выстрелом отдал приказ. Часы показывали три минуты четвертого.

В этот момент различные эскадрильи должны рассыпать обычный строй, в котором летели, и образовать боевой строй, чтобы начать атаку. Эскадрилья торпедоносцев капитана 2-го ранга Мураты приняла сигнал и начала снижаться. Группа пикирующих бомбардировщиков Такахаси тоже увидела сигнал и стала набирать высоту. Предстояло подняться до четырех тысяч метров и быть готовыми к резкому снижению. Однако истребители сопровождения капитана 2-го ранга Итайи не увидели сигнала; быстроходным истребителям «зеро» трудно держать скорость 230 километров в час, с которой летели другие группы, поэтому, а также, чтобы вести наблюдение, они прочесывали небеса справа налево и облетали колонну с головы до хвоста.

Так получилось, что в момент подачи сигнала истребители находились в трех-четырех километрах и почти на семьсот метров выше самолета Фучиды. «Какого черта они там делают?» — подумал Фучида. Произвел еще один выстрел, уже специально для истребителей. Заметив в небе черный дымный хвост, эскадрилья Итайи наконец-то догадалась, что надо занять свое место в боевом распорядке.

Однако, к сожалению, эскадрилья пикирующих бомбардировщиков Такахаси (как говорит Фучида, «этот дурак Такахаси, у него в голове не все в порядке»), увидев это, приняла сигнал за приказ приступить к фронтальной атаке. Считая, что его тем самым назначили возглавлять атаку, Такахаси, не поднимаясь до намеченной высоты, резко бросил все пятьдесят бомбардировщиков под своей командой в пике. Видя это, заволновался Мурата из эскадрильи торпедоносцев. Решив не дожидаться, пока пикирующие бомбардировщики нанесут удар, он также поспешно повел самолеты под своей командой резко вниз до малых высот. Видя, как они уходят, Фучиде пришлось в 3.19 — за пять минут до положенного времени — обернувшись к радисту на заднем сиденье, дать приказ «то-ренсо!».

«То-ренсо» означает повтор одного слога, «то», — сигнал для всех самолетов начать атаку. Схватившись за ключ на панели радиопередатчика, радист начал беспрерывно отстукивать один и тот же слог: «то», «то», «то», «то», «то»...

Так в 3.25 утра 8 декабря по японскому времени с первой 250-килограммовой бомбой, сброшенной пикирующими бомбардировщиками Такахаси на Уилер-Филд, началось Гавайское сражение, которое вела лишь атакующая сторона.

5

Вечером 7 декабря Ямамото, как обычно, играл в шоги с офицером штаба Ватанабе на борту флагмана «Нагато», стоявшего на якоре в Хасирадзиме. Обычно их игра заканчивалась после того, как Ямамото выигрывал четыре раза подряд, но очень редко Ватанабе удавалось выиграть несколько партий подряд. Это, как правило, случалось, когда приближался фронт низкого давления; возможно, Ямамото относился к людям такого типа, которые реагируют на изменение погоды. В тот самый вечер, однако, игра кончилась раньше, чем обычно, потом Ямамото и штабные офицеры приняли душ и разошлись по своим каютам.

Некоторым удалось поспать два-три часа, другие вообще не могли заснуть, но вскоре после полуночи почти все вновь собрались небольшими группами в оперативной комнате. Вахтенным офицером в то время был Сасаки Акира.

Все четыре стены оперативной комнаты увешаны огромными картами Тихого океана и отдельных зон в водах Юго-Восточной Азии. На столе большой глобус и ряд других карт, на маленьком столе — папки с оперативными приказами и данными радиообмена.

Ямамото сидел неподвижно, с закрытыми глазами, в складном кресле перед большим столом в глубине комнаты.

Пришла новость о высадке на Кота-Бару, потом об успешном десанте в Батаане на Филиппинах. Затем наступил долгий, мучительный период ожидания; время тянулось бесконечно. Тяжелая тишина воцарилась в оперативной комнате; все молчали; слышался только шелест — кто-то перебирал сообщения в папках — да иногда скрип карандаша.

Через проход — радиорубка, кабель шел к приемнику на столе в оперативной комнате, так что все слышали напрямую поступавшие сообщения. Наконец старший штабной офицер Куросима негромко сказал:

— Вот-вот начнется — в любой момент, — и взглянул на часы на переборке.

Волнение пробежало по комнате. В этот момент вбежал радист и крикнул вахтенному офицеру:

— Сэр, многократный сигнал «держи к ветру»! Сасаки обернулся к главнокомандующему.

— Как вы слышали, сэр, — доложил он, — сообщение отправлено в три девятнадцать.

Ямамото открыл глаза и кивнул; рот его тронула грустная улыбка.

— Вы приняли это сообщение напрямую с самолета? — спросил он радиста.

Радиорубка «Нагато» действительно принимала сигналы «то» напрямую с небес над Оаху.

— Прямой прием? — переспросил Угаки. — Отличная работа!

Молодой радист покраснел от похвалы, отдал честь и умчался из комнаты.

И тут стали поступать донесения от атакующих подразделений: «Внезапная атака принесла успех!», «Корабли противника торпедированы: отличные результаты!», «Хикам-Филд атакован: отличные результаты!».

В то же самое время радио в оперативной комнате улавливало напрямую огромное количество незакодированных радиограмм с американской стороны. Как вспоминает Угаки в своей книге «Сенсороку», это отрывистые короткие радиограммы: «SOS! Атакован бомбардировщиками джапов...»; «Оаху атакован пикирующими бомбардировщиками джапов с авианосца...». Когда Ямамото услышал одну из них: «Джап — это действительно вещь», — короткая усмешка была его реакцией.

Ровно через час после первой волны вторая атакующая группа, ведомая капитаном 2-го ранга Симазаки Сигеказу, состоявшая из 170 самолетов, вторглась в небо над Пёрл-Харбором и достигла значительных результатов, перед тем как удалиться. К тому времени, когда рассвет забрезжил над заливом Хиросима, количество докладов, поступавших в оперативную комнату «Нагато», стало неуклонно уменьшаться.

С любой точки зрения рейд имел огромный успех, и штабисты не могли скрыть ликования; один Ямамото оставался погруженным в явную депрессию. Погода чудесная, день спокойный и теплый. В то утро главнокомандующий и его офицеры сидели вместе за завтраком. Среди штабистов слышался смех, все необычно разговорчивы. Покидая стол в конце завтрака, Ямамото подозвал к себе Фудзии Сигеру.

— Как вы знаете, — заговорил он, — правительство уверяет, что сократило время между вручением ультиматума и началом атаки до тридцати минут. Полагаю, министерство иностранных дел сделало все, что подобает в таком случае. Из телеграмм, которые поступили на данный момент, явствует, что атакующая сторона соблюдает условия сделки. Но есть опасность, что кто-то ошибся, и потом станут говорить — это подлая атака. Не торопитесь, но держите в памяти и проведите тщательную проверку.

— Уверен, что все в порядке, — ответил Фудзии, — но я тщательно проверю.

В 8.30 утра командиры и начальники штабов частей, остававшихся в Хасирадзиме, прибыли на борт «Нагато» для анализа ситуации и оценки достигнутых результатов. Собранные вместе, полученные до сих пор сообщения позволяли предположить, что все боевые корабли на якоре в Пёрл-Харборе выведены из строя. Однако, допуская, что одни и те же повреждения зафиксированы несколькими самолетами, офицеры штаба снизили это число до величины, представлявшейся наиболее разумной, и обратились к Ямамото, желая узнать его мнение. Ямамото посоветовал им дать еще более осторожную оценку нанесенного противнику ущерба. Тогда они уменьшили цифру на 60 процентов; в результате в 20.45 появилось объявление морского отдела императорского генерального штаба: «Потоплены два линкора; четыре линкора серьезно повреждены; примерно четыре крупных крейсера серьезно повреждены. Эти цифры подтвержденные».

В действительности потоплены четыре американских линкора и три серьезно повреждены, еще один получил средние повреждения; главные силы Тихоокеанского флота в Пёрл-Харборе уничтожены. 18 декабря, десятью днями позже, императорский генеральный штаб сделал дополнительное объявление по поводу ущерба, нанесенного в результате Гавайской операции. На этой стадии сообщениям морского отдела императорского генерального штаба верила даже американская сторона.

8 декабря станция номер 1 начала радиовещание с выпуска специального бюллетеня новостей в 6.00 утра. Снова и снова зачитывалось совместное коммюнике морской и сухопутной групп императорского генерального штаба: «Сегодня, 8 декабря, до рассвета императорские армия и флот начали боевые действия против вооруженных сил Британии и Америки в западной части Тихого океана».

В 11.45 передан императорский рескрипт об объявлении войны, а в 13.00 поступило первое сообщение о военных действиях флота. Объявление из четырех пунктов начиналось так: «Перед рассветом 8 декабря императорский военно-морской флот произвел уничтожающий налет на военно-морские и военно-воздушные силы США в районе Гавайских островов...»

В тот день подготовкой утренних новостей к эфиру занимался Татено Морио, чье имя стало хорошо известно впоследствии, когда он взял на себя императорское радиовещание, объявившее 15.августа 1945 года о конце войны. Насколько он помнит, в новостях того дня имя главнокомандующего Объединенного флота не упоминалось. Не найти имени Ямамото и в объявлении императорского генерального штаба. И все-таки даже не делалось попыток скрыть тот факт, что он — главнокомандующий, и большинство японцев об этом знали. Не стоит сомневаться в том, что и императорский флот, и само имя Ямамото в тот день обрели новое значение в умах общества.

Широкая общественность слушала эти новости с крайним возбуждением и душевным волнением. То же относится и к большинству интеллектуалов; такие писатели, как Токуда Сусеи, Такамура Котаро, Мусанокодзи Санеацу, Нагайо Йосиро, Муро Сайсей, Ито Сизуо и Ито Сеи, — личности, считавшиеся более всего отдаленными от «ура-патриотов», — также выражали свои чувства словами, которые вовсе не обязательно диктуются приспособленчеством. Некоторые, правда, своим поведением свидетельствовали более или менее полное безразличие, и среди них Нагаи Кафу, который в своей «Данчотеи Ничийо» писал: «8 декабря. Составлял план первой части романа «Укусизуми». В сумерках дошел до Дошубаси. В экстренных выпусках газет — объявление войны между Японией и Соединенными Штатами. По пути домой ужинали в ресторане на Гинзе, когда объявили затемнение и один за другим погасли уличные фонари и рекламные огни магазинов; но трамваи и автомобили не выключали освещения. Давка среди пассажиров, желавших сесть на трамвай, следующий в Роппонги; среди них нашелся патриот — визгливым голосом произнес речь».

Запись от 11 декабря здесь же содержит следующий пассаж: «...после обеда поехал в Асакусу, посмотреть, как идут дела. Рокку, как всегда, переполнена, но никакого предчувствия тревоги, ни признаков сильного возбуждения. Для нервной, вроде меня, личности Асакуса — воплощение невозмутимости...»

В музыкальной записи 8 декабря коротковолновая радиостанция NH К передавала Пятую симфонию Бетховена, все время прерывавшуюся объявлениями: «Императорский флот наконец вступил в действие!» Такого рода объявления, должно быть, особенно неприятны людям типа Кафу; все же подбор музыки и выражение «наконец » позволяют предположить, что кто-то на радиостанции NHK имел по крайней мере реальное представление о внутреннем мучении, с каким флот вступил в войну с Соединенными Штатами.

6

Видя, что война идет почти так, как запланировано, основная часть флота во Внутреннем море прервала телефонную связь с Токио через Куре и в полдень восьмого числа снялась с якорей в Хасирадзиме.

После наступления темноты флот в составе тридцати судов — за флагманом «Нагато» следовали линкоры «Мутсу», «Фусо», «Ямасиро», «Исе» и «Хуига», авианосец «Хосо» и отряд эсминцев 4-й эскадры эсминцев — прошел через свободный от мин восточный фарватер канала Бумго и поплыл на юг с официальной целью встретить и прикрыть ударную группу.

В действительности получилось весьма странное путешествие. Огромный флот - израсходовал немало драгоценного топлива, дойдя до линии Бонин, и при этом «Хосо» и три эсминца временно отстали от основной группы и чуть не наскочили на американскую подводную лодку. В конце концов, не достигнув ничего существенного, флот на утро пятого дня, 13 декабря, вернулся на свою стоянку во Внутреннем море.

Видимо, разговоры о встрече и прикрытии ударной группы просто предлог; что в самом деле поставлено на карту, так это, мягко говоря, мораль медали. Ямамото и его офицерам штаба простое стояние в Хасирадзиме принесло бы медаль «За выдающиеся заслуги», а простым матросам прогулка вокруг Внутреннего моря без участия в боевых действиях — ничего. Кто бы ни предложил эту идею, очевидно, тут еще один случай, когда сердце Ямамото — его беспокойство о своих подчиненных — сыграло свою роль.

Примерно тогда же, когда основные силы отплыли из Хасирадзимы, ударная группа Нагумо завершила свою атаку на Гавайи и находилась уже на пути домой. Фучиде поручили сделать так, чтобы Тихоокеанский флот США оказался неспособен покинуть Пёрл-Харбор в течение шести месяцев, — к этому времени Япония надеялась обеспечить себя нефтью в Юго-Восточной Азии; Фучиде следовало своими глазами убедиться в итоговых результатах, достигнутых этой атакой. Даже после того, как большинство самолетов первой и второй волн вернулись на свои авианосцы, он оставался в небе над Оаху, скользя взад и вперед за облаками на своем одиноком самолете и наблюдая, что происходит внизу.

Пелена черного дыма закрывала все объекты — трудно получить четкую картину, но наверняка потонул один линкор класса «Аризона»; остальные внешне, как минимум, оставались на плаву, хотя, поскольку гавань мелкая, трудно понять, на плаву конкретный корабль или нет.

Фучиду не покидало опасение встретить американские истребители — для него это означало бы конец, но никто не появился. В хвостовой части фюзеляжа у него большая пробоина от шрапнели зенитной артиллерии, а две трети кабелей управления повреждено, но он провисел в небе над Пёрл-Харбором около трех часов, придя к заключению, что фактически четыре линкора потоплены и четыре серьезно повреждены. Затем вместе с остававшимися при нем истребителями второй волны атаки он вернулся на авианосец «Акаги».

Когда он вернулся, офицер штаба авиации Генда и те подчиненные Фучиды, которые прибыли до него, бросились к нему и стали наперебой докладывать и расспрашивать его, но на ответы у него не оказалось времени — его тут же вызвали на командный мостик. Там его с нетерпением ожидал главнокомандующий Нагумо и на него обрушился град вопросов: как идут дела; встретились ли вражеские истребители; как он считает, может ли авиация противника контратаковать?

Фучида, командир эскадрильи на «Акаги», полагал, что прежде всего он обязан доложить командиру корабля, но капитан показал глазами на Нагумо; Фучида повернулся к нему и доложил следующее. По крайней мере четыре линкора потоплены и четыре серьезно повреждены; можно считать, что эти восемь кораблей выведены из строя, как, минимум, на шесть месяцев. Авианосцев в гавани нет, возможности контратаки противника не следует исключать, но сухопутные аэродромы на Оаху — правда, бушующее над ангарами пламя усложняет оценку, — как видно, в основном потеряли боеспособность: за три часа, пока кружил над районом налета, он не встретил ни одного истребителя.

Нагумо так приятно было это слышать, что ко всему дальнейшему он проявил мало интереса.

— Предположим, мы проведем еще одну атаку, — обратился к Фучиде начальник штаба Кусака. — Какие, по вашему мнению, цели следует поразить?

— Может быть, линкоры противника потоплены, но они покоятся на мелком дне залива, и я уверен — американцы немедленно начнут спасательные работы. Думаю, нашей следующей целью должны стать арсеналы, ремонтные сооружения американских войск и цистерны с горючим.

Этот ход мыслей близок к тому, как размышлял один американский моряк, приехавший в Японию после войны:

— Не понимаю, почему Япония не воспользовалась возможностью уничтожить военные заводы и цистерны с горючим на Гавайях. База в Пёрл-Харборе, на отдаленном острове, всегда переживала трудности со снабжением — горючим и другими материалами. Но эти сооружения остались нетронутыми, и Америке удалось исключительно быстро оправиться от удара.

Ямамото, штаб Объединенного флота, да и сам флот Нагумо с самого начала смирились с мыслью, что в ходе Гавайской операции придется потерять не менее половины авианосцев. Но фактически потеряли двадцать девять самолетов с пятьюдесятью пятью членами экипажей на борту; сам флот, можно сказать, только поцарапало. Подойди авианосцы к Оаху насколько возможно ближе (но так, чтобы не сесть на мель) и предприми новую атаку — истребители одновременно защищали бы и атакующие части, и авианосцы, а Тихоокеанский флот практически был бы выведен из строя.

Фучида сам выдвинул это предложение, но ни главнокомандующий, ни начальник штаба не дали однозначного ответа. Его поблагодарили за хорошую работу, попросили отдохнуть, и он покинул мостик.

Контр-адмирал Ямагучи, командир 2-й эскадры авианосцев, находившийся на борту «Хирую», поднял сигнал «Готов к второй атаке!». Это явилось косвенным приглашением к действию, и Фучида автоматически посчитал, что будет дан приказ к второй атаке. Он принял необходимые меры и ел в корабельной офицерской столовой, когда по внутренней связи пришел приказ: «Все самолеты, кроме истребителей, убрать в ангары!» Посчитав это странным, он поднялся на палубу и взглянул на флаг: флот уже плыл на север. И снова ему подумалось, как он потом вспоминал: «Какой чертовщиной они там занимаются?!»

Чтобы понять непосредственную причину этой неспособности действовать, возможно, следует рассмотреть сами личности Нагумо и Кусаки. Если, однако, посмотреть глубже, станет понятно, что причина, скорее, просто в натуре японских моряков. Среди бывалых моряков, особенно служивших на флоте, существовала тенденция — возможно, это относится не только к Японии — испытывать неприязнь, может быть подсознательную, к боевым действиям на суше и против баз горючего. А еще — аллергию на приближение к берегу, кроме тех случаев, когда корабль входит в порт. Боевой дух флота, даже в повышенной степени, был устремлен против вражеского флота в целом. Как в своем обращении к флоту Угаки не мог избавиться от воздействия слов адмирала Того, так и призрак человека, уничтожившего русский флот в битве в Японском море, вечно стоял перед ним, застилая путь. И даже Ямамото, вероятно, не исключение из этого правила, поскольку и он в конце концов отверг предложение командования Объединенного флота провести вторую атаку.

На борту «Нагато» разгорелся ожесточенный спор между штабными офицерами: новость — флот Нагумо уже возвращается домой. Неожиданно достигнуты великолепные результаты, враг — в замешательстве. Операция нацелена на «уничтожение» и достижение результата «в первый же день», — значит, логично повторить атаку, чтобы получить еще более определяющие результаты. Почти все офицеры штаба, кроме офицера штаба авиации Сасаки, единодушны в мнении — вторая атака необходима. Говорят, однако, что возразил Ямамото:

— Нет, постойте! Здорово, безусловно, если она окажется успешной. Но даже взломщик колеблется, стоит ли возвращаться в ограбленный дом. Я оставил бы это на усмотрение командира ударной группы. Если уж человек намерен что-то сделать, — продолжал он, — он это сделает без подсказки. Нагумо не хочет этого делать, потому что его подгоняют издалека. Думаю, у Нагумо просто нет желания.

Короче, предложение второй атаки не принято. Одно объяснение, конечно, состоит в том, что Ямамото (об этом позже с глубоким почтением часто вспоминали штабные офицеры) очень внимателен к психологии своих подчиненных, которые в данный момент в бою. Для второй атаки есть два объекта: наземные сооружения на Гавайях и авианосцы, которые избежали уничтожения, потому что их местонахождение неизвестно. Последние, несомненно, представляли опасность, но для Ямамото, размышлявшего категориями «уничтожения», в высшей степени нетипично бояться их на этом этапе. Что касается первой цели (сюда входят и боевые действия против цистерн с горючим), можно подозревать, что он об этом не так беспокоился, как мог бы. Таким образом, приказ Объединенного флота, посланный по радио, гласил: «На обратном пути ударной группе, если позволят условия, нанести удар по Мидуэю и вывести его из строя раз и навсегда».

Флот Нагумо проигнорировал этот приказ под предлогом плохой погоды. Отдельный отряд, имевший задачу вывести из строя Мидуэй и состоявший из эсминцев «Усимо» и «Сазанами», вышел из Татейямы 28 ноября совершенно независимо от ударной группы и направлялся к месту атаки; да и не было в то время какого-либо объекта, требовавшего применения силы большей, чем уже посланная, если распорядиться ею разумно. Как говорит Йосида Тосио, бывший офицер разведки морского генерального штаба, Нагумо оскорбило это задание.

— Все равно что попросить юного борца-сумоиста, который только что победил великого чемпиона, по дороге домой купить немного овощей на ужин, — так отреагировал Нагумо.

Помимо ударной группы Нагумо, в Гавайской операции принимал участие отряд подводных лодок, посланный вперед, чтобы занять секретные позиции вблизи Оаху, вечером 7 декабря. В отряд входили пять «подводных лодок-москитов», которые запускались с «И-16», и четыре подобные субмарины — они должны были привлечь внимание по обе стороны фронта. Девять человек в них погибли; они награждены особым продвижением — на два звания, их имена официально объявлены в приказе по морскому министерству 6 марта следующего года.

Эти карликовые субмарины особо рассматривались в литературном труде, озаглавленном «Морской флот» и составленном Иватой Тойоо (опубликован во время войны) и в военных мемуарах Сакамаки Казуо, чья москитная подлодка из-за погрешностей гироскопа оказалась на берегу Оаху, — этот человек стал первым японским военнопленным. Вначале Ямамото не разрешал использовать эти субмарины на Гавайях по причине их неизвлекаемости. Однако, по искренней просьбе самих членов экипажей, их переделали, увеличили диапазон действия, сделав тем самым их спасение возможным, по крайней мере теоретически, и тогда решили использовать. Однако в действительности ни одна из пяти не вернулась на подлодки-матки, а их миссия не дала почти никаких практических результатов. Когда Ямамото услышал, что никто из экипажей подлодок не вернулся, он, как свидетельствуют, помрачнел и произнес:

— Никогда бы не послал, зная, что одной авиацией мы достигнем столь многого.

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю