Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    61,64% (45)
Жилищная субсидия
    19,18% (14)
Военная ипотека
    19,18% (14)

Поиск на сайте

Часть IV

Страница I

Страница II

Страница III

Страница V

Страница VI



Лермонтов Михаил Юрьевич

        Парус
        Приветствую тебя я, злое море...
        Венеция
        Дары Терека


Майков Аполлон Николаевич

        Какое утро! Стихли громы...
        Срезал себе я тростник у прибрежья шумного моря...
        Алушта днем
        Краса моя, рыбачка...
        На море
        Мертвая зыбь
        У Мраморного моря


Мандельштам Осип Эмильевич

        Бессонница. Гомер. Тугие паруса...
        Когда заулыбается дитя...
        У моря ропот старческой кифары...
        С миром державным я был лишь ребячески связан...
        С розовой пеной усталости у мягких губ...
        Над алтарем дымящихся зыбей...
        Сусальным золотом горят...
        Адмиралтейство
        Мне холодно. Прозрачная весна...
        Silentium
        Ленинград


Маяковский Владимир Владимирович

        Военно-морская любовь
        Разговор на одесском рейде десантных судов
        Атлантический океан
        Нордерней
        Эта книжечка моя про моря и про маяк...


Надсон Семен Яковлевич

        На юг, говорили друзья мне, на юг...
        Море - как зеркало!.. Даль необъятная...
        Как гром отдаленный, как в старом соборе...
        Чу, кричит буревестник!.. крепи паруса...
        У моря


Плещеев Алексей Николаевич

        Это пламенное солнце...
        После грома, после бури...
        Напев


Пушкин Александр Сергеевич

        К морю
        Погасло дневное светило...
        Буря


Рождественский Роберт Иванович

        Горбуша в сентябре идет метать икру
        Необитаемые острова
        Реки идут к океану
        Письмо из бухты Н


Романов Константин Константинович, К.Р.

        Затишье на море... За бурею строптивой...
        Ты безмолвно, затихшее море...





Лермонтов Михаил Юрьевич (1814-1841 гг.)

Море – неизменный элемент пейзажа поэзии и прозы Лермонтова. Его стихи о море пронзительны, дисгармоничны и изменчивы в своем настроении. Поэт как будто бросает вызов стихии, играет с ней, ищет штормов в творчестве и жизни. Море в лирике Лермонтова выступает мятежным портретом его души – ищущей и волнующейся. Трагическое одиночество Лермонтова обретает космические масштабы на фоне бескрайней морской стихии.



ПАРУС


Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..

Играют волны - ветер свищет,
И мачта гнется и скрыпит...
Увы! он счастия не ищет,
И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой...
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!


* * *


Приветствую тебя я, злое море,
Широкое, глубокое для дум!
Стою и слушаю: всё тот же шум
И вой валов в твоем просторе,
Всё та же грусть в их грустном разговоре.
Не изменилося ни в чем ты, злое море,
Но изменился я, но я уж не такой!
С тех пор, как в первый раз твои буруны-горы
Увидел я, — припомнил север свой.
Припомнил я другое злое море
И край другой, и край другой!..


ВЕНЕЦИЯ


1

Поверхностью морей отражена,
Богатая Венеция почила,
Сырой туман дымился, и луна
Высокие твердыни осребрила.
Чуть виден бег далекого ветрила,
Студеная вечерняя волна
Едва шумит вод веслами гондолы
И повторяет звуки баркаролы.

2

Мне чудится, что это ночи стон,
Как мы, своим покоем недовольной,
Но снова песнь! и вновь гитары звон!
О бойтеся, мужья, сей песни вольной.
Советую, хотя мне это больно,
Не выпускать красавиц ваших жен;
Но если вы в сей миг неверны сами,
Тогда, друзья! да будет мир меж вами!

3

И мир с тобой, прекрасный чичизбей,
И мир с тобой, лукавая Мелина.
Неситеся по прихоти морей,
Любовь нередко бережет пучина;
Хоть и над морем царствует судьбина,
Гонитель вечный счастливых людей,
Но талисман пустынного лобзанья
Уводит сердца темные мечтанья.

4

Рука с рукой, свободу дав очам,
Сидят в ладье и шепчут меж собою;
Она вверяет месячным лучам
Младую грудь с пленительной рукою,
Укрытые досель под епанчею,
Чтоб юношу сильней прижать к устам;
Меж тем вдали то грустный, то веселый
Раздался звук обычной баркаролы:

Как в дальнем море ветерок,
Свободен вечно мой челнок;
Как речки быстрое русло,
Не устает мое весло.

Гондола по воде скользит,
А время по любви летит;
Опять сравняется вода,
Страсть не воскреснет никогда.

1830-1831


ДАРЫ ТЕРЕКА


Терек воет, дик и злобен,
Меж утесистых громад,
Буре плач его подобен,
Слезы брызгами летят.
Но, по степи разбегаясь,
Он лукавый принял вид
И, приветливо ласкаясь,
Морю Каспию журчит:

"Расступись, о старец море,
Дай приют моей волне!
Погулял я на просторе,
Отдохнуть пора бы мне.
Я родился у Казбека,
Вскормлен грудью облаков,
С чуждой властью человека
Вечно спорить я готов.
Я, сынам твоим в забаву,
Разорил родной Дарьял
И валунов им, на славу,
Стадо целое пригнал".

Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий стихнул, будто спит,
И опять, ласкаясь, Терек
Старцу на ухо журчит:

"Я привез тебе гостинец!
То гостинец не простой:
С поля битвы кабардинец,
Кабардинец удалой.
Он в кольчуге драгоценной,
В налокотниках стальных:
Из Корана стих священный
Писан золотом на них.
Он упрямо сдвинул брови,
И усов его края
Обагрила знойной крови
Благородная струя;
Взор открытый, безответный,
Полон старою враждой;
По затылку чуб заветный
Вьется черною космой".

Но, склонясь на мягкий берег,
Каспий дремлет и молчит;
И, волнуясь, буйный Терек
Старцу снова говорит:

"Слушай, дядя: дар бесценный!
Что другие все дары?
Но его от всей вселенной
Я таил до сей поры.
Я примчу к тебе с волнами
Труп казачки молодой,
С темно-бледными плечами,
С светло-русою косой.
Грустен лик ее туманный,
Взор так тихо, сладко спит,
А на грудь из малой раны
Струйка алая бежит.
По красотке молодице
Не тоскует над рекой
Лишь один во всей станице
Казачина гребенской.
Оседлал он вороного,
И в горах, в ночном бою,
На кинжал чеченца злого
Сложит голову свою".

Замолчал поток сердитый,
И над ним, как снег бела,
Голова с косой размытой,
Колыхаяся, всплыла.

И старик во блеске власти
Встал, могучий, как гроза,
И оделись влагой страсти
Темно-синие глаза.

Он взыграл, веселья полный, -
И в объятия свои
Набегающие волны
Принял с ропотом любви.

1839



Майков Аполлон Николаевич (1811-1897 гг.)

Поэт А.Майков родился в семье известного живописца, академика императорской Академии художеств, и сам очень любил мольберт и кисти. Наверное, поэтому его стихотворения о море очень живописны, они радуют глаз читателя свежими яркими красками, ослепительными морскими пейзажами. Для морской лирики Майкова характерна необычайная образность, точность описаний, жизненность.

Хочется еще отметить, что Аполлон Майков был хорошо знаком с античной литературой и живописью. Античные ритмы и размеры добавляют особой прелести его стихам о море, напоминая о вещей древности водной стихии.



* * *


Какое утро! Стихли громы,
Широко льется солнца луч,
Горят серебряные комы
За горы уходящих туч...

Какое утро!.. Море снова
Приемлет свой зеркальный вид,
Хотя вдоль лона голубого
Тяжелый вздох еще бежит;

И - след утихнувшего гнева -
Бурун вскипает здесь и там,
И слышен гул глухого рева
Вдоль по отвесным берегам...

Плыву я, счастьем тихим полный,
И мой гребец им дорожит:
Чуть-чуть по влаге, сам безмолвный,
Веслом сверкающим скользит...

Молчит - и лишь с улыбкой взглянет,
Когда на вас от берегов
Чуть слышным ветерком потянет
Благоухание цветов:

Как будто сильфов резвых стая,
Спрыгнув со скал, дыша теплом,
Помчалась, вся благоухая,
Купаться в воздухе морском...

7 мая 1859, Неаполь



* * *


Срезал себе я тростник у прибрежья шумного моря.
Нем, он забытый лежал в моей хижине бедной.
Раз увидал его старец прохожий, к ночлегу
В хижину к нам завернувший (Он был непонятен,
Чуден на нашей глухой стороне.) Он обрезал
Ствол и отверстий наделал, к устам приложил их,
И оживленный тростник вдруг исполнился звуком
Чудным, каким оживлялся порою у моря,
Если внезапно зефир, зарябив его воды,
Трости коснется и звуком наполнит поморье.

1841


АЛУШТА ДНЕМ (Из Мицкевича)


Пред солнцем гребень гор снимает свой покров,
Спешит свершить намаз свой нива золотая,
И шелохнулся лес, с кудрей своих роняя,
Как с ханских четок, дождь камней и жемчугов;

Долина вся в цветах. Над этими цветами
Рой пестрых бабочек - цветов летучих рой -
Что полог зыблется алмазными волнами;
А выше - саранча вздымает завес свой.

Над бездною морской стоит скала нагая.
Бурун к ногам ее летит и, раздробясь
И пеною, как тигр глазами, весь сверкая,

Уходит с мыслию нагрянуть в тот же час.
Но море синее спокойно - чайки реют,
Гуляют лебеди и корабли белеют.

1869


* * *


Краса моя, рыбачка,
Причаль сюда челнок,
Садись, рука с рукою,
Со мной на бережок.

Прижмись ко мне головкой,
Не бойся ничего!
Вверяешься ж ты морю -
Страшнее ль я его?

Ах, сердце - тоже море!
И бьется, и бурлит,
И так же дорогие
Жемчужины таит!



НА МОРЕ


Тишь и солнце! спят пучины,
Чуть волною шевеля;
Изумрудные морщины
Вкруг бегут от корабля.

В штиль о море не тревожась,
Спит, как мертвый, рулевой.
Весь в дегтю, у мачты съежась,
Мальчик чинит холст худой.

С грязных щек румянец пышет,
Рот, готовый всхлипнуть, сжат;
Грудь всё чаще, чаще дышит,
Лоб наморщен, поднят взгляд,

Перед ним, багров от водки,
Капитан стоит, вопя:
"Негодяй! ты - красть селедки!
Вот я вышколю тебя!"

Тишь и солнце!.. В влаге чистой
Рыбка прыгает; кольцом
Вьет свой хвостик серебристый,
Шутит с солнечным лучом.

Вдруг по небесам пустынным
Свищет чайка как стрела,
И, нырнувши клювом длинным,
С рыбкой в небо поплыла.

1857


МЕРТВАЯ ЗЫБЬ

Буря промчалась, но грозно свинцовое море шумит.
Волны, как рать, уходящая с боя, не могут утихнуть
И в беспорядке бегут, обгоняя друг друга,
Хвастаясь друг перед другом трофеями битвы:
Клочьями синего неба,
Золотом и серебром отступающих туч,
Алой зари лоскутами.

1887



У МРАМОРНОГО МОРЯ


1

Всё - горы, острова - всё утреннего пара
Покрыто дымкою... Как будто сладкий сон,
Как будто светлая, серебряная чара
На мир наведена - и счастьем грезит он...
И, с небом слитое в одном сияньи, море
Чуть плещет жемчугом отяжелевших волн, -
И этой грезою упиться на просторе
С тоской зовет тебя нетерпеливый челн...

2

Румяный парус там стоит,
Что чайка на волнах ленивых,
И отблеск розовый бежит
На их лазурных переливах...

3

Заалел, горит восток...
Первый луч уж брызнул... Мчится
В встречу солнцу ветерок...
Пошатнулся и клубится
И летит туман, летит...
Что ж в волнах его метели
И алеет, и блестит?
Легионы ль полетели
На Царьград, на славный бой?
То их вождь - на колеснице
И с поднятою рукой,
И в венце, и в багрянице?..
Тени прошлого?.. Но нет!
Скрылся поезд триумфальный,
На поверхности ж зеркальной
Всё стоит зеленый след...

1887



Мандельштам Осип Эмильевич (1891-1938 гг.)

Когда читаешь Мандельштама, море не раз возникает в его лирике. Чаще всего оно рождает реминисценции с двумя великими поэтами, любимыми Осипом Эмильевичем, - Пушкиным и Гомером. Море у Мандельшатама чаще всего – его ассоциация, греза, связанная с древними легендами и мифами, любимыми поэтами – Гомером и Пушкиным. Многими критиками отмечено, что Мандельштам в лирике предпочитает всем стихиям – воду. Тема моря в его стихах неразрывно связана с темой античности: и то, и другое величественно, грандиозно, спокойно, таинственно.

В реальной жизни поэт тоже очень любил море: судакские горы, Коктебель, мыс Меганом. Море его поэзии – в основном теплое, южное, «черное» - по названию и ночному цвету. Балтийское море для поэта – совсем другая стихия, имперская, холодная, властная.

Символично, что одно из самых ярких увлечений О.Мандельштама – Марина Цветаева - сама: страстная, «морская», стихийная.

Со временем, особенно в воронежской ссылке, тема моря в лирике Мандельштама становится все ирреальнее, трагичнее, но все ярче звучит тема неба, которого – не отнять. «Лишение морей» - одно из тяжелейших лишений в жизни поэта.

До сих пор остается живым и бурным море поэзии О.Э.Мандельштама.



* * *


Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд
журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи, -
На головах царей божественная пена, -
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер - все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к
изголовью.


* * *


Когда заулыбается дитя
С развилинкой и горечи, и сласти,
Концы его улыбки не шутя
Уходят в океанское безвластье.
Ему непобедимо хорошо:
Углами губ оно играет в славе –
И радужный уже строчится шов
Для бесконечного познанья яви.
На лапы из воды поднялся материк –
Улитки рта наплыв и приближенье –
И бьет в глаза один атлантов миг
Под легкий наигрыш хвалы
и удивленья.


* * *


У моря ропот старческой кифары...
Еще жива несправедливость Рима,
И воют псы, и бедные татары
В глухой деревне каменного Крыма.

О, Цезарь, Цезарь, слышишь ли блеянье
Овечьих стад и смутных волн движенье?
Что понапрасну льешь свое сиянье,
Луна,— без Рима жалкое явленье?

Не та, что ночью смотрит в Капитолий
И озаряет лес столпов холодных,
А деревенская луна, не боле,
Луна,— возлюбленная псов голодных.

1915


* * *


С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья,
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучил себя по чужому подобью.

С важностью глупой, насупившись, в митре бобровой
Я не стоял под египетским портиком банка,
И над лимонной Невою под хруст сторублевый
Мне никогда, никогда не плясала цыганка.

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных
Я убежал к нереидам на Черное море,
И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных,
Сколько я принял смущенья, надсады и горя!

Так отчего ж до сих пор этот город довлеет
Мыслям и чувствам моим по старинному праву?
Он от пожаров еще и морозов наглеет,
Самолюбивый, проклятый, пустой, моложавый.

Не потому ль, что я видел на детской картинке
Леди Годиву с распущенной рыжею гривой,
Я повторяю еще про себя, под сурдинку:
«Леди Годива, прощай! Я не помню, Годива...»

Январь-февраль 1931


* * *


С розовой пеной усталости у мягких губ
Яростно волны зеленые роет бык,
Фыркает, гребли не любит - женолюб,
Ноша хребту непривычна, и труд велик.

Изредка выскочит дельфина колесо
Да повстречается морской колючий еж,
Нежные руки Европы, - берите все!
Где ты для выи желанней ярмо найдешь?

Горько внимает Европа могучий плеск,
Тучное море кругом закипает в ключ,
Видно, страшит ее вод маслянистый блеск
И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

О, сколько раз ей милее уключин скрип,
Лоном широкая палуба, гурт овец
И за высокой кормою мелькание рыб, -
С нею безвесельный дальше плывет гребец!

1922


* * *


Над алтарем дымящихся зыбей
Приносит жертву кроткий бог морей.

Глухое море, как вино, кипит.
Над морем солнце, как орел, дрожит,

И только стелется морской туман,
И раздается тишины тимпан;

И только небо сердцем голубым
Усыновляет моря белый дым.

И шире океан, когда уснул,
И, сдержанный, величественней гул;

И в небесах, торжествен и тяжел,
Как из металла вылитый орел.

1910


* * *


Сусальным золотом горят
В лесах рождественские ёлки;
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.

О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!

Август 1908


АДМИРАЛТЕЙСТВО


; В столице северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали, воде и небу брат.
Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота – не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.
Нам четырех стихий приязненно господство;
Но создал пятую свободный человек.
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Сердито лепятся капризные Медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря,
И вот разорваны трех измерений узы,
И открываются всемирные моря!

1913



* * *


1

Мне холодно. Прозрачная весна
В зеленый пух Петрополь одевает,
Но, как медуза, невская волна
Мне отвращенье легкое внушает.
По набережной северной реки
Автомобилей мчатся светляки,
Летят стрекозы и жуки стальные,
Мерцают звезд булавки золотые,
Но никакие звезды не убьют
Морской воды тяжелый изумруд.

2

В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.
Богиня моря, грозная Афина,
Сними могучий каменный шелом.
В Петрополе прозрачном мы умрем, –
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

1916



SILENTIUM


Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.

Спокойно дышат моря груди,
Но, как безумный, светел день,
И пены бледная сирень
В черно-лазоревом сосуде.

Да обретут мои уста
Первоначальную немоту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!

Останься пеной, Афродита,
И слово в музыку вернись,
И сердце сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!

1910



ЛЕНИНГРАД


Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать!
У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Декабрь 1930




Маяковский Владимир Владимирович (1894–1930 гг.)

Трудно представить, кто из российских поэтов сопоставим с глыбой-Маяковским по размаху и мощи поэтического дарования, смелости образов, литературному новаторству. Маяковский – поэт масс и грандиозных величин, для него море – это и слеза, и чувство к любимой женщине, - одна из единиц измерений объема, силы и чувства, сопоставимых с его собственным масштабом. Поэт очень любил бывать на море, наблюдать за ним: он видел в нем родственную, близкую стихию.

Поэтому в поэзии Маяковского очень часто величественно катят волны, беснуется и вскипает море. Обитатели моря – корабли – в лирике поэта оживают, активно взаимодействуют, вступают в диалоги. Между ними разгораются нешуточные страсти.

Вся поэзия Маяковского подобна морю с его величественными прибоями, штормами и безграничными просторами творчества.



ВОЕННО-МОРСКАЯ ЛЮБОВЬ


По морям, играя, носится
с миноносцем миноносица.

Льнет, как будто к меду осочка,
к миноносцу миноносочка.

И конца б не довелось ему,
благодушью миноносьему.

Вдруг прожектор, вздев на нос очки,
впился в спину миноносочки.

Как взревет медноголосина:
"Р-р-р-астакая миноносина!"

Прямо ль, влево ль, вправо ль бросится,
а сбежала миноносица.

Но ударить удалось ему
по ребру по миноносьему.

Плач и вой морями носится:
овдовела миноносица.

И чего это несносен нам
мир в семействе миноносином?

1915


РАЗГОВОР НА ОДЕССКОМ РЕЙДЕ ДЕСАНТНЫХ СУДОВ


Перья-облака,
закат расканарейте!
Опускайся,
южной ночи гнет!
Пара
Пароходов
говорит на рейде:
то один моргнет,
а то
другой моргнет.
Что сигналят?
Напрягаю я
морщины лба.
Красный раз...
угаснет,
и зеленый...
Может быть,
любовная мольба.
Может быть,
ревнует разозленный.
Может, просит:
- "Красная Абхазия"!
Говорит
"Советский Дагестан".
Я устал,
один по морю лазая,
Подойди сюда
и рядом стань. -
Но в ответ
Коварная
она:
- Как-нибудь
Один
живи и грейся.
Я
Теперь
по мачты влюблена
в серый "Коминтерн",
трехтрубный крейсер.
- Все вы,
бабы,
трясогузки и канальи...
Что ей крейсер,
дылда и пачкун? -
Поскулил
и снова засигналил:
- Кто-нибудь,
пришлите табачку!..
Скучно здесь,
Нехорошо
и мокро.
Здесь
от скуки
отсыреет и броня... –
Дремлет мир,
на Черноморский округ
синь-слезищу
морем оброня.

1926


АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН


Испанский камень
слепящ и бел,
а стены —
зубьями пил.
Пароход
до двенадцати
уголь ел
и пресную воду пил.
Повел
Пароход
окованным носом
и в час,
сопя,
вобрал якоря
и понесся.
Европа
скрылась, мельчась.
Бегут
по бортам
водяные глыбы,
огромные,
как года.
Надо мною птицы,
подо мною рыбы,
а кругом —
вода.
Недели
грудью своей атлетической —
то работяга,
то в стельку пьян —
вздыхает
и гремит
Атлантический
океан.
«Мне бы, братцы,
к Сахаре подобраться...
Развернись и плюнь —
пароход внизу.
Хочу топлю,
хочу везу.
Выходи сухой —
сварю ухой.
Людей не надо нам —
малы к обеду.
Не трону...
ладно...
пускай едут...»
Волны
будоражить мастера:
детство выплеснут;
другому —
голос милой.
Ну, а мне б
Опять
знамена простирать!
Вон —
пошло,
затарахтело,
загромило!
И снова
Вода
присмирела сквозная,
и нет
никаких сомнений ни в ком.
И вдруг,
откуда-то —
черт его знает! —
встает
из глубин
воднячий Ревком.
И гвардия капель —
воды партизаны —
взбираются
ввысь
с океанского рва,
до неба метнутся
и падают заново,
порфиру пены в клочки изодрав.
И снова
спаялись воды в одно,
волне
повелев
разбурлиться вождем.
И прет волнища
с-под тучи
на дно —
приказы
и лозунги
сыплет дождем.
И волны
Клянутся
всеводному Цику
оружие бурь
до победы не класть.
И вот победили —
экватору в циркуль
Советов-капель бескрайняя власть.
Последних волн небольшие митинги
Шумят
о чем-то
в возвышенном стиле.
И вот
Океан
улыбнулся умытенький
и замер
на время
в покое и в штиле.
Смотрю за перила.
Старайтесь, приятели!
Под трапом,
Нависшим
ажурным мостком,
при океанском предприятии
потеет
над чем-то
волновий местком.
И под водой
деловито и тихо
дворцом
растет
кораллов плетенка,
чтоб легше жилось
трудовой китихе
с рабочим китом
и дошкольным китенком.
Уже
и луну
положили дорожкой.
Хоть прямо
на пузе,
как по суху, лазь.
Но враг не сунется —
в небо
сторожко
глядит,
не сморгнув,
Атлантический глаз.
То стынешь
в блеске лунного лака,
то стонешь,
облитый пеною ран.
Смотрю,
смотрю —
и всегда одинаков,
любим,
близок мне океан.
Вовек
твой грохот
удержит ухо.
В глаза
Тебя
опрокинуть рад.
По шири,
по делу,
по крови,
по духу —
моей революции
старший брат.

1925


НОРДЕРНЕЙ


Дыра дырой,
ни хорошая, ни дрянная -
немецкий курорт,
живу в Нордернее.
Небо
то луч,
то чайку роняет.
Море
блестящей, чем ручка дверная.
Полон рот
красот природ:
то волны
приливом
полберега выроют,
то краб,
то дельфинье выплеснет тельце,
то примусом волны фосфоресцируют,
то в море
закат
киселем раскиселится.
Тоска!..
Хоть бы,
что ли,
громовий раскат.
Я жду не дождусь
и не в силах дождаться,
но верую в ярую,
верую в скорую.
И чудится:
из за островочка
кронштадтцы
уже выплывают
и целят "Авророю".
Но море в терпенье,
и буре не вывести.
Волну
и не гладят ветровы пальчики.
По пляжу
впластались в песок
и в ленивости
купальщицы млеют,
млеют купальщики.
И видится:
буря вздымается с дюны.
"Купальщики,
жиром набитые бочки,
спасайтесь!
Покроет,
измелет
и сдунет.
Песчинки - пули,
песок - пулеметчики".
Но пляж
буржуйкам
ласкает подошвы.
Но ветер,
песок
в ладу с грудастыми.
С улыбкой:
- как всё в Германии дешево! -
валютчики
греют катары и астмы.
Но это ж,
наверно,
красные роты.
Шаганья знакомая разноголосица.
Сейчас на табльдотчиков,
сейчас на табльдоты
накинутся,
врежутся,
ринутся,
бросятся.
Но обер
на барыню
косится рабьи:
фашистский
на барыньке
знак муссолинится.
Сося
и вгрызаясь в щупальцы крабьи,
глядят,
как в море
закатище вклинится.
Чье сердце
октябрьскими бурями вымыто,
тому ни закат,
ни моря рёволицые,
тому ничего,
ни красот,
ни климатов,
не надо -
кроме тебя,
Революция!

4 августа 1923 г., Нордерней.


* * *


Эта книжечка моя про моря и про маяк
Разрезая носом воды,
ходят в море пароходы.
Дуют ветры яростные,
гонят лодки парусные.
Вечером,
а также к ночи,
плавать в море трудно очень.
Все покрыто скалами,
скалами немалыми.
Ближе к суше
еле-еле
даже
днем обходят мели.
Капитан берет бинокль,
но бинокль помочь не мог.
Капитану так обидно —
даже берега не видно.
Закружит волна кружение,
вот
и кораблекрушение.
Вдруг —
обрадован моряк:
загорается маяк.
В самой темени как раз
показался красный глаз.
Поморгал —
и снова нет,
и опять зажегся свет.
Здесь, мол, тихо —
все суда
заплывайте вот сюда.
Бьется в стены шторм и вой.
Лестницею винтовой
каждый вечер,
ближе к ночи,
на маяк идет рабочий.
Наверху фонарище —
яркий,
как пожарище.
Виден он
во все моря,
нету ярче фонаря.
Чтобы всем заметиться,
он еще и вертится.
Труд большой рабочему —
простоять всю ночь ему.
Чтобы пламя не погасло,
подливает в лампу масло.
И чистит
исключительное
стекло увеличительное.
Всем показывает свет —
здесь опасно или нет.
Пароходы,
корабли —
запыхтели,
загребли.
Волны,
как теперь ни ухайте, —
все, кто плавал, —
в тихой бухте.
Нет ни волн,
ни вод,
ни грома,
детям сухо,
дети дома.
Кличет книжечка моя:
— Дети,
будьте как маяк!
Всем,
кто ночью плыть не могут,
освещай огнем дорогу,
Чтоб сказать про это вам,
этой книжечки слова
и рисуночков наброски
сделал
дядя
Маяковский.

1926




Надсон Семен Яковлевич (1862-1887 гг.)

Поэт Семен Надсон прожил короткую, но яркую жизнь. Его причудливая, болезненно-романтичная лирика оказала колоссальное влияние на настроения многих поэтов Серебряного века русской поэзии. В его стихах – надежда и обреченность целого поколения. Многие строки поэта и сегодня живут в русском языке в качестве афоризмов и поговорок.

Тема моря занимает в лирике Надсона особое место: именно рядом с морем, в Ялте, поэт пытался спастись от терзавшей его тяжелой болезни. Поэтому его «морская» лирика одновременно светла и обреченна, как меняющееся день ото дня настроение самого поэта. В стихах о море Надсон сумел предугадать и наметить многие образы, которые в дальнейшем были развиты в творчестве других поэтов. Например, образ буревестника, парящего над морем, - символа надвигающихся грозных перемен в поэтике Горького – был впервые использован именно в лирике Надсона.

В байронических по настроению стихах юного Надсона о море грезится волнующее предчувствие символизма с его неразгаданной глубиной…



* * *


На юг, говорили друзья мне, на юг,
Под небо его голубое!
Там смолкнет, певец, твой гнетущий недуг,
Там сердце очнется больное!

Я внял их призывам - и вот предо мной,
Синея в безгранном просторе,
Блестит изумрудом, горит бирюзой
И плещется теплое море.

Привет, о, привет тебе, синяя даль,
Привет тебе, ветер свободный!
Рассейте на сердце глухую печаль,
Развейте мой мрак безысходный!

О, сколько красы окружает меня!..
Как дальние горы сияют!
Как чайки в лучах золотистого дня
Над серым прибрежьем мелькают!

Теряются виллы в зеленых садах,
Откуда-то музыка льется,
Природа вокруг, как невеста в цветах,
Лазурному утру смеется...

Но что это? В свадебном хоре звучат
Иные, суровые звуки,
В них громы вражды, затаенный разлад,
Угрозы, и стоны, и муки!..

То море, то синее море поет;
Разгневано синее море!
Напев величавый растет и растет,
Как реквием в мрачном соборе!..


* * *


Море - как зеркало!.. Даль необъятная
Вся серебристым сияньем горит;
Ночь непроглядная, ночь ароматная
Жжет и ласкает, зовет и томит...
Сердце куда-то далеко уносится,
В чудные страны какие-то просится,
К свету, к любви, к красоте!..
О, неужели же это стремление
Только мечты опьяненной брожение?
О, неужели же это стремление
Так и замрет на мгновенной мечте?
Море, ответь!..
И оно откликается:
"Слышишь, как тихо струя ударяется
В серые камни прибрежных громад?
Видишь, как очерки тучек туманные
Море и небо, звездами затканное,
Беглою тенью мрачат!.."


* * *


Как гром отдаленный, как в старом соборе
Мольбой похоронной гремящий орган, -
И мрачно и грозно тревожное море
Гудит, уходя в непроглядный туман.
Ненастна и сумрачна ночь; по лазури
Сплошной вереницей бегут облака;
Как птица, колеблем дыханием бури,
Трепещет далекий огонь маяка.
Поднимется вал, набежит, разобьется
И в жемчуге пены отхлынет назад?
И кажется - кто-то безумно смеется,
И кажется чьи-то угрозы звучат!
Тревожно сегодня мятежное море -
В раздумье я долго над ним простоял.
Как мощный орган в величавом соборе,
Оно беспокойно гудело у скал.
Поднимется вал, набежит, разобьется
И в жемчуге пены отхлынет назад...
И кажется, кто-то безумно смеется,
И кажется, чьи-то угрозы звучат!


* * *


Чу, кричит буревестник!.. крепи паруса.
И грозна, и окутана мглою
Буря гневным челом уперлась в небеса
И на волны ступила пятою...


У МОРЯ


Так вот оно, море!.. Горит бирюзой,
Жемчужною пеной сверкает!..
На влажную отмель волна за волной
Тревожно и тяжко взбегает...
Взгляни, он живет, этот зыбкий хрусталь,
Он стонет, грозит, негодует...
А даль-то какая!.. О, как эта даль
Усталые взоры чарует!
Сын края метелей, туманов и вьюг,
Сын хмурой и бледной природы,
Как пылко, как жадно я рвался на юг,
К вам, мерно шумящие воды!..




Плещеев Алексей Николаевич (1825-1893 гг.)

Алексей Плещеев – личность сложная, противоречивая: в его биографии активная общественная деятельность в кружке петрашевцев, смертный приговор, замененный в последний момент каторгой, лишение состояния, годы, проведенные в ссылке, штурм крепости Ак-Мечеть, напряженная журналистская и переводческая работа. Пламенная лирика Плещеева обычно относится к «некрасовской школе» - она преимущественно гражданская, социально-политическая.

Тем не менее, в ней, особенно в ранние периоды, присутствуют и романтические пейзажные зарисовки. Они очень красивы и музыкальны, поэтому на стихи Плещеева создано много романсов. Тема моря едва намечена в стихах Плещеева, но морские волны шумят, беспокоя сердце поэта, наполняя его тревожными размышлениями. Даже в этих сугубо лирических стихотворениях чувствуется его глубокая озабоченность судьбой России и ее народа.



* * *


Это пламенное солнце,
Солнце южной стороны;
Это море голубое,
Вечный шум его волны;
Эти пальмы, эти розы,
Этих вилл красивых ряд,
Что с высот своих на море
Так приветливо глядят, -
Все-то здесь чарует взоры
Бесконечной красотой,
И царит она всевластно
Над изнеженной толпой...
Но ликующей природе
Не рассеять мрачных дум,
Отравляющих печалью
Сердце мне, гнетущих ум:
В плеске волн и в шуме листьев,
В песне ветра в час ночной
Слышу плач я о невзгоде
Стороны моей родной!..

Ницца, ноябрь 1891



* * *


После грома, после бури,
После тяжких, мрачных дней
Прояснился свод лазури,
Сердцу стало веселей.

Но надолго ль?.. Вот над морем
Тучки новые бегут...
Солнце с тучей, радость с горем
Неразлучно, знать, живут!

1844



НАПЕВ


О, отчего полна томленья
И странных грез душа моя,
Когда в тиши уединенья
Напев знакомый слышу я?

Не будят в сердце эти звуки
Печали, смолкнувшей давно,
Ни мук любви, ни слез разлуки
Им воскресить не суждено.

Но я люблю твой глас призывный,
Напев далекой стороны,
Как ропот моря заунывный
В часы вечерней тишины...

1846



Пушкин Александр Сергеевич (1799-1837 гг.)

Его лирика также многозвучна, как море. Я очень люблю пушкинскую «морскую» лирику. Наверное, эти стихи так живы потому, что многие из них были написаны непосредственно на морском берегу в Крыму и на Кавказе: поэт любовался стихией, размышляя о своей судьбе и судьбах поколения - Наполеона, Байрона, Шелли. Море у Пушкина отождествляется непосредственно с его личностью: в бесконечных просторах океана великий поэт находит ответы на волнующие вопросы о свободе и творчестве.

В пушкинских стихах о море неизменно чувствуется фатализм: стихия выступает высшим началом, над которым у человека нет власти. Свобода моря в пушкинской лирике – антитеза заточению поэта и безгласности времени.

Прощаясь с морем, Пушкин прощается с молодостью, эпохой и частью себя прежнего.



К МОРЮ


Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный.
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.

Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный
Заветным умыслом томим!

Как я любил твои отзывы,
Глухие звуки, бездны глас
И тишину в вечерний час,
И своенравные порывы!

Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользит отважно средь зыбей:
Но ты взыграл, неодолимый,
И стая тонет кораблей.

Не удалось навек оставить
Мне скучный, неподвижный брег,
Тебя восторгами поздравить
И по хребтам твоим направить
Мой поэтической побег!

Ты ждал, ты звал... я был окован:
Вотще рвалась душа моя:
Могучей страстью очарован,
У берегов остался я...

О чем жалеть? Куда бы ныне
Я путь беспечный устремил?
Один предмет в твоей пустыне
Мою бы душу поразил.

Одна скала, гробница славы...
Там погружались в хладный сон
Воспоминанья величавы:
Там угасал Наполеон.

Там он почил среди мучений.
И вслед за ним, как бури шум,
Другой от нас умчался гений,
Другой властитель наших дум.

Исчез, оплаканный свободой,
Оставив миру свой венец.
Шуми, взволнуйся непогодой:
Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могуч, глубок и мрачен,
Как ты, ничем неукротим.

Мир опустел... Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба людей повсюду та же:
Где благо, там уже на страже
Иль просвещенье, иль тиран.

Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.


* * *


Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Я вижу берег отдаленный,
Земли полуденной волшебные края;
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем упоенный...
И чувствую: в очах родились слезы вновь;
Душа кипит и замирает;
Мечта знакомая вокруг меня летает;
Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,
Желаний и надежд томительный обман...
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Лети, корабль, неси меня к пределам дальним
По грозной прихоти обманчивых морей,
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей,
Страны, где пламенем страстей
Впервые чувства разгорались,
Где музы нежные мне тайно улыбались,
Где рано в бурях отцвела
Моя потерянная младость,
Где легкокрылая мне изменила радость
И сердце хладное страданью предала.
Искатель новых впечатлений,
Я вас бежал, отечески края;
Я вас бежал, питомцы наслаждений,
Минутной младости минутные друзья;
И вы, наперсницы порочных заблуждений,
Которым без любви я жертвовал собой,
Покоем, славою, свободой и душой,
И вы забыты мной, изменницы младые,
Подруги тайные моей весны златыя,
И вы забыты мной... Но прежних сердца ран,
Глубоких ран любви, ничто не излечило...
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан...


БУРЯ


Ты видел деву на скале
В одежде белой над волнами,
Когда, бушуя в бурной мгле,
Играло море с берегами.
Когда луч молний озарял
Ее всечасно блеском алым,
И ветер бился и летал
С ее летучим покрывалом?
Прекрасно море в бурной мгле
И небо в блесках без лазури;
Но верь мне: дева на скале
Прекрасней волн, небес и бури.




Рождественский Роберт Иванович (1932-1994 гг.)

Обычно поэта Роберта Рождественского вспоминают в яркой пятерке поэтов-шестидесятников, ставших знаменитыми в месяцы хрущевской оттепели. Каждый из этих поэтов – Евтушенко, Ахмадуллина, Окуджава, Вознесенский – имеет свой неповторимый голос и яркую индивидуальность.

Роберт Рождественский особенно близок мне по причине того, что он жил, писал и публиковал свои первые стихотворения и учился в Петрозаводске, моем родном городе. На доме, где он жил, установлена мемориальная доска, хотя многие сегодняшние петрозаводчане и не подозревают, что великий поэт жил и творил в столице Карелии.

В искренней яркой лирике Роберта Рождественского море - не абстрактный образ, не потусторонний символ и не стихия вдохновения. Оно бушует в судьбах обычных людей, моряков, с непростой северной судьбой. Море притягивает к себе реки и рыбу на нерест, влечет влюбленных необитаемыми островами. И в этой конкретике слога еще сильнее ощущается морская сила – и судьба.



* * *


Горбуша в сентябре
идет метать икру...
Трепещут плавники, как флаги на ветру.
Идет она, забыв о сне и о еде,
туда, где родилась.
К единственной воде.
Угаром,
табуном,
лавиною с горы!
И тяжелеют в ней
дробиночки икры...
Горбуша прет, шурша,
как из мешка - горох.
Заторы сокруша.
И сети распоров.
Шатаясь и бурля, как брага на пиру,
горбуша в сентябре
идет метать икру...
Белесый водопад вскипает, будто пунш,
когда в тугой струе -
торпедины горбуш.
И дальше -
по камням.
На брюхе -
через мель!
Зарыть в песок икру.
И смерть принять взамен.
Пришла ее пора,
настал ее черед...
Здесь даже не река,
здесь малый ручеек.
В него трудней попасть,
чем ниткою - в иглу...
Горбуша в сентябре идет метать икру!
Потом она лежит -
дождинкой на стекле...
Я буду кочевать по голубой земле.
Валяться на траве,
пить бесноватый квас.

Но в свой последний день,
в непостижимый час,
ноздрями ощутив
последнюю грозу,
к порогу твоему
приду я,
приползу,
приникну,
припаду,
колени в кровь сотру...

Горбуша в сентябре
идет метать икру.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, "Феникс", 1997.




Необитаемые острова


Снятся усталым спортсменам рекорды.
Снятся суровым поэтам слова.
Снятся влюбленным
в огромном городе
необитаемые
острова.

Самые дальние,
самые тайные,
ветру открытые с трех сторон,
необнаруженные,
необитаемые,
принадлежащие тем,
кто влюблен.

Даже отличник
очень старательный
их не запомнит со школьной скамьи, -
ведь у влюбленных
своя география!
Ведь у влюбленных
карты
свои!
Пусть для неверящих
это в новинку, -
только любовь
предъявила
права.
Верьте:
не сказка,
верьте:
не выдумка -
необитаемые острова!..

Все здесь простое,
все самое первое -
ровная,
медленная река,
тонкие-тонкие,
белые-белые,
длинные-длинные
облака.
Ветры,
которым под небом не тесно,
птицы,
поющие нараспев,
море,
бессонное, словно сердце,
горы,
уверенные в себе.
Здесь водопады
литые,
летящие
мягкая,
трепетная трава...
Только для любящих
по-настоящему
эти
великие острова!..
Двое на острове.
Двое на острове.
Двое - и все!..
А над ними -
гроза.
Двое –
и небо тысячеверстное.
Двое – и вечность!
И звезды в глаза...
Это не просто.
Это не просто.
Это сложнее любого
в сто крат...
В городе стихшем
на перекрестках
желтым огнем светофоры горят.
Меркнет
оранжевый отблеск неона.
Гаснут рекламы,
гуденье прервав...

Тушатся окна,
тушатся окна
в необитаемых
островах.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, "Феникс", 1997.



Реки идут к океану


Реки Сибири,
как всякие реки,
начинаются
ручейками.
Начинаются весело,
скользкие камни
раскалывая,
как орехи...
Шальные,
покрытые пеной сивой, -
реки
ведут разговор...
Но вот наливаются
синей
силой
тугие мускулы
волн!
Реки -
еще в становленье,
в начале,
но гнева их
страшится тайга, -
они на глазах взрослеют,
плечами
расталкивая
берега.
Они
вырастают из берегов,
как дети
из старых рубах...
В песок не уйдя,
в горах не пропав,
несут
отражение облаков...

Смотрите:
им снова
малы
глубины!
Они нараспев
текут.
Они уже запросто
крутят
турбины.
Плоты на себе
волокут!
Ворчат
и закатом любуются медным,
а по ночам
замирают в дреме...
Становятся
с каждым пройденным
метром
старее
и умудренней.
Хотя еще могут,
взорвавшись мгновенно
и потемнев,
потом,
тряхнуть стариною!
Вздуться,
как вены,
перетянутые жгутом!
Но это -
минутная вспышка...

А после,
освободясь
от невидимых пут,
они застывают
в спокойной позе
и продолжают
путь.
То длинной равниной,
то лесом редким, -
уравновешенные и достойные, -
реки -
легенды,
реки -
истории,
красавицы и кормилицы -
реки.
И солнце восходит.
И вянут туманы...

Свое отслужив,
отзвенев,
отсказав,
реки
подкатываются к океану,
как слезы
к глазам.

1961



ПИСЬМО ИЗ БУХТЫ Н


Пишет тебе
капитан-лейтенант.
Пойми,
что письмо для него
не внезапно…

Как там у вас
дождинки звенят
по тихим скамейкам
Летнего сада?..
Мне надоели
щенячьи слова.
Глухие: «А вдруг».
Слепые: «А если».
Хватит!..

Наверное,
ты права
даже в своём
откровенном отъезде…
Жила.
Замирала, остановясь.
И снова по комнате нервно бродила.
И всё повторяла:
«Пустынно у вас…»,
«У вас неприютно…»,
«У вас
противно…»
Сто раз примеряла
платья свои.
И дотерпела
только до мая…

Конечно,
север –
не для семьи.
Я понимаю.
Я всё понимаю…
Здесь ночь,
у которой не сыщешь
дна.
Скалы,
как сумрачные легенды…

Так и случилось,
что стала
«жена»
очень далёкой
строчкой
анкеты…

Мне передали
«письмо от жены».
Пишешь:
«Служи.
Не мучайся дурью…»
И – фраза о том, что
«мы оба
должны
вместе
о будущем нашем подумать»…
Вместе!..

Наверно,
решится само.
Перегорит.
Пройдёт через сито…
Я перечитываю письмо,
где:
«Перевод получила.
Спасибо…»
Издалека приползший листок.
Просто слова.
Деловито
и пошло…
Впрочем, спасибо.
Не знаю,
за что.
Может,
за то, что работает
почта…
Глупо всё заново
начинать,
но каждая строчка
взрывается
болью!..

Сидит за столом
капитан-лейтенант
и разговаривает
с тобою:
- Мне некогда,
попросту говоря!
Слышишь?
Зачем ты понять
не хочешь?!
Некогда!
Некогда!
Некогда!!
Зря и через «некогда!»
ты приходишь!
Пришла?
Помоги мне обиду снести.
Тебя
считать
прошлогодней
мелью.
И всё!..

…А больше
писем не жди.
Это –
последнее.
Если сумею…
Сумею.
К этому я готов.
Считай, что кончилось всё
нормально…
Есть жёны,
которые –
для городов.
Я понимаю.
Я всё
понимаю…
У нас
ревуны
в тумане кричат,
и полночь
наваливается оголтело…
Но, кроме погон,
на моих
плечах
служба моя.
Профессия.
Дело.
Его –
по горло!
(Даже взаймы
выдать могу,
если примешь
присягу.)
Живи…

Привет
от нашей зимы
слишком знакомому
Летнему
саду.



Романов Константин Константинович, К.Р. (1856-1915 гг.)

Великий князь Константин Константинович, публиковавшийся под псевдонимом «К.Р.», был человеком, одаренным разнообразными художественными талантами – поэтическим, музыкальным. Более того, в дневниках он признается, что считал поэзию – своим истинным призванием.

Тем не менее, на первом месте для Константина Константиновича всегда стоял священный долг перед Отечеством: пятнадцать лет он посвятил Императорскому флоту. Великий князь ходил на фрегате «Громобой» по Балтийскому морю, на «Герцоге Эдинбургском» - по Средиземному, а на фрегате «Светлана» - в дальний поход к берегам Америки. В морских походах начал писать стихи. Наиболее раннее из дошедших до нас его стихотворений написано в мае 1879 года в Крыму, во время испытания броненосцев в Черном море. В чине мичмана Константин Константинович участвовал в боевых действиях против турок на Дунае и за проявленную отвагу в 1876 году был награжден орденом святого Георгия 4-й степени.

После перехода на службу в сухопутных войсках великий князь получил чин генерала от инфантерии и продолжал писать стихи. Его морская лирика романтична, музыкальна, камерна.

На стихи поэта К.Р. писали романсы великие композиторы – Чайковский, Рахманинов, Рубинштейн.



* * *


Затишье на море... За бурею строптивой
Настала мертвая, немая тишина:
Уж выбившись из сил, так вяло, так лениво,
Едва колышется усталая волна.

Затишье на сердце... Застыли звуки песен,
Тускнея, меркнет мысль, безмолвствуют уста,
Круг впечатлений, чувств так узок и так тесен,
В душе холодная такая пустота.

Но налетит гроза, и дрогнут неба своды,
Заблещут молнии, и разразится гром,
И грозный ураган на дремлющие воды
Дохнет властительным, победным торжеством.

Так минет наконец пора дремоты косной,
Унылая душа воспрянет ото сна,
И снова грянет песнь моя победоносно, -
И потечет стихов созвучная волна!

16 апреля 1885, Венеция




* * *


Ты безмолвно, затихшее море,
Ты безбрежен, привольный простор.
Как от шумного, тесного света
Здесь и слух отдыхает, и взор!

Но надолго ли это затишье,
И всегда ли ясна эта даль?
Как и в сердце, живут, чередуясь,
В мире радость и злая печаль.

Миг - и море взревет, даль померкнет,
Волны яростно ринутся в бой,
И под черною тучей белея
Крылья чайки заспорят с грозой.

Ты не та же ли чайка, о, сердце?
Долго ль тишью пленяться тебе?
Грянет гром, разбушуется буря –
Будь готово к отважной борьбе.

1902





Главное за неделю