Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Севастополь в феврале


«Не может быть, что при мысли, что вы в Севастополе, не проникли в душу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…» (Л.Н.толстой. «Севастополь в декабре месяце»)

В феврале в Севастополе сажают картошку. А в этом году и миндаль зацвел раньше времени, не говоря уже о подснежниках.

Картошку сажают на бывших клерах, где древние херсонеситы выращивали виноград. Теперь здесь, на обрывистых берегах Феолента — Божьей земли, бесконечные дачные поселки севастополитов, разбитые на крошечные, четырехсоточные участочки. Когда американцы передали туркам снимок Феолента, сделанный со спутника из космоса, в генеральном штабе Высокой Порты возникла нешуточная тревога: с крутого берега в сторону Турции смотрели десятки ракетных установок, торпедные пеналы, подозрительные контейнеры... Весь этот могучий арсенал был весьма небрежно замаскирован кустами ажины, малины, листьями фиговых дерев...

Говорят, турецкий МИД уже готовил соответствующую ноту, когда все разъяснилось: севастопольские дачники приспосабливали под емкости с водой контейнеры из-под крылатых ракет, пеналы из-под торпед, подвесные топливные баки для бомбардировщиков дальнего действия и даже корпуса старых сверхмалых подводных лодок... Эта стихийная огородно-садовая конверсия началась лет двадцать назад. Наверное, с высоты птичьего полета дачный Феолент и в самом деле похож на десантную площадку Великой Армады. Но сегодня турки равнодушно взирают на те редкие российские корабли, которые время от времени еще выходят в Черное море. Большей же частью стоят они — ракетные крейсера и эсминцы, сторожевики и подводные лодки — в бухтах, обшарпанные, некрашенные, раскомплектованные, тихо и гордо умирающие все еще под советскими флагами. Главная их боевая задача сегодня — стоять. Стоять, обозначая присутствие российского Черноморского флота в украинском Севастополе. Раньше это называлось «нести стационерскую службу». И они несут ее, забыв навсегда об океанских просторах и удалой пальбе, диковинных островах и заграничных портах...

Непригляден Севастополь в феврале: по пригашено солнце, поприглушена зелень, общипанные кипарисы, голые метлы тополей, жухлая трава. Порой метет, порой каплет, порой сыплет. Море мрачно-серое, мглистое, будто кто-то по ошибке заполнил бухты балтийской водой.

Ты морячка, я моряк

Брожу по кораблям, отыскивая старых знакомых и заводя новых. Вот один из них, и даже не один, а в супружеском дополнении: он — Олег, капитан 3 ранга, командир ракетно-артиллерийской боевой части на эсминце. Она — Ольга, жена Олега, бывшая научная сотрудница ИНБЮМа — севастопольского Института биологии южных морей имени Миклухо-Маклая. Им по тридцать лет. У них пятилетний сын Игорешка. Как познакомились, полюбили, поженились — все это в стороне, хотя и тут немало необычного и любопытного. Сейчас голая экономика и чистая социология: как выживает «среднестатистическая» офицерская семья в Севастополе. Последний раз зарплату Ольга получала в сентябре прошлого года. Олег — после четырехмесячной проволочки — за декабрь. Но даже если бы они получали месяц в месяц, то и тогда на эти деньги при нынешних севастопольских ценах прожить втроем (не говоря о помощи родителям-пенсионерам) нелегко. Одно время перебивались хлебом и мидиями. ИНБЮМ попытался «войти в рынок» с помощью морской плантации по разведению мидий. Но, увы, моллюски слишком скользкий фундамент для фундаментальной науки. И тогда в ход пошли «корабли науки» — экспедиционные суда «Профессор Водяницкий», «Михаил Ломоносов» и прочие, что ходили до перестройки под флагом Академии наук. «Белые пароходы» невольно повторили скорбный путь россиян «из крымчан в турки» в 1920 году. Тогда они спасали свои жизни от пуль, сегодня они спасают себя на этом пути от безденежья. Так благородный научный сотрудник Ольга Соколова стала «челноком». Она работает «по коже» — привозит из Стамбула кожаные куртки, кепки, жилетки, пальто.

В Севастополе на Морском вокзале ее встречает муж. Прикрыв офицерские погоны турецкой же курточкой, Олег помогает Ольге перетаскивать туго набитые полосатые сумки. Они едут на «5-й километр», так называется гигантская барахолка, толкучка, «толчок» на окраине города. Между стволов крымских сосенок натянуты бельевые веревки, — а на них, в этом бесконечном гардеробе-лабиринте, жалкой пародии на стамбульский Старый рынок — развешаны носильные вещи всех фасонов и расцветок. Есть и более оборудованные торговые места. Плати в месяц по 500 баксов и зазывай покупателей, не забывая отстегивать по пять гривен за торговый день так называемой «охране». Олег попытался было навести справедливость, но его быстро поставили на место: «Если не хочешь потом собирать свою жену по кускам, не лезь в наши дела».

Опасно работать на «толчке», не проще и в Стамбуле. Каждый раз, когда жена уходит в море, Олег не находит места ни на своем корабле, ни в своей квартире. Недавно в Стамбуле взорвали отель с «челноками», погибло двенадцать человек, в том числе и Ольгина соседка.

Но достаток семьи Соколовых с рейсами Ольги резко возрос.

— Ты в морях чаще, чем я, бываешь! — не то с обидой, не то с удивлением констатирует Олег.

И это правда. Жены-«челночницы» работают на повышение боеготовности Черноморского флота, кормя и одевая своих мужей-воинов.

Все хорошо, только Ольгу сильно укачивает в непогоду на теплоходе. Олег качку хорошо переносит. Но его жребий — стоять у стенки.

Когда-то женщины спасли Карфаген, отдав свои косы на тетивы камнеметов. Что должны отдать севастопольские жены, чтобы спасти все еще пока Краснознаменный Черноморский флот?

Россия — страна самых красивых женщин... Самых скоростных атомарин и самых нищих офицеров. В Севастополе заложниками перестройки оказались и старики-ветераны. Те, кто не забыл еще сельские навыки, перебиваются огородничеством. Окраинные жители завели себе коров. Кормить их особо нечем, и коровы бродят по газонам и скверам на вольном выпасе, пугая водителей своим неожиданным появлением на проезжей части. К коровам привыкли, как к бродячим собакам. Правда, власти грозят скотовладельцам штрафами и арестами рогатых нарушителей общественного порядка. Но буренки, подобно своим сестрам в Индии, обрели статус священных животных. Им можно все, даже лежать на клумбах...

На проспекте Острякова, возле рынка, я наблюдал, как огромный черный бык рылся в мусорном контейнере. И это в год Быка! Вот он, печальный символ нынешнего Севастополя, да и всей России, пожалуй.

А в остальном... Севастополь — это мой город. Даром, что не здесь родился; а так всегда — каждый год приезжал сюда и не в гости, и , не в командировки, а к себе на работу...

Все так же хамелеонит море за Приморским бульваром, все так же белеет подковка Константиновской батареи, прикрывающая бухту, вес так же впечатана вешним солнцем резная тень акации в белую бастионную стену, но игра света и теней в городе резко переменилась, будто солнце над Севастополем стало заходить не с востока, а с запада. Другие тени пролегли на лицах горожан — стали они сумрачнее, злее, недоверчивее. Общая гримаса — переждать, перетерпеть, перемочь эту странную новую жизнь, которая нагрянула с августа 91-го. Да и сам Севастополь — из белоснежного безмятежного флотского лейтенанта превратился вдруг в понурого, трепанного жизнью ветерана, который ощутил в одночасье всю тяжесть своих двухсот лет, всех войн, блокад и невзгод.

Ах, Севастополь! Эх, Севастополь...

Кто же не вальсировал пред Графской пристанью в золотые деньки? Кто не прощался с любимым городом перед дальним походом в предрассветный туман? Еще совсем недавно певучая медь духового оркестра, игравшего по субботам на площади Нахимова, зазывала парочки в плавное кружение. Вальсировали в основном пожилые люди — те, кто отстоял и отстроил город на переломе века. Теперь по субботам они приходят сюда с флагами и транспарантами: «Россия, вспомни о нас!» «Севастополь — город, русских моряков!» Они не танцуют, они стоят, негодуя и протестуя. Стоят вместе со своими былыми изрядно обветшавшими кораблями — у последней черты жизни, у глухой стенки причального фронта: «Спасите наши души!» «Так отстаивайте же Севастополь!»

Последняя фраза изречена адмиралом Нахимовым с предсмертным вздохом. Бронзовый флотоводец взирает с высоты своего постамента на свои собственные, начертанные белым по красному слова, на тех, кто поднял их над головами... За его спиной — белый гребень колоннады Графской пристани. В просветах между суровых дорических колонн виднеются эсминцы, ракетные катера, а еще дальше — за Павловским мыском — плавбазы, водолеи, буксиры — плавучий тыл бывшей средиземноморской эскадры. Это мои суда. Суда-письмоносцы. Когда-то все они ходили в Средиземное — в Великое Море Заката, как называли его древние греки, — чтобы снабжать корабли, которые по году несли там боевую службу в ежеминутной готовности вступить в бой, пресечь любую враждебную попытку натовского флота. И мы встречали их, севастопольских посланцев Родины, в назначенных точках рандеву, и больше пресной воды жаждали писем, что перебрасывали нам на палубы в больших бумажных мешках.

Теперь и они на приколе. И каждый раз, въезжая в Севастополь и читая их имена из вагонного окна, будто получаешь весточку из далеких морей: «Борис Чиликин», «Березина», «Абакан». «Бубнов», «Имантра»...

Война «крабов»

Это теперь почти инстинктивно — при встрече с севастопольским моряком — первый взгляд на фуражку — а какой у тебя «краб», какому флоту служишь? «Крабы» самые разные — и с украинским «тризубом», и с советской звездой, и с российским орлом. А однажды увидел и с мусульманским полумесяцем на фуражках — у туркменских курсантов, которых обучает ныне Украина в бывшем Севастопольском высшем военно-морском инженерном училище, а ныне Морском институте.

Разноплеменные «крабоносцы» друг другу не козыряют, даже если российский матрос встречает на улице украинского каперанга и наоборот. За тихой войной «крабов» — тихая война флотских патрулей с красными — российскими — повязками и желто-голубыми украинскими. Последним проще — к ним примкнула севастопольская милиция. Не дай Бог подгулять российскому моряку или просто выйти из ресторана. Первый вопрос — «Какому флоту служишь?» А в зависимости от ответа и судьба решается.

Эх, ребята, а ведь вы еще не успели забыть, как стояли в одном строю на одной палубе, поднимая по утрам один и тот же флаг! Какая же сила развела вас по разным бортам, по разным причалам, под разные флаги?

Брожу по Севастополю и ищу ответы на эти и другие больные вопросы.

Вот и командующего Черноморским флотом адмирала Кравченко о том же я спросил:

— Виктор Андреевич, когда-то Россия по-братски помогла Болгарии обзавестись своим собственным военным флотом. Логично было бы предположить такой шаг и в отношении Украины. Уж куда ближе, куда родней... Иногда кажется, взять бы вам, Виктор Андреевич, да хорошо посидеть с командующим ВМС Украины и решить за флотской чаркой все наболевшие проблемы...

— Не сомневаюсь, что решили бы... Но ведь мы с ним не конечные инстанции. Тут политики все решают. И за спиной украинского комфлота все отчетливее проглядывает тень американского адмирала. Ведь именно Пентагон финансирует совместные учения ВМС НАТО и Украины «Си бриз» нынешним летом. Они развернутся в территориальных водах Украины. Цель этих маневров весьма двусмысленная — «морская блокада по локализации межнационального конфликта в Крыму». Предложили и нам участвовать. Мы отказались в силу провокационного характера «Си бриза». Разве это не повторение англо-французской блокады Севастополя в 1854 году? Высадка «интернационального» десанта запланирована в северо-западной части Крыма, в районе горы Апук, где расположен полигон российских ВМС.

В геостратегическом плане интерес США к Черноморскому региону просматривается очень четко. Два НИИ работают по заданию ВМС США, изучая грунт Черного моря, течения, гидрологию. Идет активное освоение здешнего военно-морского театра. Только в прошлом году 29 кораблей НАТО крейсировали в черноморских водах в общей сложности свыше 400 суток... А заход кораблей 6-го флота США в Одессу? А приезд делегации американских конгрессменов в Севастополь якобы для того, чтобы изучить условия для будущего базирования американских кораблей в Севастополе? Как все это понимать?

Вот так и обменялись мы вопросами с командующим флотом, не найдя однозначных ответов. А они все-таки могли бы быть.

Ноги сами собой приводят меня на площадь перед Графской пристанью. Бронзовый Нахимов молча взирает на своих нелепых потомков, копошащихся у валютных обменных пунктов и киосков, набитых импортным ширпотребом, на купеческие суда в военных доках, на пеструю — желто-голубую — бело-сине-красную — чересполосицу флагов на мачтах... Почему-то к нему, старому холостяку, спешат свадебные пары, чтобы поделиться цветами. И еще приходит сюда по воскресеньям бывший флотский трубач, достает из футляра инструмент и заводит пронзительную песнь души и меди. Он играет свой концерт для трубы без оркестра под уходящее в синеву вечернего моря темно-красное солнце. И севастопольцы, вырванные из привычного круга настырных забот, замедляют шаг и поднимают головы. И видят белую подкову — на военное счастье! — Константиновской батареи и Российский флаг, реющий над штабом Черноморского флота, и золотой крест Княже-Владимирского собора, осеняющий город поверх темени чугунного Ленина, указующего почему-то в сторону Босфора, поверх бронзовых штыков, вонзенных в небо, поверх корабельных мачт, обвитых ветрами, и телевизионных антенн, окунутых в ложь эфира.

Гипсовый горнист с крыши бывшего дворца пионеров, а ныне не то казино, не то ресторана, пытается вторить трубачу на Графской. Но даже корабельные горны с недалекой Минной стенки и те замолкают, пристыженные чистым переливчатым звуком, от которого сжимается сердце и просыпается память... Рубли и гривны летят в раскрытый футляр...

Но, Боже ты мой, как мало что изменилось за полтораста лет с тех времен, когда один из многих севастопольских офицеров, никому не известный подпоручик Толстой, стоял вот здесь, на Приморском бульваре, и смотрел туда, куда и поныне смотрят все гуляющие тут — на море в разрыве бухты, и слушал то, что и сейчас всем слышно:

«Солнце перед самым закатом вышло из-за серых туч, покрывающих небо, и вдруг багряным светом осветило лиловые тучи, зеленоватое море, покрытое кораблями и лодками, колыхаемое ровной широкой зыбью, и белые строения города, и народ, движущийся по улицам. По воде разносятся звуки какого-то старинного вальса, который играет полковая музыка на бульваре, и звуки выстрелов с бастионов, которые странно вторят им».

Звуки выстрелов, но не с бастионов, а с феолентских полигонов, неслись и сейчас, сотрясая стекла в домах на Крепостном шоссе. Били танковые пушки. Морская пехота готовилась к боям. К каким? Против кого?! За кого?

Ночь. Минная стенка. Толчея разнородных кораблей, ошвартованных носом к морю, кормой к городу. Среди скопища сигнальных огней, горящих иллюминаторов, палубных люстр и беспокойных прожекторов затерялась полная луна.

Каждый корабль — это маленький Севастополь.

А город пригас, словно в боевом затемнении — экономя электроэнергию. Южные созвездия рисуют над ним и над морем свои таинственные мерцающие знаки. Но никто не читает звездный семафор.

Возмутитель спокойствия

Год он ходил с запиской в кармане: «Меня убил имярек...» Это на тот случай, если киллер не промахнется. Вообще-то он и сам неплохо стреляет. Только оружия не держит. Как сдал в 1990 году пистолет и кортик, дела и обязанности главного инженера Балаклавского судоремонтного завода, снял погоны капитана 2 ранга, так нашел себе иное оружие. Перо публициста-камикадзе. В жизни ничего не писал, кроме коротких писем матери в белорусский городок Ошмяны да ремонтных ведомостей. А тут начертал статью об аварийности на флоте, которую с ходу опубликовали в литературном журнале. А дальше заполыхало от искры Божьей: и пошло гулять имя Владимира Стефановского по столичным да крымским журналам, газетам, альманахам.

— С тобой полгорода (надо понимать, пол-Севастополя) не здоровается! — сетует жена.

Насчет половины — это она, конечно, перехватила. Одно верно — не любят в Севастополе Стефановского все власти — и явные, и тайные, легитимные и мафиозные. Потому и ходил год с запиской, не из-за страха, а чтобы сразу навести на след убийцы... Да и чем можно напугать моряка-подводника на суше? Не зря же у англичан бытует поговорка: «В море бывает хуже...» А в морях у инженера-механика океанской подводной лодки капитан-лейтенанта Стефановского бывало и впрямь похуже.

За что не любят Стефановского? За то же, за что не любят и налоговых инспекторов. Он взыскивает долги. Не денежные, разумеется. Долги памяти. Взыскивает с начальства — городского и ведомственного, с российских властей, севастопольских, флотских... А начальство этого ох, как не любит. И клянет, и честит неуемного теперь уже кавторанга, организовавшего и возглавившего в Севастополе правозащитную ассоциацию «Моряки и корабли», как может и где придется. Возмутитель спокойствия — это его социальная роль. По какому праву?

— А по праву бывшего «торпедного мяса». Я бы и сам давно мог гнить где-нибудь в отсеке погибшей лодки — как ребята с К-129-й, или сгореть заживо, как горели на «Отважном». И молчали бы про меня так же, как про них, — десятилетиями! Мне повезло — я жив. Так вот за это везение я и буду требовать — шапки долой перед теми, кто погиб за вас. Кто унесен морем. Кто ушел со своими кораблями в пучину, не бросив вахты.

Одна из комиссий Севастопольского Морского собрания завалена поношенной одеждой, игрушками, коробками с не очень просроченным детским питанием. Это гуманитарная помощь из Германии — для престарелых севастопольских моряков и их внуков.

Стефановский растерянно взирает на всю эту благодать. На лице горестное недоумение. Два украинских таможенника деловито перетряхивают старые пиджаки и брюки. Зачем? Определяют общую стоимость добра. Зачем? Чтобы назвать сумму налога на гуманитарную помощь. Зачем? Чтобы пополнить государственную казну. За чей счет? За счет Морского собрания, в адрес которого прибыла гуманитарная помощь из Германии, или немцев, приславших ее?

— Это что же получается? — вопрошает Стефановский. — Если я подаю нищему милостыню на улице, я должен платить налог? Или нищий? Это что за закон такой?! Таможенники смущенно отмалчиваются. Они люди служивые. Приказали «растаможить груз», вот и растаможивают. Хотя и им это дело вовсе не нравится.

Стефановский идет в приемную к мэру. Стефановский пишет открытые письма президенту Украины — отмените безнравственный закон. Севастопольские газеты печатают послания одного президента (Морского собрания) другому президенту (Украины). Зная Стефановского, я ничуть не удивлюсь, если президент Кучма возьмет и пересмотрит Закон о налоге на гуманитарную помощь.

Эх, Севастополь... С немцами тут вот какая история. Ни за один город во всю мировую войну вермахт не заплатил потерей сразу двух армий, которые полегли под Севастополем — одна в 1941-1942 годах, другая — в 44-м. И осознав этот факт, а также многое еще поняв в не столь давней военной истории, уцелевшие ветераны вермахта приехали в Севастополь со своим покаянием перед Величественным Городом и его жителями. Среди тех, кто принимал делегацию, были и члены Морского собрания.

Побежденные приехали к победителям, прозябавшим в чудовищной нищете. И пали на колени: простите нас.

У Стефановского отец погиб на фронте, возможно, от пули одного из тех стариков, что сейчас стояли перед ним, перед городом на коленях. И он простил. Хотя акцию покаяния поняли и приняли в Севастополе далеко не все. Тот, кто не умеет молиться, не умеет и прощать.

Потом была встреча ветеранов боев за Севастополь с той и с этой стороны. Выступал бывший командир взвода 87-й пехотной дивизии лейтенант Эльснер. Рассказывал, с каким трудом штурмовали они поселок Комары под Балаклавой и взяли его на третьи сутки беспрерывных атак.

— Если бы меня не ранило, хрен бы вы его взяли! — выкрикнул из зала один из защитников Балаклавы.

Эльснеру перевели его реплику. Он помолчал, потом заметил:

— На той неделе, как мне рассказывали, на Мекензиевых горах извлекли из земли останки двух солдат — русского и немецкого. Их скелеты вцепились друг в друга в рукопашной схватке. Но мне кажется, они обнялись после смерти.

Эту историю Стефановский рассказывает как притчу. Она ему по душе. С Эльснером он подружился и даже приезжал к нему в Кельн...


Корабль XXI века

О ракетоносце на воздушной подушке «Бора» я был наслышан еще в Москве. С разрешения командующего Черноморским флотом адмирала Виктора Кравченко отправляюсь на другой берег Северной бухты — туда, где стоит морское чудо-юдо, похожее скорее на угловатый кусок пятнисто раскрашенной скалы, чем на привычный корабль. А корабль и в самом деле необычный — полуторатысячетонный ракетодром летит по волнам со скоростью в 55 узлов (почти сто километров в час). Гордость флота! Приоритет России...

— ...И жертва перестройки, — подытоживает командир крылатого уникума капитан 2 ранга Николай Гончаров — офицер, остроязыкий и стремительный — под стать своему кораблю. — Почему жертва перестройки? Судите сами: когда ВПК перевели на режим «голодного пайка», уникальный боевой корабль, с «отработанным» экипажем, выполнившим 13 ракетных стрельб, несколько лет простоял в бухте, пока не потек разъеденный коррозией корпус. Спасибо адмиралу Кравченко, велел поставить «Бору» в док и перевести ее в действующую бригаду ракетных кораблей. Взял нас под свой личный контроль. Даже задачу К-1 сам принимал. Такого никто не помнит, чтоб комфлота лично проверял организацию службы на каком-либо корабле!

Конечно, «Бора» корабль не «какой-либо»: по новизне и необычности технических разработок — прорыв в XXI век. Из десяти заложенных ракетных водолетов типа «Сивуч» лишь двум удалось сойти со стапелей и только одному — «Боре» — пройти весь цикл государственных испытаний. — А пойдемте с нами в море, — предлагает Гончаров, — посмотрите, что у нас за зверь такой. Только «добро» у начальства возьмите.

«Добро» получено, и ранним мглистым утром «Бора» стала сниматься со швартовых. Но прежде чем корма отошла от стенки, экипаж изрядно поавралил, чтобы корабль стал готов к бою и походу. И дело даже не в том, что в команде не хватает старшин и матросов, а в том, что сложная полуавиационная техника требует специальной подготовки, которая проводится не техническим экипажем как надо бы, а силами самих офицеров и мичманов — как велит ее благородие госпожа Нужда.

Не дай Бог, какая-нибудь неполадка. Заводские специалисты давно распущены, разбежались по фирмам да частным мастерским. Правда, и командир, и старпом, и механик знают пока что, кого и откуда «высвистывать». Звонят, посылают ходоков. Дальше начинается торг: «А что дадите?»

Ремонтных денег ни у экипажа, ни у бригады, ни у кого на флоте нет. И спецы это знают.

«Дам риса, тушенки, шила (спирта)», — обещает командир. — «А шила сколько?» — «Вот столько». — «Приду».

Продукты для расплаты с ремонтниками офицеры выкраивают из своих пайков. Лишь бы не стоять у стенки, лишь бы выходить в море. Не зря «Бору» называют в Севастополе «кораблем единомышленников».

Шквальный ветер вздувает брезенты на соседних кораблях. Штормовая февральская мгла заволокла дамбу, белую подковку Константиновской батареи, выход из бухты. «Вира» может выходить практически в любую черноморскую непогоду. Ее корпус — катамаран — движется на совершенно новом принципе динамического поддержания на воде: мощные воздушные нагнетатели приподнимают корабль, резко уменьшая его осадку, но при этом он не летит над морем, как классическое судно на воздушной подушке, а несется в водоизмещающем режиме, Вой прогреваемых турбин пронизывает весь корпус. Вибрирует палуба, дрожат переборки. Три кота-крысолова с расширенными от ужаса глазами нервно бьют хвостами.

— Осторожнее! — предупреждает капитан 3 ранга Владимир Ермолаев. — Не берите на руки — вцепятся. Они на выходе дуреют.

Я обхожу котов-мореманов стороной. Зато корабельный пес Граф лежит как ни в чем не бывало на юте у флагштока и караулит в голубом соляровом дыму сходню.

Затея осмотреть «Бору» сверху донизу не увенчалась успехом. Несмотря на компактные размеры — 64 метра в длину, 17 — в ширину, — на корабле 197 различных помещений, выгородок, отсеков, кают, рубок, кубриков. Успели только заглянуть с заместителем командира Ермолаевым в машинное отделение да в ПЭЖ — пост энергетики и живучести, где за многопанельным пультом — в обиходе «пианино» — восседал инженер-механик старший лейтенант Голубков. Ему мало восхищения гостя, слегка ошалевшего от всего увиденного и услышанного на корабле XXI века, и он добивает его, то есть меня, замечанием профессионала:

— По энерговооруженности на тонну водоизмещения «Бора» самый мощный корабль в мире. У турок таких нет. Да и у американцев тоже.

Еще остается немного времени, чтобы спуститься в грохочущую преисподнюю эскадренного ракетоносца.

— Может, не стоит, а? — морщится мой гид.

— Стоит.

По вертикальному трапу спускаемся в стальную прорубь энергоотсека. Воздух, спрессованный чудовищным грохотом, больно бьет в уши. Чашки шумофонов не спасают, и матросы прибегают к старому испытанному методу — вставляют в уши мини-лампочки от фонариков. Это им, машинной вахте, приходится расплачиваться за рекордную скорость своим здоровьем.

Находиться здесь во время движения, среди бушующих в цилиндрах и трубопроводах энергий, давлений, напряжений, — жутковато. Техника до конца не объезжена, не зря «Бору» между собой моряки зовут «корабль — триста неожиданностей». В каждом выходе — риск боевого похода. Для этих парней — турбинистов, мотористов, электриков — что мир, что война. Смерть от выброса раскаленного масла или удара током для них более вероятна, чем гибель от ударившей ракеты. Я бы всем им выдавал удостоверения льготников, как «афганцам»...

Поднимаемся в ходовую рубку. Командир в ожидании последней команды оперативного ходит из угла в угол, как рысь по клетке. Тоскует и рулевой в кресле перед самолетного вида штурвалом. В буквальном смысле ждем у моря погоды: на открытом рейде шторм крепчает. Возьмут да и отменят выход, чего ради любимым детищем комфлота рисковать?

«Добро» на выход за боновые ворота получено!

Ну наконец-то!

Взвывают маршевые двигатели, и «Бора» ощутимо приподнимается из воды. В стеклянном полудужье лобовых иллюминаторов медленно плывет холмистая панорама Севастополя, увенчанная мономашьей шапкой Князь-Владимирского собора.

Сколько раз я выходил из Севастопольской бухты и на чем только не выходил — на водолеях и эсминцах, на яхтах и крейсерах-вертолетоносцах, но этот выход — особенный: в душе тихое, робкое ликование — жив Черноморский флот, жив, и пульс его прощупывается — вот он, бьется под палубой «Боры», под ее днищем.

Даже на малом ходу берега по оба борта проплывают непривычно быстро. Но вот сети боновых ворот остались позади, и взмятое «Борой» море понеслось за кормой пенной лентой.

Это не плавание — бешеный лет. Не килевая, не бортовая — вертикальная качка швыряет корабль вверх-вниз, выматывая душу, бьет по ногам мелкой тряской, напоминающей удары тока в старом мокром троллейбусе. Но — летим, а не идем! И в этом стремительном полуполете — военное счастье «Боры». На такой скорости она не успевает попасть в захват самонаводящихся ракет, ее не догонит торпеда, и даже взрыв потревоженной мины останется далеко за кормой. Зато восемь крылатых ракет, которые несет водолет, — оружие весьма внушительное. И от врага есть чем отбиться — на баке стоит 76-милли метровая скорострельная противоракетная пушка, а пара 30-миллиметровых зенитных автоматов вкупе с ракетой ПВО «Оса-м» позволяют вести поединок с воздушным противником.

— Одно плохо, — сетует командир, — не шибко грамотные после нынешней школы матросы не успевают за два года изучить нашу технику. Так что боеспособность корабля почти целиком лежит на плечах офицеров.

Да, в этом смысле «Бора» — корабль офицерский. Ведь бывали в лихие времена офицерские ударные батальоны.

«Боре», как кораблю 2 ранга, положен отдельный офицерский камбуз. Но весь экипаж питается из одного котла. Не ахти как густ этот котел: сам искал ложкой мясо в супчике, заправленном гречкой да картошкой, а на закуску — салатик из капусты, а на второе пюре с мясной крошкой да компот — штормовой — почти без сахара. Правда, на поход выдают шоколадку, просроченную, из немецкой гуманитарной помощи.

А корабль летит! Гребни волн уносятся, даже не успев поникнуть, будто кобры, застывшие, завороженные иерихонскими флейтами ревущих турбин.

— Еще три часа такого хода — и мы Черное море проскочим от берега до берега, — с плохо скрытой гордостью замечает командир.

Вот уж, воистину, какой же русский не любит быстрой езды! Эх, Гоголя бы в ходовую рубку!..

Возвращаемся под вечер, оставив тонущий алый шар солнца за кормой...


Севастопольское море

Где оно? На каких картах? А вон оно — поднимись на Владимирскую горку да окинь взором пушистую синь морского горизонта, бухты в ожерельях кораблей...

Севастопольские бухты — плавильные котлы времени... Сколько сражений в них разыгралось, сколько кораблей ушло в ил их сумрачных глубин — хватит на иное географически полноценное море.

Севастопольское море, раскаленное солнцем до голубого свечения; и эти скалы, выкрашенные временем в желтовато-ветхи и цвет древности, и эти корабли цвета морского далека...

Одинокая колонна, осененная бронзой орлиных крыльев, белой свечой стоит посреди рукотворного островка. Орел взлетает с нее на север — навстречу питерскому Медному всаднику, с руки которого взлетел и залетел сюда. Севастополь — детище Санкт-Петербурга. Град-отец передал ему в генах свои тайны, свой рок, свою судьбу, имена фортов и бастионов, моряков и корабелов. От колонны Затопленным кораблям до Александрийского столпа — устои российской истории. Их забытое ныне родство и в том, что плита с Присягой городу-полису на брегах Прекрасной Гавани («Клянусь Землею и Солнцем... Я буду врагом замысляющему и предающему или отторгающему Херсонес... или Прекрасную Гавань...»), плита с этой клятвой хранится в книжной сокровищнице на Невском проспекте.

Это и наша клятва, наша Присяга, возведенная умирающим адмиралом Нахимовым в императивный девиз: «Так отстаивайте же Севастополь!»

Южная бухта — первейшее и стариннейшее становище Черноморского флота. Ныне она вся в тесном ожерелье кораблей и судов, приткнувшихся к причальным стенкам. Пестрое разноцветье флагов: полощутся на ветру серпасто-молоткастые советские полотнища, рядом же синекрестные бело-синие андреевские, желто-голубые — украинские, темно-синие — вспомогательного флота, трехцветные — российские... «Все флаги будут в гости к нам». Да не в гости — как будто все у себя дома. У каждого корабля под килем по семь футов глубины, у каждого за кормой не одна тысяча миль. Но что там по курсу?

В самом дальнем — тупиковом углу гавани, куда сбегаются станционные рельсы, приткнулось между плавскладами и буксирами ободранное портовое суденышко с чуть видной надписью на борту — «Надежда»...

Источник: Вокруг Света, автор: Николай Черкашин, фото: Александр Кулешов
Севастополь


Главное за неделю