«Армия Онлайн»
Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия
Баннер
Главный инструмент руководителя ОПК для продвижения продукции

Главный инструмент
руководителя ОПК
для продвижения продукции

Поиск на сайте

Искушение войной. Часть IV

Cевероморск. Бухта Окольная. Март 1967 года

Пирс, на котором подводная лодка "К-131" грузила ракеты, усиленно охранялся.

Присутствовало всё руководство ракетно-артиллерийского управления флота, начальник технической позиции, где готовились крылатые ракеты, заместители командующего флотом. Внизу в прочном корпусе шла проверка исправности и готовности приборов, систем, по результатам которой будет принято решение о погрузке.

Стоя на мостике, наблюдая за этой суетой, командир, прошедший школу боевой части-2 (вооружение) и имея опыт пусков, прекрасно разбирался в том, как поддерживать миф о высокой боеготовности оружия. Он вспомнил первые месяцы службы - приборные шкафы с ламповыми монстрами генераторов, огромные талмуды книг с описаниями, которые написаны были эзоповским языком для конструкторских спецов, кучу паспортов и формуляров на каждую детальку, релюшку, блок, прибор. Всё это требовало ежедневного, еженедельного заполнения и отнимало массу времени. И всё это железо постоянно ломалось. Из поколения в поколение передавались принципиальные схемы, вычерченные флотскими умельцами, позволяющие найти и устранить неисправность. А, главное, как кинуть "соплю", замыкая накоротко цепь, чтобы получить необходимое "готово" и старт.

Говорят, у наших супостатов в штате Пентагона существует отдел специально подобранных людей, до которых не всё быстро доходит - так называемых тугодумов. Это совсем не дураки, нет - просто те, которым нужно не один раз повторить, чтобы они поняли, но если они поймут - то это навечно. Так вот любой приказ, директива, описание, наставление проходит визирование через этот отдел. Всё пишется по сотне раз, пока отдел не поймёт написанное с первого раза, и только после этого документ попадает в действующее соединение.

Он прекрасно знал эту кухню, и для него было важно только одно: чтобы при нажатии кнопки "пуск" ракеты стартовали. Поэтому он сто раз повторял своему комбату: "Мне насрать, как, но чтобы была конфета".

Именно сейчас готовилась эта конфета на приборной палубе. Он был уверен в том, что даже если комплекс не в строю, на индикаторе засветится табло "готово", дающее право начать погрузку.

"Товарищ командир. Комплекс проверен, замечаний нет. Прошу разрешения грузить ракеты".

"Есть, комбат. Начать погрузку".

После приёма в штабе флота представления Главкому и его невнятное размышление по поводу применения ядерного оружия, командира раздражала эта двусмысленность, неопределённость стоящих перед ним задач. Применение ядерного оружия по авианосцам и кораблям вероятного противника, которым мы считаем американцев - это понятно, но ведь нет сейчас даже намёка на это противостояние требующего ядерного вмешательства. Отношение между нами далеко недружественные, "холодная война" на грани открытого противостояния, а кое-где и давно переступила эти грани. Назвав Союз "империей зла", мир балансировал на жердочке разума, но ведь балансировал.

Ему вспомнилось последнее преследование "Нимитца", когда, стоя в часовой готовности к выходу, он получил разрешение провести работы с захлопками цистерн главного балласта. Работы не позволяли осуществить погружение и требовали 2-3-х дней интенсивных работ.

Комдив, получив приказание, выслушав все доклады и отметив на планшете место "Нимитца", рассчитал, что к моменту выхода лодки отпадёт всякая необходимость его сопровождения и дал "добро" на выход.

Американцы, изменив курс, пошли к Североморску и, дойдя до 12 мильной зоны - границы территориальных вод, легли в дрейф. Через час вахтенный сигнальщик доложил: "Справа 20 вижу цель" - это был "Нимитц" в охранении двух фрегатов. С командного пункта флота мы не получили ни одного радио, видимо, там справедливо полагали, что мы находимся под водой и скрытно преследуем авианосец в готовности к выполнению любой команды. Мы же, гордо изображая из себя "Варяга", вошли в американский ордер, пристроившись у американца за кормой. Очевидно, они так были изумлены видом подводной лодки в надводном положении, преследовавшей авианосец, что вначале не предпринимали никаких действий по вытеснению нас из боевого порядка. Это, конечно, была картина - лодка, зарывшись в собственном буруне, стараясь не отстать от авианосца, ему ещё и угрожала, подняв передние пусковые установки. Через некоторое время с авианосца был поднят дежурный вертолёт, который завис у нас над головами, а высунувшийся второй пилот, снимая ходовой мостик нашей лодки кинокамерой, в каком-то диком восторге от происходящего орал: "Capten, capten..."

Авианосец, набирая ход, уходил всё дальше и дальше, и никакая сила не могла помочь нам их догнать и показать им нашу великую "кузькину мать".

Беспокоило командира и пристальное внимание особистов, которые начали перетряхивать бельё прошлого, роясь в мусорном ящике одним им ведомых доносов. Эта проверка благонадёжности подстёгивалась бесконечными политическими мероприятиями на тему империалистической агрессивности с упором на Израиль. Внятных ответов командир не имел. Он надеялся, что после погрузки ракет он, получая боевое распоряжение, получит и ответы на все мучившие его вопросы.

"Товарищ командир, ракеты погружены. Разрешите начать проверки".

"Комбат, начинайте проверки с СБП (ядерные боеголовки)".

"Есть, товарищ командир. Начинаем проверки в 1, 3, 5 контейнерах".

Время тянулось мучительно долго, доклада об окончании проверки не было.

Ему не хотелось лишний раз напоминать комбату о том, что сроки давно миновали, особенно в присутствии командования флота - видимо, что-то там не срасталось.

"Старпом, подежурь, я к ракетчикам спущусь".

На приборной палубе ракетного отсека собралось всё ракетно-артиллерийское управление. Комбат в пятый раз начинал проверку ракеты и в пятый раз получал - "неисправно". Уже несколько раз были отстыкованы разъёмы приборного комплекса от ракеты и проведены автономные испытания лодочного оборудования. Приборы и системы лодки были исправны. Ракета давала отказ. Уже сам по себе отказ ракеты с СБП носил категорию чрезвычайного происшествия, о котором немедленно сообщалось в Москву и принимались все меры к поиску причин неисправности. Начальник технической позиции, на которой готовились ракеты, был молчалив и бледен.

"Командир" - приказал заместитель командующего, - "выгружайте ракеты. Личному составу технической позиции - боевая тревога. До утра, ты понял?" - повернулся он в сторону начальника ракетного управления, - "до утра найти причину, исправить и погрузить ракеты".

Когда за заместителем защёлкнулась кремальера переборки, начальник ракетного управления флота подошёл к командиру БЧ-2: "Слушай сюда, сынок, говорил мне мой отец в Одессе, такой странности даже у нас на Привозе не бывало, чтобы ракета не шла после проверок на техничке. Проверок с СБП.

Ты видел, сколько этих ребят здесь было. Видел? И все они, что, тыкали пальцем кнопки, как ты? Ты мне сейчас расскажешь, что действовал по инструкции, а где эта инструкция? А ты её наизусть знаешь, не сомневаюсь, иначе и инженером у меня б не был, не говоря о боевой части. А эти ребята с мордами, на которых стоит гриф "Совершенно секретно" - что? Они эти инструкции перед собой держали и один читает, второй повторяет, исполняя, а третий записывает проделанную операцию. Теперь, сынок, скажи - у них возможен был сбой на техничке? Они его не заметили и сюда припёрли неисправную ракету? Да ты знаешь, что сейчас после доклада в Москве делается? Завтра утром опечатают перед погрузкой твои приборы, здесь будут представители завода-изготовителя, и начнётся поиск не неисправности как таковой - поиск виновного, как у нас всегда бывает - стрелочника. И по всей вероятности этим стрелочником будем мы с тобой. Я дал разрешение, проверив комплекс перед погрузкой, а ты как скрывший неисправность. И что потом? Вот я тебе и говорю, сынок, если где сопелька висит в качестве твоего непризнанного открытия, за ночь всё в исходное и чтобы как в букваре. В помощь тебе все мои спецы здесь останутся, и я жду доклада, одного доклада - комплекс в строю. И ещё, чтобы с ним никаких, понимаешь меня, никаких действий не проводилось".

Командир ракетно-артиллерийского управления Северного флота контр-адмирал Пуго был уверен, что собака зарыта здесь, он знал своих умельцев и хорошо разбирался в этой очень капризной и совсем не расчитанной для боевой эксплуатации технике. Он, выбрав своей карьерой не командную лестницу, а грязный трап инженерного специалиста, как никто другой понимал всю эту амбициозную напористость горшковских КБ, лепящих технику как оладьи - заказы, деньги, слава и как итог - доморощенные ползуновы на соплях, поддерживающие комплексы в боевой готовности. Будучи лейтенантом и имея в заведовании пушчонку "времён Очакова и покоренья Крыма", он восхищался её невероятной боевой устойчивостью, возможностью ведения огня, когда корабль уже шёл ко дну. И это удивление перед хорошо сделанной и на совесть испытанной техникой осталось в нём навсегда, наверно и определив его служебную карьеру.

Вслушиваясь в этот отеческий разнос своего комбата, командир почему-то вспомнил рассказ Германа Титова о посещении Полярного вместе с Гагариным.

Спустившись в прочный корпус дизельной подводной лодки 641 проекта, которая на то время была гордостью российских кораблестроителей, Гагарин сказал: "Да этим ребятам за каждый выход в море героя давать надо. Весь ужас космического корабля - ничто по сравнению с многомесячной жизнью в отсеках подводной лодки, где, извините, и посрать то негде по-человечески".

Выбор училища, в которое предстояло поступить ему, ныне командиру подводной лодки, после нахимовского был ограничен списком военно-морских училищ и, как правило, Фрунзе, Ленком, Попова в нём были главными. Симпатии к выбору профессии складывались в течение всей учёбы, и часто мы даже себе не могли объяснить, почему подплав или радиоэлектроника. Теперь он понимал, что выбор этот был далеко не спонтанным. По сути своей он никогда не был военным человеком, и казарма внушала ужас. Казалось бы, о каком свободолюбии можно говорить, когда с 11 лет затянут рамками устава и подпоясан ремнём дисциплины? Но жизнь за забором только стимулировала поиск лазеек в другую жизнь. И каждый побег был до безумия сладок. И неважно, что это было - самовольная отлучка, выкуренная сигарета, прогулянный урок, симуляция болезни, выпитая на троих бутылка портвейна - это всё была свобода, которую, не понимая, любили. В этом собственном мире рождалось то, что потом будет отлакировано флотскими буднями, приняв морской шик всей жизни. За который потом многие из моих друзей заплатили непомерную цену - поломанной жизни.

В 11-ом классе он попал к военным врачам, какая-то очень удачная симуляция болезни накануне полугодовой контрольной по математике показалась врачу роты подозрительной, и она вместо дорогого и любимого нахимовского лазарета отправила его в госпиталь. Дежурный врач в приёмном покое, осмотрев переставшего симулировать болезнь и тайком набивать температуру на градуснике, не решился отправлять его назад и, написав диагноз - энтероколит, положил в палату. В палате был только один человек и ещё одна пустая койка. Мой сосед спал, отвернувшись к стене, я тихонько устроился и загрустил, мне предстояло как минимум две недели "лечиться". Через некоторое время сосед завозился, раздались какие-то булькающие звуки, а когда он повернулся ко мне, то я увидел марлевую повязку, закрывающую горло. Жестом он подозвал меня к себе, взяв карандаш и тетрадь, написал: "Откуда?" - "Нахимовское училище" - сказал я. "Хорошо" -написал он.

На этом наш диалог закончился. Вечером, когда меня вызвали на процедуры, состоящие из какой-то мерзкой отравы в мензурке, дежурная сестра сказала: "С тобой Герой Советского Союза..., подводник лежит. Рак горла, смотри, будет уговаривать за выпивкой сбегать, узнаем, что бегал, вылетишь из госпиталя, а, может, и из училища. Понял?" - "Хорошо" - сказал я.

Утром после обхода завотделением и лечащим врачом мой сосед поманил меня пальцем. Я подошёл, он написал: "Тебе сказали, кто я и что у меня рак горла и что бегать за водкой нельзя?" - "Да" - "Ну и что, не побежишь?" - написал он.

"Пообещали из училища отчислить, если узнают".

"Струсил?" - продолжил он.

Я молчал.

"Не боец и просить не буду!!!" - три восклицательных знака были приговором.

Наше молчание продлилось до обеда, мой сосед меня не замечал, только презрительно иногда посматривал на меня. В этом презрении было всё - даже воздух, которым он с хрипом дышал. После обеда и сна к нему пришла его жена с ворохом кульков, в которых были мандарины, апельсины, домашние булочки и красочная коробка с маленькими пирожными из кафе "Север". Жена о чём-то начала с ним говорить, я вышел в коридор и, стоя у окна, угрюмо рассматривал Калинкин мост и людей, спешащих по своим делам. На удивление дверь моей палаты хлопнула, заплаканная женщина, видя меня, подошла ко мне. "Вы простите, замучил совсем. Больно ему, обезбаливающие почти не помогают. А спиртное я не могу ему принести. Вы уж как-нибудь помогите ему, поговорите. Хорошо?" - просительно закончила она. Вечером я, перемахнув забор, в больничном халате сбегал за чекушкой - это всё, что я мог купить на свои деньги.

После ужина и всех процедур я подошёл к его кровати и молча протянул чекушку. Он приподнялся на локте, взял тетрадь и написал: "Боец, я это знал".

В течение двух недель я исправно бегал за чекушкой, а он травил мне бесконечные рассказы о войне. Больше всего в жизни я жалею о той тетради, которую он подарил мне на прощание, где были записаны наши разговоры о жизни, войне, женщинах, друзьях, начальниках, предательстве, вере и которую я так беспечно потерял. Как много бы я отдал сейчас,чтобы вернуть ту в синей дерматиновой обложке общую тетрадь. Из всех воспоминаний мне запомнился его Фиса, так он ласково с огромной любовью называл своего друга Израиля Фисановича. Командира лодки, славившегося своими академически дерзкими атаками, многие из которых стали азбукой тактики. Героя Советского Союза и одного из руководителей еврейского комитета. Комитета, из которого в живых не осталось ни одного человека.

Так судьба в очередной раз сделала выбор - подплав. Первое, что поразило в училище - буфет в офицерской столовой, который заполнялся после занятий до отказа. Это было единственное заведение во всех военных училищах Союза, где разрешалось употребление пива, а офицерскому составу - и крепких напитков. Пивным барам Питера не снился такой выбор пива и блюд к нему, что было своеобразной отличительной карточкой - элита, подплав. История оставила нам приказ Гитлера, где строжайше было предписано: где бы ни появился немецкий подводник, независимо от его звания все должны приветствовать его, вставая - элита Германии...

За всё приходится платить, и за этот гусарский дух свободы расплачивались жизнями в аварийных отсеках подводных лодок.

Первая автономка запомнилась возвращением. В Уру-губу мы входили в марте. Корпус лодки после шестимесячного плавания напоминал ржавый и всеми забытый буксир, выброшенный на мель. Лёд ещё уверенно держался, и большие льдины тёрлись о бока лодки. На пирсе нас встречал Главнокомандующий Военно-морским флотом. Оперативный дежурный флота передал приказ командующего Северным флотом: "Привести лодку в идеальный вид. Швартовка в 10.00". Оставались сутки, а до пирса всего ничего - час хода. Легли в дрейф, начали генеральную уборку, если с отсеками более или менее всё ясно, то как привести корпус в нормальный вид? Долго не рассуждая, командир даёт приказание - "Боцман, крась левый борт". Левым бортом мы швартуемся к пирсу и его видно, правый же виден только со стороны залива. Стояла солнечная, весенняя погода,солнышко пригревало. Приказание получено и боцман, вытащив из шхер канистру чёрного кузбаслака, начал покраску. Выкрасили. К утру всё должно было высохнуть, и командир, доложившись о готовности, попросил добро на завтрашний вход.

В 10.00 мы подошли к пирсу и под марш "Славянки" пришвартовались. Подали трап, Главком со всем штабом начал подниматься. Ступив на борт, он подскользнулся и если бы не поддержка кого-то из свиты, то наверняка бы упал.

Сделав ещё два шага, он недоуменно уставился на палубу лодки - кузбаслак не высох, ноги вязли в густом месиве краски и льда.

Вместо торжественной встречи весь экипаж стальными скребками счищал черную, вязкую жижу.

Почему вспомнилось сейчас именно это, он не знал, но Фиса - звучало в нём памятью и любовью.

Любовью... странно это звучит, почти объяснение, но звучит и теплеет от этих воспоминаний, теплеет.

"Андреич" - спросил он своего комбата, когда отсек опустел и можно было спокойно обдумать всё - "скажи, комплекс в строю?"

"Товарищ командир, я похож на самоубийцу - грузить СБП с неисправным комплексом? Мы перед погрузкой имитатор ракеты грузили и вылизывали все сопли. Я уверен, пусть хоть заводчан присылают, хоть инопланетян, комплекс в строю".

"Ну тогда не бзди и докладывай, пусть эти долба... покувыркаются. А то чуть что - мы виноваты, они там в белых перчатках умники, а мы говно расхлёбывай".

Поднявшись на пирс, он дал команду - отбой боевой тревоги и "добро" на отдых.

На прсе, соединившись с оперативным дежурным, доложил о проверке комплекса и готовности к погрузке. Но всё это - доклады, команды - выполнял кто-то другой, вымуштрованный обязанностями, инструкциями. Он - тот настоящий - был где-то далеко в больничной палате госпиталя. Он разбирал каракули своего соседа и думал о том,почему именно ему судьба предложила выбор совести или долга. И какой бы он не сделал выбор, ему так или иначе придётся отвечать перед самим собой и тем кто там, наверху, кого здесь все называют богом.


Главное за неделю