Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,20% (52)
Жилищная субсидия
    18,52% (15)
Военная ипотека
    17,28% (14)

Поиск на сайте

Рижское Нахимовское военно-морское училище. Краткая история: люди, события, факты. 1952 г. Часть 20.

Рижское Нахимовское военно-морское училище. Краткая история: люди, события, факты. 1952 г. Часть 20.

Заговор молчания.

В госпитале Лесков пробыл около двух месяцев. Поместили его в отдельную палату с сиделкой, ковром и телевизором. Бесконечной чередой наносило визиты большое начальство. Поздравляло со вторым рождением, говорило о наградах всему экипажу, и о наградах самых высоких... Но, видимо, кто-то из самых больших “боссов” военного ведомства расценил аварию на “К-3” как сомнительный подарок, “преподнесенный подводниками” к 50-летию Великого Октября.



1967. СОЮЗГОСЦИРК. 50 лет Великого Октября.

Первоначально назначенную правительственную комиссию заменили другой. И та уже по новой стала перетряхивать возможные причины пожара и оценивать действия личного состава в борьбе за живучесть корабля... Лескова из отдельной палаты с коврами перевели в общую. А на экипаж навесили страшный ярлык: “Авария произошла по вине личного состава”.
Дело в том, что одного из погибших матросов нашли в труднодоступном уголке трюма. Комиссия сочла, что матрос забрался туда, чтобы покурить. На подводных лодках первого поколения курить, действительно, было запрещено. Это уже потом на субмаринах появились герметичные курилки с дымопоглотителями, рассчитанные на четверых человек. Но вот на этом шатком основании и выстроила комиссия свои выводы: дескать, от сигареты матроса, или зажженной им спички в отсеке воспламенилась смесь паров масла. В те времена в системе гидравлики подлодок использовалась органическая горючая жидкость, и, разумеется, ни одна лодка не была застрахована от каких-либо неисправностей и прорывов в системе. Однако другой вариант - что парнишка, спасаясь от огня, просто забился в ужасе, сам не понимая, куда и зачем, комиссия отвергла.



Наградные листы порвали. На похоронах погибших в закрытом городке подводников Западная Лица разрешили присутствовать только родителям братьев-близнецов Богачевых. Старшина 2 статьи Н.М.Богачев был электриком, и его место по расписанию было в восьмом отсеке. Видимо, учитывая возвращение лодки в базу, Николай Богачев позволил себе “вольность”: зашел в первый отсек к брату-торпедисту в гости. Там, в торпедном отсеке, оба и сгорели.



“Нам, живым, в награду осталась жизнь”, - горько усмехается сегодня А.Я.Лесков. Мертвым, говорят, все равно. Но за что же оскорблена клеймом “сам виноват” память погибших?.. Почему должны страдать их родные и друзья? Ведь нетрудно догадаться, что произошло бы с кораблем, если бы рванули торпеды. И что произошло бы с экипажем, не придави капитан-лейтенант А.А.Маляр собственным телом кремальеру между вторым и третьим отсеками. Он, командир отсека, прекрасно знал суровый морской закон: задраили переборку — значит, не допустили распространения пожара. Понимал, что нельзя пропускать в центральный пост обезумевших от огня людей... Этим Маляр спас жизни оставшимся членам экипажа. А командир БЧ-Ш капитан 3 ранга Коморкин по тревоге ринулся не в центральный пост за замполитом, а в свой, горящий первый отсек... Долг, верность Уставу оказались у этого подводника сильнее инстинкта самосохранения..."

Воспоминание штурмана

Олег Сергеевич Певцов - капитан 1 ранга в отставке, член первого экипажа ПЛА “К-3”. Будучи штурманом, прошел все этапы испытаний подводной лодки, начиная со стапеля до трагического похода в 1967 году, включительно. Первый штурман в ВМФ СССР, обеспечивший первый поход подо льдами к Северному полюсу. Награжден орденом Ленина.
Книга уже была набрана, как я наконец-то получил письмо от О.С.Певцова с воспоминаниями тех трагических минут осени 1967 года. По прошествии 32 лет время размыло отдельные детали, но дух сохранился. Дословно привожу все его письмо от 5 мая 1999 года, полученное мною из Соснового Бора - бесценные строки истории атомного флота, политые потом и кровью подводников.



Олег Сергеевич Певцов, выпускник Ленинградского нахимовского училища 1952 года.

“При возвращении с боевой службы, находясь уже где-то в районе Бискайского залива, мы получили радиограмму, в которой было дано новое задание. На рубеже 7 и 8 сентября мы по радио доложили об окончании выполнения задания, пытались уточнить наше место. Полученные результаты по определению места ПЛ вызвали у нас сомнение и, считая наше счислимое место достоверным, мы продолжили движение домой. Я лег спать в штурманской рубке за автопрокладчиком. Дело в том, что за 11 лет службы на ПЛ на своем месте в каюте 2-го отсека я спал 1 или 2 раза.
Сигнал аварийной тревоги я не слышал. Меня разбудил вахтенный штурман капитан-лейтенант Голутва, который был прикомандирован к нам на время боевой службы с другой ПЛ для прохождения стажировки.
Он сообщил мне об аварийной тревоге. Я лично подумал, что это объявлена учебная аварийная тревога и, поскольку я находился на своем месте по аварийному расписанию, то реагировал на его сообщение не энергично. Поняв это, Голутва заметил, что авария фактическая - пожар в 1 отсеке. Как и всегда я с трудом “задним ходом” стал выбираться со своего лежачего места. На все это ушло какое-то время и я не стал свидетелем начальных событий.
Помню, что дверь из штурманской рубки в центральный пост была открыта, и я увидел замполита Жиляева у кремальеры переборочного люка во второй отсек. Никаких физических усилий для удержания кремальеры в опущенном состоянии он не прилагал. (Как потом мне стало известно из общения с членами экипажа, замполит и начальник РТС по сигналу “аварийная тревога” прибежали из второго отсека в центральный пост).



Командир ПЛ Степанов Юрий Федорович (кстати мой однокашник по училищу) запрашивал 1 отсек об обстановке: “Первый, доложить обстановку!.. Первый, доложить обстановку!..” и т.д. Ответов не было. (Уже после госпиталя мне стало известно, что командир 1 отсека, он же командир БЧ-3 по сигналу “аварийная тревога” прибыл из 2-го отсека, где он отдыхал, в аварийный 1-й отсек и доложил: “Весь трюм в огне, все в дыму, задыха...” и все).
Затем об обстановке стали запрашивать второй отсек. Ответов тоже не было. (Уже после я узнал, что из шифр-поста, который находился в трюме 2-го отсека, был телефонный звонок шифровальщика в радиорубку, который сообщал, что он не может открыть лючок и подняться наверх из трюма на палубу).
В какой-то момент у кремальеры люка 2-го отсека вместо замполита командир приказал встать мне. Моя рука лежала на кремальере и никаких попыток открыть люк из второго отсека не предпринималось.
Периодически по требованию командира я докладывал температуру переборки между 2 и 3 отсеками, которую определял на ощупь. Помню, что докладывал 70°С, но это было, естественно, субъективное ощущение. Насколько я помню, даже на ощупь, температура менялась (уменьшалась). Видимо, учитывая это, командир принял решение уточнить обстановку во втором отсеке, но это мое мнение.
Командир отдал мне приказание сравнять давление со вторым отсеком. Я побежал почему-то на правый борт к клинкету, по-моему, вдувной вентиляции. Командир тут же отреагировал: “Сравнять давление по вытяжной вентиляции”, клинкет которой находился на переборке в штурманской рубке.
Я открыл клинкет и помню только, как под большим напором с гудением через открытые грибки вентиляции в штурманскую рубку хлынул черно-серый с преобладанием серого цвета дым и хлопья. Кто и когда закрыл клинкет я не помню, возможно даже я сам по приказанию командира. (Уже после госпиталя Степанов спрашивал меня о том, что я видел при открытии переборочного люка. Я лично не помню, чтобы я при этом присутствовал. Дело в том, что при беседе командира с боцманом - мичманом Луней, они не сошлись во мнениях. Один из них утверждал, что видел большое пламя, а другой утверждал, что люк полностью открыть не удалось, т.к. этому препятствовало большое количество погибших от удушения людей. Видимо, поэтому и не мог подняться из трюма второго отсека шифровальщик, т.к. погибшие своими телами накрыли палубный лючок).



Офицеры-подводники дождались справедливости?

После попадания продуктов горения в центральный пост начались неприятности и здесь. Из трюма подняли на палубу ЦП матроса в состоянии типа эпилептического припадка. Его удерживали, не давая биться головой о палубу и другие металлические конструкции. В трюме ЦП погиб матрос-ученик, который одел фильтрующий противогаз.
Почему-то запомнился мне Зайцев Виталий, у которого, сидящего у пульта системы громкоговорящей связи, конвульсивно дергалась одна рука. Что делалось в это время с командиром, в памяти у меня не отложилось. Помню только тревожные и полные какой-то решимости глаза. Дело в том, что я сам в это время терял сознание.



Зайцев Виталий Васиьевич. - И.И.Пахомов. Третья дивизия. Первая на флоте. СПб., 2011.

Команда на включение в аппараты ИДА была дана, но, по-моему, кроме боцмана, ее никто не выполнил. Мне трудно судить почему, но можно предположить, что это могло быть понято, как элемент паники или трусости (по крайней мере, я лично считал так). Возможно этому способствовало в какой-то мере и то, что незадолго до этого аппараты ИДА были размещены по-новому, более аккуратно что ли, но неудобно для доставания их, т.к. много аппаратов было размещено на подволоке.
Видимо, уже после задымления ЦП мы начали всплывать в надводное положение. Я помню, что команда “продуть среднюю” была дана. Трюмный открыл общий клапан на продувание средней, но, видимо, недостаточно, ибо лодка всплывала медленно. Он делал так всегда, с целью экономии ВВД. Командир быстро отреагировал на это и, отстранив трюмного, открыл клапан на полную катушку.
Видимо, в это время я и потерял сознание. Терял сознание я, наверное, постепенно, но довольно быстро. Помню только то, что я думал о трудностях, которые предстоит испытать жене, ибо моему младшему сыну было только 8 месяцев, а старшему шел седьмой год.



Штурман О.С.Певцов.

Уже, находясь в госпитале, в одной палате с приписанным помощником командира капитаном-лейтенантом Лесковым, я узнал от него, что после всплытия верхний рубочный люк открывал он, как и положено, по приказанию. Но первым на мостик вышел не командир с сигнальщиком, а замполит Жиляев. Поэтому в каком состоянии находились в это время командир и командир БЧ-5, я не знаю.
Очнулся я от того, что ко рту мне поднесли аппарат ИДА с открытым кислородным клапаном. Я, видимо, машинально, еще ничего не соображая, губами искал загубник. Открыв глаза, я увидел нашего доктора капитана Толю Фомина и еще кого-то из матросов. Доктор спросил меня о том, смогу ли я подняться на мостик один, т.к. я тяжелый и оказать мне в этом помощь проблематично. Я поднялся на мостик сам, уронив с ноги одну из сандалий. Естественно, возвращаться за ней не стал. Поднявшись в ограждение рубки, я сел на банку и лбом уперся в тумбу перископа. Сильно болела голова. Море было балла 4, вернее, волнение. Немного покачивало. Все оборудование рубки было мокрое. На мостике, видимо, был уже командир (я точно это сказать не могу), но помню точно приказание командира доктору организовать в 8 отсеке лазарет.
Радиограмма об аварии была передана установленным порядком, а не SOS по международному своду сигналов, т.к. через какое-то время к нам подошел буксир-спасатель, прилетел наш реактивный самолет. Появился и противолодочный самолет НАТО, обнаруживший нас после всплытия.
Со спасателя к нам на борт были приняты продукты в виде хлеба и мясной тушенки, т.к. наша провизионка находилась в трюме 2-го отсека. На борт был принят со спасателя врач в звании майора медицинской службы, фамилии которого я не помню. По рассказам боцмана или командира (не помню) сначала баркас с буксира подошел с дозиметрическими приборами. Командир, увидев это с мостика, отреагировал на это соответствующим образом и объяснил в чем дело. Баркас вернулся к буксиру и переснарядился. На борт были доставлены, как мне рассказывали, 3 больших ящика с медикаментами и медицинским снаряжением.
Доктор приступил к лечению тех, кто находился в лазарете. У меня он диагностировал одностороннее токсическое воспаление легких. (По прибытии в специальное отделение Североморского госпиталя на рентгеновской аппаратуре сразу же определили двустороннее воспаление. Самым тяжелым больным был признан помощник командира капитан-лейтенант Лесков, с которым мы вместе лежали в адмиральской палате).

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю