Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия Военная юридическая консультация
Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 2.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 2.

Как-то вечером в аллее пустынного парка в Балтийске Старик — уже взрослый пес — рванулся вперед, вцепился в горло кому-то черному, притаившемуся за деревом, и в руке у распластавшегося на мокрой траве человека блеснул финский нож. Диверсант тогда сильно поранил беднягу.
Прошел еще год. Крамской тяжело заболел — открылись старые раны. Он слег в госпиталь. Старик не ел, не пил, бродил возле окон палаты и исхудалый, измученный, с радостным визгом кинулся Крамскому на грудь, когда тот через много дней вышел на улицу.
Бок о бок с хозяином пес прожил почти десять лет. Он застучал хвостом, увидев Крамского одетым, и улыбнулся, как улыбаются очень умные псы...
Их окружала привычная обстановка кабинета и одновременно спальной — с письменным столом, заваленным газетами и журналами, с книжными полками по всем стенам — на полках лоции Балтийского моря стояли рядом с книгами по морскому искусству — английскими, русскими, немецкими и французскими. На этажерке стояли искусно выполненные модели тральщиков и морского охотника, а над ними висели отличные акварели-марины. На столе — фотографии сыновей: курсанта в форменке — Ростислава и курчавого блондина в застегивающейся «молнией» курточке — Глеба. Повсюду царила корабельная чистота — заслуга Герды Лиллетам, вдовы капитана дальнего плавания, приходившей следить за хозяйством.



Это был кабинет моряка, ученого, книголюба. В раскрытую дверь была видна небольшая столовая с хрусталем на буфете, овальным столом и уютным диваном. Временное, но обжитое жилище.
Под окнами плескалось море... Море, в котором моряк прожил, плавая, больше тридцати лет.

2

Крамской родился в начале века, до русско-японской войны. Отец его — корабельный инженер, оставив в Кронштадте жену красавицу Юленьку и малыша сына, ушел с небогатовской эскадрой на Дальний Восток; испытав превратности судьбы в Цусимском бою, был подобран с воды японцами. Вернулся Михаил Михайлович из плена, заработав суставной ревматизм и растеряв иллюзии о непобедимости русского флота. Тем не менее продолжал служить — он любил свой флот преданной и нежной любовью.



Российский Императорский флот / IT InfoArt Stars.

Из Кронштадта Крамские переехали в Петербург, на Васильевский остров. Оба души не чаяли в сыне.
В те годы на вывесках аптек, магазинов «поставщиков двора его императорского величества» и на почтовых марках, которые со страстью юного коллекционера собирал маленький Юрий, чернели хищные двуглавые птицы; мордастые городовые стояли, как монументы, на перекрестках; над городом плыл колокольный звон.
Отец над религией посмеивался и из всех святых признавал одного Николу, покровителя моряков; крохотная иконка Николы Морского висела у него в изголовье. Церковную исповедь отец считал чепухой и откупался пятеркой, беря у попа для начальства справку. Но народные празднества он любил.
На масленую город наводняли пригородные финны с короткими трубками в зубах; они выезжали на расписных санях с колокольчиками. И отец катал Юрия на «вейке» за пятачок по снежку.
На шестой неделе поста на Малой Конюшенной и на Конногвардейском бульваре открывался шумный вербный торг. Визжали «тещины языки», разноцветные чертенята прыгали в пробирках со спиртом. Медведь шпарил в бубен, обезьянки взбирались на плечи бородатым цыганам. Юрий приходил домой, весь нагруженный незатейливыми игрушками.
Ходили к пасхальной заутрене. Отец растроганно вытирал слезы, слушая певчих и созерцая огоньки свечей в темном садике у Николы Морского. Потом вдруг торопился выбраться из толпы: «Идем разговляться, Юрка. Мать заждалась, поди...»
В белые ночи вдвоем бродили по Питеру.



Белые ночи. Никольский собор. Худ. Федорова Марина.

За Невой призрачным золотом поблескивал шпиль Петропавловской крепости; на Дворцовой площади светились окна Главного штаба. В канале отражались дома; в одном когда-то жила Пиковая дама, в другом — умер Пушкин. В Инженерном замке придушили императора Павла, и Юрий с опаской поглядывал на темные окна: ему казалось, что вот-вот из-за тяжелой портьеры выглянет удавленный император и, высунув язык, скорчит курносую рожу.
В крохотном кабинетике Михаила Михайлыча висели гравюры: «Гангут», «Синоп», «Малахов курган и его канониры».
В небольшой библиотеке его были собраны Станюкович и Стивенсон, Марлинский и романы малоизвестных писателей, описывавших кругосветные морские походы.
Михаилу Михайлычу — по его чину и званию — не удалось определить Юрия в Морской корпус. Тогда он отдал сына в частную гимназию на Васильевском. Гимназия славилась куцым либерализмом: по утрам дежурный преподаватель, стоя посреди зала, здоровался с гимназистами за руку, и они приходили на занятия не в форме, а в шевиотовых и дорогого сукна костюмчиках. У преподавателей тоже не было формы; одни были щеголями (те, что приватно занимались с богатыми лодырями), другие прикрывали беспросветную бедность, латая и подкрашивая чернилами заношенные черные сюртуки.
Сынки подозрительных богачей и сомнительных знаменитостей, приезжая в гимназию в собственных экипажах, паккардах, роллс-ройсах, относились к соседям по парте, подобным Юрию, сыну флотского инженеришки, с холодным презрением. Еще бы: он ездил на конке, влекомой полудохлыми лошадьми, на империале — там было на две копейки дешевле.



Юрия мало трогали насмешки соседей: он умел постоять за себя. Учился он лучше других и разрешал списывать со своих тетрадей лентяям. А главное — Юрий знал: пройдет зима, наступят каникулы, одноклассники
разъедутся на свои дачи в Сестрорецкий курорт, в Келломяки, в Куоккала, станут плескаться в мелкой теплой Маркизовой луже и валяться на белом песке невзаправдашних дюн.
А он, он поедет с отцом или в Ганге, или в Либаву, словом, туда, где стоят корабли; жить он будет в каюте с комингсом — высоким порогом; не поедет, а пойдет на корабле в Ревель, из Ревеля в Гельсингфорс и увидит ночью светящийся след за кормой, и можно будет вообразить, что за кораблем бежит таинственное чудовище, а вдруг сам «Наутилус»? Разве такое сравнишь с прозябанием на берегах Маркизовой лужи?
Возвратясь, он расскажет одноклассникам, раскрывшим уши и рты, как на переходе Гельсингфорс — Ревель они попали в штормище и корабль то взлетал до низко опустившихся туч, то падал глубоко в пучину — в такой же шторм бесследно исчез броненосец береговой обороны «Русалка» со всем экипажем. (В Ревеле Юрий видел бронзового ангела на гранитной скале — памятник погибшему броненосцу.)
Он расскажет, как погружался вместе с отцом на подводной лодке «Акула» и разглядел в перископе серебряный след учебной торпеды, бежавшей под киль атакуемого корабля.
Расскажет о финских шхерах (одно название чего стоит: шхеры). О каналах Либавского порта, куда заходят океанские пароходы. Приврет, что ему удалось полетать на «гидре» и в Либаве они с отцом ели раков длиной в пол-аршина. «Травить» научился он у матросов...



Российские летающие лодки Григоровича в 1 Мировой войне.

Он станет осенью знаменитостью на час. Учитель русского языка Аристарх Сергеевич Бибиков объявит его сочинение «День на корабле» образцовым и прочтет вслух всему классу...
Но ни в сочинении, ни в рассказах товарищам Юрий не упомянет о том, что ревизор, ласково совавший ему конфетку, вдруг обернулся скотиной, обворовывавшей матросов, а старший офицер, безобидный на вид старикашка с ветвистой седой бородой, удостоверясь, что на палубе никого нет — официально матросов бить запрещалось,— кулаком въехал в скулу тихому и мечтательному первогодку Гаврюшину (недаром молодые мичманы присвоили старшему офицеру недобрую кличку «дантист»).
Романтика идиллических повестей о русском флоте — их вдоволь наглотался Юрий в отцовской библиотеке — стала тускнеть.
Командир корабля, на котором Юрий плавал с отцом, желчный бородач со склеротическими щеками, сердито ворчал: «Мальчишке незачем шляться по кубрикам».
Но как было не общаться с матросами?
Они учили вязать морские узлы, драить палубу и медяшку, покрывать брезентом орудия, петь матросские песни. Ему было с ними просто и хорошо.
Однако однажды на Ревельском рейде с катера на борт поднялись незнакомые офицеры, и отец не велел Юрию выходить из каюты. Мальчик в иллюминатор увидел: под конвоем увели двух его друзей из пятого кубрика — весельчака Евстигнея Аристова, учившего его петь «Варяга», и Алешку Потапова, которого матросы именовали Алешей Поповичем. Вслед за ними сошли и незнакомые офицеры, один из них был с котлетками-бачками, словно приклеенными к розовым, как у младенца, щекам.
Юрий спросил у отца, что стало с матросами; Михаил Михайлыч, в тот день мрачный и злой, огрызнулся: «Не твое дело». В кубриках после этого случая умолкли и песни, и шутки, и задушевные разговоры...
Через месяц Юрий шел с отцом на транспорте в Ревель из Либавского порта. Транспорт тащил на буксире две подводные лодки. Тогда подводные лодки были тесными мышеловками с крохотными отсеками. В походе на них осталась только дежурная служба; команды ушли на транспорт.



В кубрике Юрий услышал нелестные отзывы о командире «Макрели». Чахоточный матрос, показывая синяк на лице, ругал его «драконом», «вампиром». Увидев Юрия, уставился на него пронзительным взглядом острых, как буравчики, глаз: «А это кто такой будет?» Ему разъяснили. Он пробурчал что-то о соглядатаях, офицерских сынках и принялся зашивать порванную тельняшку.
В кают-компании за обедом Юрий увидел «вампира». Вампир с аппетитом ел свиные котлетки, запивал их лимонадом — газесом и покрикивал на подававших обед вестовых. У «вампира» были слоновые короткие ножки, из-под кителя арбузом выпирал живот, а крахмальный воротничок подпирал бульдожью морду. Командир другой лодки — «Стерляди» — лейтенант Веретенников смешил собеседников анекдотами. У него были молодые, ослепительно белые зубы; «вампир» недоброжелательно поглядывал на него из-под бульдожьих бровей. Веретенников сел за пианино и, сам себе аккомпанируя, спел: «Жить, будем жить! Ведь день сегодня мой!». На баке матросы говорили о нем: «Ну, этот не обидит и мухи».



ПЛ "Стерлядь".

Ночью в каюте покачивало. Над головой вдруг затопало; вестовой, постучав, разбудил отца. Михаил Михайлыч ушел. Юрий подождал-подождал, прислушиваясь, и снова заснул. Ему приснился «вампир». «Вампир» стоял на пороге и, поводя кровожадно глазами, хрипел: «Где он, этот мальчишка? Дайте я напьюсь его крови». Юрий проснулся в холодном поту. Отец спал на койке. В иллюминатор светило бледное солнце.
За завтраком на «мичманском» конце стола перешептывались. Ни начальства, ни «вампира», ни Веретенникова в кают-компании не было.
К вечеру пришли в Ревель. На борту опять появился офицер с котлетками-бачками и с ним — еще двое. Они заперлись в командирском салоне. Юрий услышал кем-то брошенное слово «следствие». Офицеров по одному вызывали в салон. Вызвали и отца. Вернувшись, он, фыркнув от злости, пробормотал:
— А если и так — сам достукался.
— Что? — спросил Юрий.
— Ничего,— отрезал отец.
На этот раз офицер с бачками ушел без «улова». На обратном переходе по отрывочным фразам, подслушанным на палубе, в кубриках, Юрий узнал, что случилось: «вампир» необъяснимым образом очутился в воде. На помощь кинулся Веретенников. Пока спускали шлюпку, их или затянуло под винт, или «вампир» утопил своего спасителя.
Не матросы ли сбросили в море «вампира»? На этот вопрос следствие не добилось ответа.
Веретенникова жалели все, говорили: «Погиб за зря, ему бы еще жить да жить»; о «вампире» же было вынесено единодушное мнение: «Туда ему, дьяволу, и дорога».
Юрий повзрослел, пока дошли до Либавы.



Подводные лодки Учебного отряда подводного плавания «Белуга», «Пескарь», «Стерлядь» в Либаве.

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю