Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,20% (52)
Жилищная субсидия
    18,52% (15)
Военная ипотека
    17,28% (14)

Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 4.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 4.



Затопленное учебное судно "Двина" (бывший броненосный крейсер "Память Азова" ) в Средней гавани Кронштадта, 1923 год.

...Как ни странно, но именно здесь, в гнетущей кладбищенской тишине, в знойный полдень, под медленно ползущими облаками он решил: «Пойду на флот».
Взглянул на мертвые корабли: «Они — оживут».
И словно в ответ он услышал легкий стрекот мотора: стальной остов броненосца обегал пигмей-катерок.

6

Через год на призыв партии «строить флот» комсомол дружно ответил «есть». Комсомольская вольница заполонила Крюковские казармы.
Крамской сменил галифе на рабочие парусиновые штаны, нарядный по тому времени френч — на парусиновую же форменку, а хромовые сапоги — на рыжие рабочие ботинки. Его не огорчил даже скудный паек — недоедать он привык и в порту, где хапуги объедались до расстройства желудка.
В флотском экипаже у Юрия было двенадцать комсомольских нагрузок. От усталости слипались глаза, но он, обучая малограмотных товарищей, был счастлив, что его подопечные попадут в школы специалистов.
Побывав еще раз в Кронштадте, он увидел оживавшее корабельное кладбище: не один, а несколько катеров бороздили потемневшую осеннюю воду. Покачивались на стальной волне водолазные боты. То тут, то там поднимался к серому небу легкий дымок.
Отчетливо запомнил Крамской все события того неповторимого времени.
Под руководством старшин комсомольцы лазали по захламленным кубрикам, камбузам и собирали забытые вещи: бачки, кастрюли, тарелки. На Якорной площади взводный обучал молодых моряков сокольской гимнастике и острил, что бородатый Макаров (бронзовый адмирал стоял с вытянутой рукой) выполняет первое упражнение и им придется служить до тех пор, пока адмирал не выполнит второго, — значит, всю жизнь.



«Океан» после переименования в «Комсомолец».

Беспокойная и чудесная была юность. Вся Балтика, казалось, помолодела; помолодел двухсотлетний Кронштадт; старик «Океан», омоложенный руками ребят, стал называться «Комсомольцем». Комсомол дал вторую жизнь кораблю.
Ребята стали готовиться на электриков и минеров, на сигнальщиков и рулевых.
Им отдали «Воин», однотрубный, с вытянутым яхтенным форштевнем и крутым срезом кормы. Под руководством семидесятилетнего боцмана они обивали с обшивки ржавчину, забывая, что на «Воине» не уйдешь в море — у него бездействовали все механизмы.
На баке по вечерам гремел шумовой оркестр — музыканты играли на гребенках, ведрах, гармошках. Юрий играл на самоварной трубе.
Не сразу удалось ему поступить в училище, в которое он так стремился. Он помнит классы, и тяжелые погрузки угля, и поход на родном «Комсомольце» вокруг Скандинавии, сделавший его моряком. Так началась его флотская жизнь. Тридцать лет назад...

7

А теперь ему — пятьдесят один.
За годы походов и войн немало потеряно сверстников, друзей и учеников. Многих настигла смерть: они лежат на берегу, возле моря, которому отдали юность, молодость, жизнь.
...Другие уже ушли с флота.



На корабли пришли молодые матросы, такие же, каким он сам был лет тридцать назад. Такие же, каким он был тому четверть века, пришли из училища офицеры.
Кругом молодежь, молодежь, молодежь...
Нерастраченные иллюзии молодости, вера в будущее, сердца, которые рвутся к романтике, к совершению подвигов... Все это ему знакомо и близко. Он, пройдя многолетнюю флотскую школу и многотрудную школу жизни, будет делиться своими знаниями, своим опытом, пока хватит сил...
Пока хватит сил...
Крамской выдернул шнур из розетки, достал из буфета стакан в подстаканнике с накладным якорем. Налил темно-коричневого, почти черного, чаю.
— Ну, давай, Старик, завтракать.
Пес без жадности, вежливо взял кусок колбасы.
...Сколько их, молодых, за эти годы пришло из училищ! Среди них были юноши, готовые перенести любые трудности ради моря, в которое влюблены. Эти — легкие люди; они стремятся как можно скорее стать настоящими моряками и становятся ими, как комдив Щегольков, командир тральщика Бочкарев... Разумеется, и они совершают ошибки, и ошибки приходится исправлять; но они прислушиваются к советам старших товарищей и всегда благодарны за помощь, чего нельзя сказать о других, зараженных тщеславием, кичливостью, которую почему-то считают гордостью,— таков старший лейтенант Мыльников, офицер, вообразивший, что он все постиг и учиться ему больше нечему; он восстановил против себя всех старшин и матросов, считая, что воспитывать можно только арестами.
Мыльников... Его предупреждали Крамской и комдив Щегольков. Перед Крамским он молчал, комдиву ответил заносчиво: «Я имею достаточно знаний и опыта, чтобы принять правильное решение». Ну и самоуверенность! Крамской снял его с «Триста третьего», назначил дивизионным штурманом, чтобы держать поближе к себе и к комдиву. Проще было бы просто списать. Но Крамской не привык бросаться людьми.
«Сейчас придет Мыльников,— подумал Крамской.— Попробую еще раз потолковать с ним... по душам...»
...Или Коркин — помощник Мыльникова. Легкий или трудный он человек? Пришел легким. Хорошо справлялся со службой, команда его полюбила. Правда, Мыльников его подавлял, поджимал, но Коркин был всегда жизнерадостен, весел и исполнителен.



Славное у него лицо — задорное, почти мальчишечье, так и представляешь, как он играл со сверстниками в «Чапаева».
Но вот он женился, женился скоропалительно, зная девушку чуть ли не два-три дня. И все пошло кувырком. Коркин катится по наклонной плоскости, как с борта во время качки. Стал раздражительным, нервным. Личное взяло верх над служебным долгом.
И ему помочь надо снова стать на ноги.
— Я бы списал его, — сказал Крамскому знакомый полковник.
— Нет,— ответил Крамской.
За широкими окнами посветлело; в дымке сырого тумана возникли очертания башен и домов с черепичными крышами; зеленоватое, с сиреневыми бликами море набегало под окно; темно-серыми пятнышками вкраплены в него корабли. Зеленели совсем по-летнему клены.
Крамской отворил дверь на террасу:
— Иди прогуляйся, Старик.
И пес, вообразив себя молодым, с озорным лаем выскочил в сад и принялся разрывать носом ворох сметенных в уголок листьев.
Хлопнула дверь. То пришла с рынка Герда, опрятная, розовощекая, сказала Крамскому и устремившемуся к ней Старику «тере-тере» и, поправив седые локоны, пошла в кухню — опорожнить корзину.
Звонок. Старик с лаем промчался в переднюю.



— Спокойно, Старик. На место, дружок. Крамской щелкнул замком.
— Входите, я жду вас,— сказал он старшему лейтенанту Мыльникову.

8

Мыльников сидел, не теряя собственного достоинства, выдвинувшись немного вперед, слегка склонив голову с тщательно расчесанным пробором, готовый выслушать все, что ему скажут, даже самое неприятное, с непроницаемым холодным лицом (он научился делать такое лицо еще на последних курсах училища),
Он был одет щегольски: китель сшит у отличного таллинского портного. От него попахивало дорогим одеколоном. Ногти его были безукоризненны.
Глаза, серые, выпуклые, холодные, смотрели прямо в глаза Крамскому и вопрошали, казалось: «Ну, зачем меня звали? Я пришел и сижу и жду, что мне скажете. Вчера было сказано все. Что еще?»
— Я попросил вас,— Крамской подчеркнул «попросил», — зайти ко мне, Виктор Павлович; мне хотелось поговорить по душе...
— Слушаю...— процедил Мыльников.
— Вы могли бы быть моим сыном, не правда ли? Вы только тремя годами старше моего Ростислава и были на первом курсе у них в училище старшиной.
— Так точно...
— Значит, пользовались уважением и авторитетом...
Мыльников предпочел промолчать. Старшиной первого курса он пробыл недолго. И авторитетом не пользовался.
— Мы второй год служим вместе, — продолжал Крамской,— а я... я не могу понять вас.
Мыльников поднял брови, и они так и застыли на его «непроницаемом», холодном лице.



— Еще Павел Степанович Нахимов говорил, что матрос на корабле — главный двигатель. А вы сумели восстановить против себя экипаж корабля.
Мыльников с горькой усмешкой повел плечами. Ему захотелось взглянуть на себя в зеркало, но зеркала не было.
— Вы — молодой офицер, Виктор Павлович, и воспитанник одного со мною училища. Нас учили любить своих подчиненных. А вы единственной мерой воздействия считаете арест.
И на это Мыльников не ответил.
— Мне горестно сознавать,— продолжал Крамской,— что вы не обладаете даже элементарным чувством товарищества. Коркин моложе вас. Вы наверняка думали о своем продвижении. И вы непростительно мало заботились о том, чтобы ваше место занял офицер, хорошо подготовленный. Ведь это вы, вы, Виктор Павлович, обязаны были его подготовить и поддержать.
Мыльников продолжал сидеть молча, все с той же горькой усмешкой на гордых губах.
— Вы молоды. И если вы отбросите все то лишнее, мусорное, чем вы,— прошу вас, не обижайтесь, я говорю от души,— набили голову, из вас, я верю, получится отличнейший офицер. Вы хороший специалист, Виктор Павлович, и я не хочу вас терять. Я надеюсь, что вы, будучи дивизионным штурманом, о многом подумаете...
— Может быть, товарищ капитан первого ранга, мне лучше перейти на преподавательскую работу? — спросил Мыльников.— Мне предлагают водолазную школу.



Первая в мире водолазная школа была основана в Кронштадте 5 мая 1882 года по Указу императора Александра III. В то время в Европе почитали за честь поехать на учебу в Кронштадт.

— Не думаю, чтобы вам где-либо было лучше... пока вы не научитесь ценить и любить людей,— возразил Крамской.— Если говорить откровенно, я скажу, что вам мешает стать всеми уважаемым офицером. И ваш отец, и отец вашей жены — люди заслуженные. Но дети должны своим трудом добиваться своего места в жизни, а не опираться на заслуги родителей. У нас нет места аристократии, откуда бы она ни взялась...
Мыльников обиженно гмыкнул. Старик, лежавший на коврике, поднял голову и неодобрительно взглянул на него.
— Вы знающий офицер,— продолжал Крамской.— Но пренебрежение к людям... Если вы не поймете, что жить, не уважая своих подчиненных, нельзя, вам — конец, лучше навсегда уйти с флота. Что же касается вашей жены...
— Я бы не хотел говорить о моей жене,— с металлом в голосе сказал Мыльников.
— Но, мне кажется, этого разговора не избежать, Виктор Павлович,— возразил Крамской.
— Вы, может быть, посоветуете мне развестись? — с вызовом спросил Мыльников.
— Нет, я хочу, чтобы вы подумали о перевоспитании Норы Аркадьевны.
— Я не педагог.
— Вы — офицер, воспитатель своих подчиненных. И вы не умеете повлиять на собственную жену?
— Боюсь, мы говорим на разных языках, товарищ капитан первого ранга.
— Я думал, что мои годы и опыт дают мне право дать совет младшему товарищу; я вас хочу сохранить для флота. Я буду вас посылать обеспечивающим — с Коркиным в первую очередь. Надеюсь, что вы поможете ему побыстрее сдать зачет и... и заслужите потерянный было авторитет у команды.
— Разрешите мне быть свободным? — чеканно произнес Мыльников. Он встал, одернул китель.
— Ну что ж. Я вас не задерживаю, Виктор Павлович...
Он проводил Мыльникова в переднюю и раскрыл дверь.
— Если вам все же захочется поделиться со мной и выслушать мой совет — заходите... А-а, Михаил Ферапонтович,— увидел он поднимавшегося по лестнице румяного крепыша, капитана третьего ранга. Крепыш, радушно ответив на подчеркнуто-четкое приветствие Мыльникова, пожал руку Крамскому и быстро сказал:
— А я к вам, Юрий Михайлович, по совершенно личному делу.
— Входи, Миша, входи, очень рад.

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю