Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия Военная юридическая консультация
Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 11.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 11.

3

Однажды Никите приснилось: он зашел в ванную; из-за колонки высунулся кто-то лохматый, рогатый и косматыми лапищами пытался затащить его к себе за колонку. Отец вскоре заметил, что сын сторонится ванной, спросил: «В чем дело?» Никита признался. Отец усмехнулся: «Идем». Никита пошел за ним с робостью. Отец зажег свет и протянул сыну кочергу: «Пошуруй за колонкой». Никита с опаской сунул кочергу за колонку. «А ты пошуруй, пошуруй, — приказал отец. — Ну что? Никого? И никого быть не может. Во сне всякая ересь привидится, а наяву никакой нечисти нет и в помине. Эх ты, герой».
Этажом ниже Рындиных жил Валерик, мальчишка старше Никиты года на два, отчаянный задира и хулиган. Никита, получив от него изрядное количество тумаков, порядком побаивался забияки и всегда старался проскользнуть вниз незаметно. Но Валерик упорно подстерегал его. И вот Никита снова столкнулся с опасным задирой. Валерик сделал Никите «мопсика», зажав в ладонь его щеки и нос. Никита захныкал: «Отстань, я пожалуюсь папе». Тогда Валерик, толкнув его к стене, крикнул: «Жалуйся, подлюга!» — и изо всей силы ударил ногой в живот. Никита с визгом кинулся вверх по лестнице.



«Папа, папа, Валерик дерется!» Он искал у отца защиты. И вдруг отец, вместо того, чтобы его защитить, оттолкнул его. Никита почувствовал легкий шлепок по затылку. «Вот не думал, что Рындин может быть трусом. Иди домой, сиди у маминой юбки».
Весь день Никита просидел в уголке. Мать спросила отца: «Что у вас произошло с Никитком?» — «Так, маленький мужской разговор», — ответил отец, и Никита был ему благодарен; отец матери не сказал: «Твой сын — трус».
На другое утро Никита решил свести счеты с Валериком. Он ненавидел его. Еще бы, Валерик опозорил его перед отцом! Никите не пришлось долго разыскивать недруга. Валерик и его дружок Родька, такой же, как он, хулиган, затащили на самый верх черной лестницы бездомного мяукавшего котенка и бросили его в раскрытое окно. Никита света не взвидел. У него был кот Марс, и он купал его в ванной, приучая к воде, отчего ходил весь расцарапанный, но выбросить живое существо с седьмого этажа...
Никита дрался в этот день вдохновенно, один против двоих, забыв, что противники — и старше и сильнее его, не обращая внимания на кровь, хлынувшую из носа. Нанося удары, приговаривал: «Будете еще? Будете?» Наконец враги признали себя побежденными и пустились наутек.
Мама, увидев Никиту, всплеснула руками и потащила в ванную обмываться. Едва вернулся отец, пришла мать Валерика, шестипудовая «женщина с положением», как она себя рекомендовала. Она принялась кричать, что не позволит уродовать своего сына, что ее муж пойдет к морскому начальству и вообще вразумит всяких нахалов из моряков, распускающих своих выродков...
Отец встал, широко раскрыл дверь, посоветовал:
— Вы лучше спросите вашего мужа, не растет ли у него в доме законченный негодяй. И вашим мужем меня не пугайте. Кто ваш муж? Он — слуга народа. Я тоже служу народу. Вам это, надеюсь, понятно?
Взвизгнув, ответственная дама ушла. А отец (он уже знал все подробности давешнего сражения) улыбнулся ласково:
— Ну вот, теперь ты стал Рындиным.

4



Едва наступили каникулы — отец взял Никиту в Кронштадт.
Перед Никитой открылся удивительный мир.
В гавани рос целый лес мачт и труб — прямых и косых, и штаб флота тоже был с мачтой на крыше, отчего все здание казалось большим кораблем.
Он увидел две чугунные фигуры — двух флотоводцев — Макарова и Петра. Макаров стоял с вытянутой к морю рукой. Никите показалось, что борода адмирала развевается на холодном ветру.
Никита позавидовал юнгам в бушлатах и бескозырках; сам он ходил в сшитой дома матросской курточке и в до противности штатском пальтишке.
Он пришел на корабль, в жилище-каюту отца.
Сначала все было непонятно в этом новом для него мире, как непонятен чужой язык. То где-то звякало, то тревожно звонило, то пронзительно свистали на палубе дудки, над головой топало, и Никите казалось, что где-то что-то горит, и он не знал, выбегать ли ему из отцовской каюты; то чудилось, корабль тонет, и он поглядывал на спасательный пробковый пояс, хотя понятия не имел, как им пользоваться.
Но вскоре он начал понимать слова непонятных команд. При помощи краснофлотцев, веселых, общительных, Никита стал разбираться в корабельных порядках. Он узнал, что, отрывисто звякая, колокол отбивает часы, или по-флотскому склянки; что пронзительным свистом дудки сзывают людей на работы или приглашают их на обед; что сирена ревет в тумане, предупреждая встречные корабли, а тревожные, густые звонки зовут краснофлотцев к орудиям и механизмам, и тревоги бывают боевые, учебные, аварийные. Он узнал, что такое побудка, аврал, подъем и спуск флага, когда кричит горн и все замирает и наступает торжественная минута молчания.
Ему казалось, что он уже стал моряком.



Выступление краснофлотцев - участников художественной самодеятельности. Балтика. 1936 г.

5

Безжалостно уничтожая запас отцовской бумаги, он рисовал крейсера и торпедные катера, подводные лодки и парусники и даже пытался изобразить абордажный бой при Гангуте.
Отец опытным глазом приметил, что рисунки сына — раньше просто мазня на обоях, скатертях, простынях и на масляной краске подоконников и дверей, приводившая в ужас мать, — становятся все осмысленнее и грамотнее. «Пусть развивается, — думал отец. — У него есть способности».
Он не убеждал себя, что его сын — выдающийся талант в десять лет. Все идет своим чередом, и время покажет, талантлив ли он.
Мать работала в Русском музее и хорошо разбиралась в искусстве. Никита с ранних лет слышал имена Репина, Левитана, Айвазовского, Шишкина и любил перелистывать альбом с репродукциями.
Узнав, что Айвазовский много плавал на кораблях Черноморского флота и делал в Севастополе зарисовки во время Крымской войны, решил, что он будет художником.
Но только он будет рисовать корабли, моряков, а не безлюдное море.
Увидев под мостом на Неве буксир, тащивший за собой караван неуклюжих деревянных судов, он остановился, как зачарованный, запомнил и вечером дома попытался воспроизвести на бумаге все виденное. Мать взглянула из-за плеча, спросила:
— Ты это видел?
— Да, мама.
— Давно?
— Сегодня.



Буксир на Неве.

Она помогла ему — она сама рисовала, правда, только цветы. Весной она приносила подснежники и фиалки, летом — ромашки и васильки, осенью — астры и хризантемы. И даже зимой она не жалела денег на дорогую сирень, на ландыши, розы...
Никита пришел в восторг, увидев, что «у него получается», что он сумел перенести на шершавую бумагу и бледный ленинградский закат, и Неву с дымящимся буксиром, и разведенный мост, и печальный шпиль крепости...
— А у него — талант, — замечали мамины знакомые, разбирающиеся в искусстве. — Ему надо учиться.... Сведите его к профессору...
Но учиться Никите пришлось много позже, когда он уже носил форму курсанта училища имени Фрунзе.

6

А в том году — Никите было одиннадцать лет — с серого ленинградского неба посыпались бомбы. Русский музей эвакуировался, но мать, желая остаться поближе к отцу, поступила на оборонный завод. А отца перебросили на Черное море.
Он пришел домой в глухую ленинградскую ночь, собрал чемоданчик, оставил им свой паек. Они остались одни.
В одиннадцать лет Никита пережил то, что пережили все ленинградцы. Жгли в печурке мебель, поджаривали сухие ломтики едва похожего на хлеб хлеба; изголодались, бродили, как тени. Он видел людей, везших на саночках завернутые в простыни окоченевшие трупы. Ходил на Неву за водой. Мать потускнела, лицо у нее стало серым, глаза впали, щеки ввалились. В тридцать лет она выглядела старухой.



Ночью в окна был виден пустой, мертвый город, залитый мертвенным светом луны, таинственный, страшный город, где не осталось ни кошек, ни собак, и уцелевшие люди ходили, опираясь на стены.
Через Ладогу они эвакуировались в Сибирь, в деревянный маленький городок. Здесь Никита с отвращением вспоминал кисель из столярного клея и лепешки из мусора, собранного матерью со дна шкафа на кухне. Подкормились. Снова помолодевшая мать решила ехать к отцу в один из портов Черноморья.
Путешествие было тяжелое. Никите запомнились бурный Каспий, отчаянно качавшийся пароход, темный поезд, подолгу стоявший на полустанках, и затемненный незнакомый Тбилиси... Их одиссея завершилась в топких болотах Колхиды, где в устье маленькой речки скрывались торпедные катера; дома на берегу речки стояли на высоких столбах, чтоб не увязнуть в болоте.
Тут выяснилось, что ехали зря. Отец не вернулся из операции.
Было страшно подумать, что отца больше нет, отца, который хотел жить бесконечно. Еще страшнее было думать о том, как отец кончил жизненный путь: упал ли он, весь окровавленный, на штурвал, или долго плавал в воде, или выброшен был на прибрежные камни и погиб в короткой схватке с врагом.
Ночью в крохотной каютке старого судна — плавбазы — за иллюминатором монотонно плескалась вода; Никита глухо плакал в подушку, стараясь, чтобы его горьких слез не услышал сосед по каюте.
Сосед — Фрол Живцов, рыжий, веснушчатый, которому Никита страстно завидовал, в свои двенадцать лет был дважды ранен и награжден орденом. Во сне рыжий герой отчаянно храпел, выводя носом рулады, отчего Никита подолгу не мог заснуть; ему казалось, что из углов лезут на койку фырчащие обитатели корабельного трюма. Спал герой, держа автомат под подушкой, не боясь, что он невзначай выстрелит и пробьет рыжую буйную голову. А встав поутру, дергал Никиту за ногу: «Бывай здоров, сосунок, иду в море», — и исчезал на два, на три дня и возвращался еще более обветренный, еще более загорелый, еще более мужественный и еще более самодовольный.
Настал день, когда оба узнали, что поедут в нахимовское училище: такова последняя воля Юрия Никитича Рындина, оставленная им в завещании сыну, и таково желание командира, усыновившего сироту — Фрола Живцова.



Потомки Нахимова. Н.Лабковский. - Смена № 3, 1944 г.

7

Кроме Фрола, неразлучного друга, еще в детстве вошла в его жизнь Антонина.
Антонина! Светловолосая Антонина, разноглазая, как сибирская кошка. Он впервые увидел ее в Ленинграде, вторично встретил в Колхиде и подружился в Тбилиси.
Вот они бродят по узким уличкам жаркого города, пьют воду с зеленым сиропом «фейхойа», катаются в вагончиках пионерской железной дороги.
Вот они сидят в зажатом домами скверике с запудренными пылью каштанами и вслух мечтают о будущем — о том, как он будет моряком, а она — ученым-ботаником. Вот они переплывают Куру на пароме, и хохотушка Хэльми, ее подруга, обрывается в воду, и Никита вытаскивает ее, всю мокрую — их чуть было обоих течением не утянуло под мост.
Долгожданный вечер. Первый нахимовский бал. Он раз двадцать выбегает в вестибюль и поглядывает на тяжелую дверь.
И Антонина приходит, и он ведет ее в зал, где сверкают в люстрах огни, и играет музыка, и пары уже кружатся в вальсе. И она кладет тоненькую ручку ему на погон, и он рукой в белой перчатке обнимает ее, и старается не наступить ей на туфельку, и оберегает от лихо кружащихся пар.
И он счастлив, что может угостить Антонину мороженым, и с великой осторожностью, через весь зал, боясь поскользнуться на натертом паркете, несет блюдечко и протягивает ей это блюдечко, больше всего опасаясь, что опрокинет его Антонине на новое платье...
Время летит до обидного быстро — и вот уже гасят огни, и он пожимает ее тонкие пальчики, обещая прийти в ближайшее увольнение...
Веселый май... День Победы...



Поздним вечером они смотрят с горы на сверкающий веселыми огнями Тбилиси, на ракеты, скачущие в черное небо над темной Курой, на силуэт Метехского замка, на светящиеся червячки-поезда, уходящие к морю.
Антонина, сжав его руку, говорит: «Как хорошо!»
А ему кажется, что все, что внизу, перед ним, очень похоже на море, которому он будет служить всю жизнь.
— Антонина! — окликает он девочку.
— Ну, да, Антонина. А дальше что?
У него захватывает дыхание, и он не может вымолвить больше ни слова...
...Еще год проходит... Она становится худеньким, угловатым подростком, и слишком коротки ей ее любимые платья.
Но и у него ломается голос, и он вырос из сшитого к балу мундира и, как-то примерив его, обнаружил, что рукава стали коротки — из них торчат непомерно длинные руки. Ему пятнадцатый год...
А как незаметно подкрался день расставания с нахимовским и с Антониной!

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю