Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Публикация. Часть 20.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Публикация. Часть 20.

Глебу отвели маленькую, но отдельную комнату с окнами, выходившими на асфальтовый двор, заставленный «Победами» и «Москвичами». У Феди, по выражению матери, было все, как у «настоящих людей». Старенькая, но заново покрашенная «Победа», щегольской холодильник «ЗИС», телевизор последнего выпуска «Темп» и два пылесоса. Федя, потерпев поражение на дипломатическом поприще и за провинность вызванный домой из какой-то дальней страны, что-то делал в ВОКСе, умел вовремя подсунуть в редакцию еженедельника фотомонтаж или написать в журнал очерк на срочно необходимую тему. Консультировал киносценарии и в двух или трех был соавтором. Выпустил книжку «Европейские профили», состоявшую из чьих-то высказываний, после чего стал считать себя и писателем.
Денег хватало, и мать на глазах расцвела. Она плавала, как рыба в воде, получив то, чего всю жизнь добивалась. В Дом моделей ее приглашали как почетную гостью.
Каждое утро пожилая домработница Нюша доставала из почтового ящика пачку билетов на толстой желтой бумаге — приглашений на кинопросмотры и вернисажи, на генеральные репетиции новых спектаклей, чьи-то гастроли и в честь кого-то приемы. И все вечера у матери теперь были заняты — уже с пяти она начинала готовиться к выходу в свет.
Федя знал все и всех и был на ты с балеринами, писателями, кинорежиссерами, директором крупного гастронома, закройщиком модного ателье, сотрудниками многих журналов, художниками, цирковыми артистами.
Вся эта пестрая толпа время от времени до отказа заполняла их квартиру, пила, ела и танцевала к великому удовольствию матери, называвшей всех этих разношерстных людей «своим кругом».



В 1958 году ВОКС был преобразован в Союз советских обществ дружбы (ССОД).

Глеб быстро усвоил, что человек в недорогом и немодном костюме, не имеющий в худшем случае своего «Москвича»,— это человек «не их круга»; сначала его уши резал жаргон по моде одетых и по моде всклокоченных молодых женщин. Потом он обвыкся.
Федя — «душа человек» — не был жадным и отдавал Глебу свои малоношеные костюмы. Мать, получая от отца деньги на содержание Глеба, большую часть отдавала ему на карманные расходы. Таким образом Глеб привык ни в чем не нуждаться и знал, что он может пойти с товарищами и подругами в любое кафе, даже самое дорогое, съесть мороженого и выпить вина — у него есть чем за всех заплатить. Боб Журавлев, Светка, которая так комично мрачнеет, выпив первую рюмку ликера и потом молча пьет шампанское бокал за бокалом, Марианна Щеглова — она мнит себя поэтессой — все это друзья его юности, с которыми можно отлично провести вечерок.
Глеб повзрослел, стал заглядываться на приходивших к Феде и матери молоденьких балерин и задавал себе часто вопрос: «Что побудило молодого еще и веселого Федю жениться на увядающей, но героически спорящей с наступающей старостью матери?»
Он решил, что мать — удобная для Феди жена. Она везде и всюду всем говорит, что Федя — бесспорно талантлив, но мало признан. Глядишь, Федя консультирует что-то на киностудии или пишет за кого-нибудь книжку... Перед выпуском из школы у Глеба завязался первый настоящий роман. Начитавшись у Феди Гамсуна, он вообразил себя лейтенантом Гланом. Первой жертвой оказалась дочь «мадам Квазимодо», как в доме называли лифтершу. Заменяя мать в лифте, девчонка поднимала Глеба на девятый этаж. Между шестым и седьмым этажами он поцеловал ее по всем правилам киноискусства. Глупышка! Как она его, Глеба, любила! Но разве она ему пара?
Федя о нем позаботился, устроил его в Институт международных отношений, недаром Глеб, еще будучи в школе, тщательно изучал языки.
В театре Вахтангова Глеб познакомился с женой отставного полковника Риточкой. На сцене старый немецкий профессор умирал от любви к юной Гретхен.
— И все же это неверно, — вздохнула Риточка, вытирая батистовым платочком глаза. — Молодая женщина не может любить старика.



"Театр-праздник" имени Вахтангова... РИА Новости.

Глеб в антракте узнал, что Рита замужем за человеком много старше ее; полковник воспользовался ее молодостью, а теперь, как венецианский мавр, следит за ней и устраивает ей сцены. Глеб проводил ее на Кропоткинскую.
Мать узнала обо всем лишь тогда, когда седой отставной полковник пришел объясняться, стуча своей палкой. Мать совсем было растерялась; на ее счастье, невзначай зашел домой Федя, подавил штурм полковника своим обаянием, обещал все уладить, и полковник капитулировал.
Хуже было другое: в институте Глебу сказали, что он может не затруднять себя явкой на второй курс.
Тогда мать и Федя решили, что Глеб поедет к отцу.
— К отцу? Зачем? — удивился он. Он редко вспоминал, что у него есть отец, и писал ему только раз в год — перед Новым годом. Лишь когда приезжал Ростислав на октябрьский или первомайский парад, мать из приличия спрашивала его об отце и сразу же забывала все, что он ей рассказывал. Но теперь Глебу надо поехать.
— Не вздумай проговориться, что тебя выставили из института, — предупредила мать. — Он имеет право не платить ни копейки. А на будущий год Федя пристроит тебя в какой-нибудь другой институт. Ну, иди, мне пора одеваться, мы едем на вернисаж в Дом художников, а я еще не примерила платья.



Через несколько дней Глеб, собрав чемодан, уехал, взяв у Феди несколько новых сорочек и у матери денег. И вот он здесь. Надолго ли? Мать внушала — постарайся пробыть у отца подольше, пусть поостынут страсти полковника и затихнут ненужные разговоры... Что ж, мать, пожалуй, права!
Часы на камине тоненько пробили десять.
Глеб полистал журналы, лежавшие на столе. Книги его не интересовали. Это были серьезные книги — о мореплавателях, об иностранных флотах, о каких-то морских изысканиях, кораблестроении. Он потянул к себе средний ящик, не задумываясь об этике. В Москве он из праздного любопытства шарил в Фединых ящиках и наталкивался на пресмешные открытки, фотографии и записочки, хотя Федя был осторожен — он знал, что мать постоянно роется и в ящиках, и в карманах. А еще в раннем детстве Глеба, он помнит, мать нервно распечатывала конверты, адресованные отцу, и потом упрекала его какой-то Леночкой. Да, Леночкой Кузьминой. Интересно, почему отец, освободившись от матери, не женился на Леночке?



В столе не было ничего особенно интересного Чистая бумага конверты, сберегательная книжка, заглянув в которую Глеб крякнул: «Ого!», пачка денег и пачка писем, адресованных «Депутату Верховного Совета», с пометками красным карандашом: «Ответ послан», «Меры приняты», «Проверить». Слева лежал пухлый конверт; Глеб заглянул в него: вырезки из газет, рецензии на театральные спектакли с участием Кузьминой. «Ага!» Глеб с радостью сыщика, наткнувшегося на следы преступления, принялся искать письма. Но писем не было. Может быть, в этом конверте? Нет, это от Ростислава. «Дорогой, любимый отец!» Смотрите, какие нежности! «Я с нетерпением жду того дня, когда снова увижусь с тобой и смогу посоветоваться..» — «Ишь ты!» — «Я благодарю тебя за то, что ты сделал меня моряком», «...Отец, отец, дорогой отец...» — «Любимчик и подхалим! — выругал Глеб Ростислава. — Дурак и осел!» — усмехнулся он, прочтя: «Я прошу тебя больше не посылай денег. Я крепко стою на ногах. Получаю лейтенантский оклад. Мне его хватит с избытком...» — «Дурак и осел! — повторил Глеб. — У отца на книжке пятизначная цифра!»
Угрожающее рычание... Он поднял голову. В дверях стоял Старик и смотрел на него в упор. Глеб уронил письмо в ящик, прищемил палец. «А, ч-черт!» Пес зарычал. Глеб вскочил. «Но, но, пошел вон, дурак!» Пес рванулся к нему. Тогда Глеб застыл. Он слышал рассказы о верных овчарках, оберегающих хозяйское добро. Черт знает, что взбрело в его седую башку! Ударить? Но этот пес — по глазам видно — не боится и выстрела, ударишь— осатанеет. «Песик, песинька, Старичок», — попытался заискивать Глеб, нащупывая пути отступления. Пес молчал и смотрел на него немигающим взглядом. «Еще, чего доброго, заставит стоять до прихода отца. А она будет ждать и подумает, я надул, потом поди убеждай... Не скажешь ведь, что тебя не выпустила собака. Песик, песинька»... Глухое рычание.



Часы пробили половину. Тогда Глеб метнулся назад, опрокинул кресло, тяжело дыша, очутился за дверью и повернул ключ, слыша, как Старик скребет лапами дерево. «Уф!— подумал он. — Ну и сволочь!»
Через несколько минут он сидел в пустом прохладном кафе и заказывал кофе. Подленько подрагивала нога — он чувствовал только страх и ни малейшего угрызения совести.
Хорошенькая кельнерша в белой крахмальной наколке на тщательно завитых темно-каштановых локонах и в крохотном батистовом с кружевами передничке — эмблеме профессии — принесла слоеные пирожки, бутерброды и кофе и улыбнулась. Мысли приняли другое, игривое настроение, и он сказал ей давно заученный комплимент.
_ Ей оске, — ответила девушка. — Не понимаю, — и опять улыбнулась.
— Вы чудесная, — польстил Глеб.
— О нет! — улыбнулась кельнерша. Поняла!
Уничтожая хрустящие пирожки с кильками, он вспомнил «Наше сердце» Ги Мопассана. Парижанин Мариоль приехал в деревню и в деревенской харчевне обрел вот такое же чудо в передничке. Почему бы москвичу Глебу не обрести его в этом ничтожном маленьком городке? Он следил за кельнершей, расставлявшей на столики вазочки с лиловыми астрами. Стройна, словно тополь, сто очков даст Светлане, не говоря о других. Нет, придется пожить здесь подольше!
Расплачиваясь, он придержал ее руку. Не отняла. Он почувствовал себя непобедимым героем. Вышел, высоко подняв плечи. Да, он забыл спросить ее имя. Успеется! Все в свое время.
Узкие кривые улочки, безлюдные в этот час, показались ему странно знакомыми. Где он мог видеть их? Мать развивала теорию: человек живет много раз и увиденный знакомый город, знакомая улица — проблеск в сознании, весть из той жизни, которой когда-то он жил. Эту теорию Глеб считал идиотством и чепухой.



"Загнивающий Запад"... съёмки велись в Таллине.

Но он, безусловно, видел и этот дом с красной крышей и флюгер на ней. Да и другой, с ним соседний, зеленый, знаком. Здесь должна быть торговля цветами. Так и есть. Зеркальное окно, за стеклом хризантемы и розы. Фантастика! Но тут его осенило. Тьфу ты, недавно он видел фильм, где действие происходило на улице французского городка. Францию, значит, снимали в Эстонии! Ловкачи! Уж наверняка не обошлось тут без Феди!
Он вышел к парку, густому из-за задержавшейся осени, с немногими желтыми листьями на песке прямых, как стрелы, аллей. Тишину нарушал только рокот моря.
Глеб замедлил шаги. Он с детства любил природу, ему нравились даже жалкие березки и сосенки ленинградских пригородов. Здесь мощные дубы шелестели пышными кронами. Быть может, в таком же лесу жил в избушке лейтенант Глан и к нему на свидание прибегали Эдварда и Эва...
Он увидел вдали что-то пестрое. Она ждет!
Люда сидела на скамейке со ждущим лицом; на ней было белое платье с розовыми цветочками. Вскочила навстречу. А она и в самом деле хорошенькая!
— Я не хотела приходить, но Нора сказала, что неудобно обманывать. Вы пришли бы зря и подумали бы, что я просто обманщица.
— Нет, я знал, что такие глаза лгать не могут, — отмочил Глеб вопиющую пошлость, впиваясь взглядом в ее беспокойные, радостные глаза. (Он слышал эту фразу со сцены одного из московских театров.) — Вы — чудесная...
Она вспыхнула и возразила кокетливо:
— И вовсе я не чудесная. Я самая обыкновенная. Не понимаю, что вы такое нашли во мне и зачем добивались свидания. Я занята... («А я и не собираюсь на тебе, голубка, жениться, — подумал Глеб, — есть получше тебя, хотя с тобой и не стыдно пойти даже во МХАТ».)
— Я с первого взгляда еще вчера понял, что у нас сродство душ,— с ухваткой опытного обольстителя пошел он в наступление,— мы опоздали встретиться... Счастливец ваш муж! Достоин ли он обладать таким чудом?



Он принялся ей рассказывать о московском балете, Жераре Филиппе, напевал ей песенки Ива Монтана, описал упоительный летний вечер на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, где одуряюще пахнут левкои и розы, фонтан в золотом уборе льет могучие струи в спокойную воду пруда, а на белых верандах за белыми столиками веселые люди пьют искрящееся шампанское и едят мороженое с клубникой и сбитыми сливками.
Он с удовлетворением заметил, как широко раскрылись беспокойные темные глазки этой хорошенькой пухлой блондинки, понимал, что она заинтересована им, молодым, блестящим и остроумным жителем столицы и стыдится своего простака мужа, который приходит с корабля в обмызганном кителе и жадно ест то, что сам наскоро приготовит.
Из скучных будней он в каких-нибудь полчаса перенес ее в сказку, в свой мир — ему самому этот мир показался прекрасным.
Он говорил, говорил, говорил, она слушала, затаив дыхание, слушала, а он уже держал в своих руках ее вздрагивающую, немного полную руку и утверждал, что ему кажется что он знает ее много лет и он всю свою жизнь готов отдать за нее, если это потребуется; во всяком случае, пока он здесь, она не будет скучать, об этом уж он позаботится.
Она все ближе придвигалась к нему, такому красивому, сильному, умному, и он оглянулся по сторонам. Она только успела воскликнуть:
_ Нет, нет, что вы делаете, не надо, вы сумасшедший... Я замужем...
«Тем лучше»,—решил в душе Глеб — ему слишком памятна была неприятная история с юной лифтершей, которую с таким трудом Федя и мать погасили.

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю