Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,20% (52)
Жилищная субсидия
    18,52% (15)
Военная ипотека
    17,28% (14)

Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Публикация. Часть 21

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Публикация. Часть 21



Быстроходные тральщики типа "Фугас".

Никиту и Фрола принял начальник штаба, молодой офицер с живым, подвижным лицом, в прошлом фрунзевец. На друзей повеяло теплом. Поговорив о морском театре, на котором придется им плавать — хорошо, что они на нем и стажировались,— он посоветовал ознакомиться с новой техникой кораблей: умные приборы улавливают малейший звук в небе, любой шум в глубинах; от их острого глаза не укроется чайка, как бы высоко она ни забралась, и ялик, как бы далеко ни нырял он в волнах.
Пожелав им успехов, начальник штаба провел друзей к начальнику политотдела.
Переглянувшись, они единодушно признали, что им повезло. Начальник политотдела не уткнулся в бумаги, предлагая им подождать. Нет, этот окающий волжанин, по фамилии Бурлак, с увлечением заговорил о комсомольской работе; узнав, что Фрол любит стихи, а Никита рисует, сказал, что многие офицеры в соединении не гнушаются участвовать в самодеятельности; это их сближает с матросами,
И оба совсем расцвели, узнав, что Бурлак начал свою флотскую жизнь в батальоне Цезаря Куникова, придя на флот с комсомольской работы из Горького. Фролу до смерти захотелось его расспросить, как было на Малой земле, но он вовремя спохватился, что расспрашивать нынче не время, и успокоил себя, что еще все впереди. А Бурлак напомнил, что и он, и Живцов - черноморцы, свидетели незабываемых подвигов моряков. «Именно нам карты в руки — готовить не видавших войны молодых».
Тут пришел Щегольков, повел их на корабли.



День был влажный от утреннего тумана. Корабли-близнецы стояли у пирса, почти прижавшись друг к другу голубыми, недавно выкрашенными бортами. Спокойно лежало не по-осеннему светлое море, на которое надвигался туман. Сосны на берегу были согнуты морскими ветрами. Вдали виднелись еще башни крепости, уходящие в небо, и белая стрела маяка.
— Мне здесь все нравится,— сказал Щегольков.— И городок, и залив, и туманы. Вы, кажется, как и я, ленинградец? — спросил он Никиту и, получив утвердительный ответ, улыбнулся: — Земляки, значит. А вы черноморец, Живцов? И все же выбрали Балтику?
— Не хотел расставаться с другом.
— Морская дружба — крепкая дружба,— одобрил Щегольков.— Суровая, нежная, без слюнтяйства, без скидок на ты. Кстати, меня зовут Михаилом Ферапонтовичем. Вы у Бочкарева стажировались? — спросил он Никиту, подходя к «Триста пятому».— Видно, понравились; он настоятельно просил назначить вас к нему...
— Смирно! — послышалась команда, предупреждающая о приходе комдива.
Бочкарев был все тем же живчиком, что и в прошлом году, с облупившимся носом и потрескавшимися губами. И здесь в каюте у него висел портрет матери — широколицей старухи в платке, и здесь висела цветная фотография «Сенявина», которым он раньше командовал.
«Триста пятый» был, как близнец, похож на «Сенявина» — на нем Никита стажировался.
Бочкарев, представив Никиту начальнику боевой части два—три лейтенанту Васенкину и команде, повел его по кораблю. Никита заметил много новых приборов, о которых ему говорил начальник штаба: на экранах отражалось все, что творится в небе, на воде, под водой; приборы ловили цель и не выпускали ее, точно в цель посылали снаряды. Даже объемистые банки глубинных бомб теперь швырял бомбомет, похожий на жабу, разверзшую пасть. Это были новинки.
— Растем, батенька, растем, совершенствуемся,— с удовлетворением говорил Бочкарев и повел Никиту в похожий на лабораторию камбуз. Два круглых белых котла, сверкающих сталью и прихлопнутых герметическими крышками, не пропускали ни пара, ни запаха, а кок в ослепительно белом халате походил на профессора. Вся романтика камбуза со скачущими при качке кастрюлями, с разливающимся по горячей плите чадившим борщом умерла!



На палубе тральщика ВМС КНДР.

_ Умерла, батенька, умерла,— подтвердил Бочкарев, посмеиваясь.
— Ну что же, Никита Юрьевич? — спросил он, сидя в кают-компании за обедом.— Добивался я вас, добивался и вот — добился: вы мне пришлись по душе. Мне вы сразу понравились — в прошлом году, когда я узнал, что вы море любите. Я ведь тоже и море, и службу люблю. А когда моряк любит... — он умолк. И вдруг воскликнул:—Да и как его не любить, море-то?! Оно тебя делает другим человеком. Помню, в прошлом году вы пришли необветренным. А ушли моряком! Были злы на него, помню, злы, а влюбились. Ну, и оно вас полюбит... А вот акварельки-то вам придется новые для кают-компании написать,— перехватил он взгляд, брошенный Никитой . на переборки, крытые риполином.— Не имел права унести с «Сенявина» ваши прежние. Не мне лично подарены — кораблю. О ваших правах и обязанностях на моем корабле знаете? (Никите нравилось, когда Бочкарев говорит «мой корабль», «на моем корабле»; в этом не было хвастовства: командир гордится тем, что корабль доверен ему, Бочкареву.) Щенникова еще не забыли? (Щенников был на «Сенявине» штурманом. Под его руководством Никита прокладывал на карте путь корабля.) Помните, я его высоко ценил? Будем, как говорил Щенников, вместе служить человечеству. Погоняю вас месячишко, а там, глядишь, и на самостоятельную вахту станете. И выйдете на широкий фарватер жизни моряцкой... Да, забыл спросить: не успели жениться?
Никита, слегка покраснев, ответил:
— Пока еще нет.
— Значит, нас трое холостяков,— показал Бочкарев на Васенкина. — Васенкин — тот убежденный, я — по превратности судьбы,— он смешно сморщил нос.— Ну а вы я вижу, до поры до времени.
Командир вдруг задумался, и лицо его стало сосредоточенным.



— Я надолго теперь застрахован, не скоро вновь к стенке припрут,— поднял глаза Бочкарев.— Обжегшись на молоке, дуешь и на воду. Стал подозрительным. Все присматриваюсь. Одна, скажем, с лица хороша, а характер — подальше беги. Другая характером — ангел, а непривлекательна — страх! Вот и не подберу боевой подруги... А хочется, братцы, тепла...
И лицо его стало мечтательным.
После обеда Бочкарев передал Никите корабельные карты.
— Помните последний прошлогодний поход? — спросил он.— Ваша прокладка была образцовой. Надеюсь, будете продолжать в том же духе. Ходить будем много — пока не замерзнет бухта, потом станем в ремонт, а с первым весенним ветром — опять махнем в море. Отдыхать не придется. Ну что же, Никита Юрьевич? Корабль вы знаете, он отличается от прошлогоднего только тем, что побывал в заводском ремонте. Новинок прибавилось, сами видели. Что не поймете — спрашивайте у меня, у старшин, у боцмана. Осваивайте людей. Любопытный народ. Кстати, сегодня взволнуется ваше комсомольское сердце. После ужина пойдем в кубрик, тряхнем стариной...

Невесело было на душе у Герасима Глобы, когда он докладывал командиру о ночном происшествии. Много он передумал за ночь и не раз вспоминал слова Леньки: «Никто не видал, ты один. Не брякнешь, ни одна живая душа не узнает». «Ни одна живая душа! Оно, конечно... А в уставе что сказано? Начальник обязан воспитывать подчиненных; они беспрекословно должны выполнять дисциплину. Покрою я Леньку — совсем развинтится. А разве я не давал обещания быть правдивым и честным? Давал. Нет, не покрою я подлости!» — решил Герасим под утро.
И доложил Бочкареву.
Бочкарев, выслушав, сразу спросил:
— Кроме вас, никто не видал, когда и как Супрунов возвратился?
— Никак нет, никто не видал.
—— А Супрунов доложить о своей вине отказался?
— Так точно, наотрез,— чуть помедлив, не покривил душою Герасим.



Самовольщик.

— Вы поступили правильно, сам бы так поступил, — ободрил его Бочкарев.— Взыскание наложили?
_ Никак нет,
_ Почему?
_ Считал, что за такую по... (подлость, хотел он сказать, но воздержался), за такой проступок имею мало прав.
_ Вы — старшина. Вы — главный начальник матросов. Пойдите и накажите.
— Есть.
Герасим замялся.
_ Товарищ старший лейтенант..,
— Я вас слушаю.
— Виноват перед вами...
— Виноваты? В чем, старшина?
— Нянчился с Супруновым. Мягчил. Забыл, что служба — не дружба.



— Нет, Глоба. Дружба службе мешать не должна. Наоборот, я считаю, что матросская дружба и служить помогает. Но ни я, ни вы не станем покрывать нечестного друга. Не так ли?
— Истинная правда, товарищ старший лейтенант,— расцвел Глоба. На душе стало легче, сомнения исчезли.
Он ушел, а вскоре старшина мотористов Бабочкин, секретарь комсомольской организации корабля, попросил разрешения созвать комсомольское собрание. Бабочкин, курносый, с осыпанным веснушками лицом, с глазами с хитринкой, с тщательно зачесанными и приглаженными волосами, которые, тем не менее, то тут, то там непокорно вихрились, докладывал:
— Супрунов при всех разобидел старшину Глобу, обозвал его подлым другом, кричал, что их дружба раскололась навеки. Комсомол осуждает. Хотя есть, что отмалчиваются. Не хотят отношений портить. Супрунов — он заноза...
Бочкарев отпустил старшину как раз перед приходом Щеголькова и Рындина.
После ужина, когда в кают-компании были докурены трубки и высыпан пепел и Васенкин отправился на берег по неотложным делам, Бочкарев предложил Никите спуститься в кубрик.
Никита обратил внимание на висевшие на переборке полотнища. «Свято храни и умножай боевые традиции корабля»,— было написано на одном; на другом: «Возьми себе в образец героя ...иди за ним вслед, поравняйся, обгони... слава тебе! Суворов».
Бочкарев сел к столу, и все потянулись к своему командиру. Как и в прошлом году, Никита, наблюдая за Бочкаревым, не приметил ни наигрыша, ни подлаживания к матросам. Бочкарев словно пришел в гости к близким друзьям посидеть вечерок, поболтать о том о сем. И все же он оставался командиром.
Он спросил, кто вчера весело провел время, кто — скучно.



— В матросский клуб заходили? Что там было?
— Мероприятие,— протянул маленький юркий матросик, и все засмеялись.
— Лектора ждали-ждали, да так и прождали, — подтвердил Бабочкин.
— А о чем лекция? — спросил Бочкарев.
— Про морские глубины. Картину показали про «вечную ночь». Ее бы в детском саду показать. Наснимали рыбок в аквариуме, увеличили и думают, всех обдурили: ужасайся на морские чудовища.
Бочкарев посоветовал написать о работе матросского клуба в газету, и завязался разговор о кинематографии. Называли фамилии актеров, вспоминали фильмы о моряках, посетовали, что их слишком мало. Бабочкин предложил:
— Вот бы «Кон-Тики» в кино показать.
Почти все, оказалось, читали записки норвежца о путешествии через океан на плоту и восхищались отважными мореплавателями. Казалось, предложи тут, сейчас, совершить подобное путешествие — и руки поднимутся
как одна.
— Они как Джека Лондона герои,— сказал Глоба.— Те тоже не боялись ни холода, ни опасностей. Ремни сыромятные ели, когда жрать было нечего. А цели своей достигали...
— Далеко им до Павки Корчагина, — презрительно перебил его матрос с узким и длинным лицом — радиометрист Перезвонов.
— Корчагин — человек, достойный примера,— подхватил Глоба.— И Маресьев — настоящий человек. Читал я и о Цезаре Куникове. Собирал он в десант моряков, знал, что не все как один будут Павки Корчагины, найдутся и слабые сердцем, и трусы. Прямо им говорил: «Чувствуешь что не выдержишь,- не ходи, тебя никто не осудит» Выбрал тех, в ком уверился, и повел за собой. И они с гордостью куниковцами назывались. Значит, делали свою жизнь с Куникова.
— А Супрунов с кого свою жизнь делает? — неожиданно задал вопрос Бабочкин, с хитринкой поглядев в угол. Никита увидел в углу нагловато красивое, чисто выбритое лицо с глазами неотразимого победителя женских сердец.
— Известно с кого. С Дон-Жуана, — живо ответил маленький юркий матросик. — Сегодня одна, завтра другая, а послезавтра — и имена позабыл.



Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю