Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия Военная юридическая консультация
Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 30.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 30.

— Позвольте, — удивился Никита, — но ведь это... Капитан был похож на него.
Она не смутилась. Взглянула ему в глаза, сказала смеясь:
— Вы видите, я вас не... не забы...вала. Тут Никита увидел свою фотографию на столе: он подарил ее Лайне в прошлом году.
— Не думал, что я вас застану, — сказал он. — Я был убежден, что вы — в Таллине...
— Нет. Я работаю здесь. Я сама попросилась домой, в родной город. У меня чудесные пациенты... лапсед... ребята! — перевела она эстонское слово. — Педиатр... детский врач... Правда, иногда я лечу и взрослых... А Хэльми — хирург...
— И Хэльми здесь?
— А вы и не знали? О-о, ее уже допустили... как это? Она сама уже оперирует! И вы знаете? Она будет, ну, как это... замуж. За моряка. За Мишу Ще... Щеголькова. Ух, какая тяжелая фамилия! Даже не скажешь!
— За Михаила Ферапонтовича? — удивился Никита.
— А вы... его тоже знаете?
— Он — мой начальник.
— Он очень симпатичный, хороший, аккуратный такой муж... человек!
— Мне тоже кажется. Но где они познакомились?



— В Таллине. В спортбассейне. Хэльми взяла первый приз, а судил Миша Ще... Щегольков, — опять запнулась она. — Три года они были большими... о, очень большими друзьями. Вы Хэльми знали, когда она была маленькая?
— Да.
— И вы... вы спасали ее... когда она упала в Грузии в реку?
— Спас? Просто вытащил. Вам и это известно?
— О! Какая же девушка не расскажет о таком приключении? Я знаю еще, что случилось на Нарва — мантеэ на площа... на площади, так, кажется, четвертого этажа?.. Тогда, помните, вечером? Кто не поделится такой... такой тайной с подругой? Но теперь— у нее только Миша, да, один только Миша и Миша... — вздохнула, глядя на Никиту лукавым взглядом. — Хотя они видятся редко...
— Пожалуй, виноват в этом я...
— Вы? Почему?
— Мой комдив направляет меня на путь истинный.
— На путь... истинный? Я не понимаю... Что это значит?
— То, что он старше меня и он меня учит. Учит жить и учит быть моряком...
— А-а... теперь понимаю. Но сегодня Миша хотел пойти с нами в театр. Сегодня ведь он вас не учит, правда? Вы с нами пойдете?
— Нет.
— Почему? — удивилась она.
~ Мой отец учил меня не заискивать, не идти на сближение с начальником окольным путем...
— Окольным путем? — переспросила Лайне, растягивая слова. — Опять я не понимаю. Что это значит... «окольным путем»?
— Я не хочу, чтобы он заподозрил, — пояснил Никита, — что я... ну, словом, пытаюсь сойтись с ним... на короткую ногу.



С Александром Сергеичем на "короткой ноге".

— На короткую ногу? — повторила она. — О, ваш ужасно трудный язык! Сначала «окольным путем», потом — «на короткую ногу». Но я поняла! — рассмеялась она. — Да, вы правы, и Мише, я думаю, приятнее побыть без... без компании — с Хэльми. Знаете что? Вы сегодня свободны?
— Да.
— Тогда я вас не пущу от себя на весь день... Хорошо? А вы привезли с собой краски? — спросила она, заметив его взгляд, брошенный на ящик с акварельными красками.
— Привез. Но боюсь, что они так и пролежат в углу, под столом.
— В углу под столом? Почему?
— Мне некогда даже вздохнуть.
— О, у меня тоже много работы в больнице. Я понимаю вас. Но не могу жить без этого... Вот, посмотрите... — Она раскрыла на столе папку.
Ее акварели изображали гавань, набитую рыболовными шхунами, рыбаков в море, развешанные на колышках сети, уголки средневековья. Никита перебирал их одну за другой.
— А вот — мое море, из окна моей комнаты...
Море... То гладкое, словно зеркало, на котором четко лежат синие тени камней. То желтое, покрытое легкой коричневой рябью. Жемчужное и сиреневое, голубое и и светло-зеленое, розовое в отсвете заката, полосатое в солнечном свете и в лунном; бурное, темно-стальное, в пенистых белых барашках и, наконец, бездонное, черное — в таком море гибнут суда.
— Я просыпаюсь и вижу его, — показала она на окно, — я встаю и иду к нему и не могу на него... на... насмотреться, — с трудом нашла она нужное слово. — Я засыпаю, когда оно все в лунном свете. Я, как и вы... морская ду-ша, — выговорила она по слогам.



Рыбаки. В.Н.Комаревцев.

То, что она говорила, было близко ему, его сердцу художника, Он ранним утром, после подъема, выйдя на палубу, любуется, как играют море и свет на голубых бортах кораблей — нестерпимо смотреть на них, в глазах все пестрит; на поверхности, бухты, как в зеркале, застывают бледно-желтые облака; неутомимо бегущие тени перекрашивают лес на том берегу из бледно-зеленого в черный. Набегает легкая рябь — видно дно: черные водоросли шевелятся вокруг подводных камней, словно змеи.
А бывает, выходишь — и ничего разглядеть нельзя в терпком влажном тумане — ни леса, ни неба, ни близнецов-кораблей. Но вот луч солнца, словно прожекторный луч, прорезает туман, и он начинает клубиться, рассеиваться, и легкая волна уже зазолотилась у самого борта, и возникают голубые контуры корабля-соседа, сначала — лишь очертания мачт и бортов, потом — люди на палубе, потом — весь корабль, освещенный солнцем от ватерлинии и до клотика, такой красавец в новом солнечном дне... И валуны становятся светло-коричневыми и желтыми — они сотнями лежат на отмелях, как выползшие погреться моржи...
То, что он говорит, и ей близко, хотя она и не все понимает: этот трудный русский язык!
Иногда Лайне запинается, вспоминая неуловимое слово, и, если не находит его, глаза ее начинают просить: «Ну, подскажи же. Ну, подскажи». Как назло, Никита тоже не находит точного слова. И они начинают смеяться.
Она напоминает:
— Мы ведь целый год не видались.
— Да. Длинный год! — подхватывает Никита.
— У меня были выпускные экзамены...
— У меня — тоже.
— Я их так... как это сказать... очень сильно боялась... Мне все казалось, что я... трр! — и провалюсь под доски... ну, под пол...



— Я — тоже! Но я верил, что выдержу. Я хотел стать моряком.
— Я помню, вы спасли сеть дяди Херманна!
— Да. Это — в мирное время. Но если снова будет война...
— Пусть никогда ее больше не будет!.. — перебила она горячо. — Хватит с нас и одной.
186
— Конечно, хватит! Но, к сожалению, это от нас не зависит. Да, от нас это не зависит, и мы готовим себя. Да, готовим к боям. Но и мы, военные, хотим мира. Зачем умирать молодыми? Жизнь — хороша. Разве не лучше ходить в кругосветные плавания, исследовать морские глубины? У моря еще столько тайн...
Лайне распахнула окно.
Море было под самыми окнами. На коричневых и черных камнях сидели и чистились чайки. В дом доносились их крикливые голоса. И попугай в клетке выругал их сердито и хрипло: «Кур-рат». Вдали был виден маяк — толстая белая башня, опоясанная черным кольцом; чернел лес за бухтой. Покачиваясь на волнах, быстро шла слева направо рыбачья моторка.
— Дядя Херманн пошел, — показала Лайне.
— Вы с ним выходили?
— О да! — воскликнула она, и глаза ее загорелись. — Много раз! В каждый свободный день. Я могла бы прожить жизнь рыбачкой!
— И в непогоду?
— В не-по-го-ду? А, это когда в море шторм! Я — не боюсь. Море — друг.



Маяки - хранители морей.

Он смотрел на ее сильные, но женственные и нежные руки, на светлый локон возле небольшого изящного уха, и она ему казалась очень красивой, хотя была хороша только молодостью, свежестью и румянцем — нос и губы могли быть и лучше. Но глаза у нее — глубокие, как озера, а волосы — нежного цвета ржи, начинающей созревать...
— Пойдемте к другу?
Они вышли в сад. Лайне открыла калитку, и они очутились на морском берегу. Под ногами шуршала галька. Деревянные шхуны, поднятые на стапелях верфи, высоко над землей, казались древними ладьями викингов. Чуть подальше серел за оградой холмик — на нем в банках стояли полуувядшие хризантемы. Сюда приходил Никита и в прошлом году. Здесь лежат его старшие товарищи — моряки...
— Я хорошо помню... я очень хорошо помню, — сказала Лайне, — хотя я была тогда еще девочкой... Они лежали на камнях и песке вот тут, у самого моря... Все молодые, как вы...
Ветер развевал ее светлый шарф. Лайне вытерла слезы.
— Вы знаете, Никита, Март Раудсепп, наш городской архитектор, сказал, что решено здесь поставить памятник. Я видела много ужасных памятников...
— Я тоже, — сказал Никита. — Хотелось возмущаться, кричать в лицо этим скульпторам: не оскорбляйте память героев!
— Я... понимаю вас, — подняла она заплаканные глаза. — И вот поэтому мне захотелось... мне захотелось... положить белую плиту... на ней — мозаика... моряки выходят из пены... молодые, красивые, мужественные... и... как это по-русски... подождите... сейчас я скажу... написать... вот... «Вечно живым». Так я сказала? И четыре простых черных якоря и четыре белых доски. И на них— имена. Вы меня поняли?



Исчезновение на постсоветском пространстве института худсоветов привело к катастрофе — в монументальное искусство полезли шаромыжники, откровенные жулики.

О, он отлично понял!
— Пойдемте, я покажу вам настоящее искусство, — взяла она его за руку. Он поднялся за ней на кладбище капитанов и рыбаков, заросшее жасмином и сиренью, чистенькое, в цветах, украшавших могилы.
— Это памятник капитану, погибшему в море, — сказала Лайне.
Девушка, высеченная из черного мрамора, стояла на коленях над могилой отца. Она держала в руках черную чашу — в ней лежали осенние живые цветы. Капли дождя, словно слезы, текли по мраморным черным щекам.
— Капитан погиб много лет назад, — сказала Лайне. — Дочь давно уже умерла. Но земляки капитана и сейчас приносят цветы — может быть поминая и других, которых унесло море?
Женщина в вязаном свитере и в рыбачьих больших сапогах, немолодая, но стройная, словно девушка, подошла к ним неслышно, как призрак. У нее были длинные косы — такие светлые, что Никита понял: седые. Она спросила:
— Ты — Миша?
— Вы ошибаетесь.
Никите стало не по себе.
Лайне что-то сказала женщине по-эстонски. Но та снова заглянула Никите в глаза тоскующим и ищущим взглядом и спросила:
— Ты — Ваня?
Лайне опять что-то сказала ей по-эстонски и ласково погладила ее тонкие длинные пальцы.
И тогда женщина пошла от них легкой походкой девушки, что-то бормоча.
— Это Тильда, — сказала Лайне, — она очень больна. У нее... У себя в доме она прятала трех моряков. Они все были раненые... Ее... как это... пытали — да, правильно я говорю? А моряков она спрятала хорошо, и их не нашли... Она ничего не сказала. И моряков старый Сепп сумел перебросить через бухту, в лес, к партизанам. Но теперь она тут, — показала Лайне на лоб, — тут больна.
— Так это она спасла моряков? — Никита вспомнил рассказ Бочкарева.

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю