Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 32.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 32.

Плохо спишь по ночам, просыпаешься, куришь и предаешься воспоминаниям; и вдруг тебя начинает т-тянуть повидать те места, где ты бывал молодым, крепким, сильным, счастливым, любимым, н-наконец, черт возьми! Я объездил полмира, был в Париже, в Берлине, в Лондоне, в Буэнос-Айресе, и все же н-недавно меня потянуло на В-васильевский остров... Я даже в кино «Форум» зашел — ничего там не изменилось. М-мальчишки в буфете пьют лимонад и угощают девчонок м-мороженым. И как и мы с тобой, с упоением смотрят «Тарзана», другого Тарзана, р-разумеется, тот был н-немой, а этот орет диким голосом. Ох, молодость, молодость! Когда-то хотелось поскорее стать взрослым! А теперь я бы много дал, чтобы помолодеть.
Его потертое лицо становится грустным. Да, Крамской тоже бывало вспоминал свою молодость, становилось грустно. Но сегодня он не расположен грустить.
Вадим, вздохнув, продолжает:
— И вот, когда тебя одолевают воспоминания, ты н-начинаешь разыскивать старых, давно тебя забывших друзей. Сплошь да рядом р-раскаиваешься — ты знал, скажем, Ваську Пяткина, голоштанца-студентика, с которым за бутылкой ж-жигулевского пива вел горячие споры о том, м-мещанство ли носить галстук и как надо любить — с черемухой или без черемухи, а теперь встречаешь насупленное млекопитающее, помыкаемое своей мастодонтоподобной супругой — какая уж тут черемуха! И пиво ему запрещено, у него уже был один и-инфаркт и он ожидает второго, и служит он в каком-то скучном учреждении с н-непотребным названием «Главправсроп». И тебе больше не о чем с ним говорить, его мысли плоски, как доски стола, а душа стала с-сусличьей. Или помнишь Барцева? Какой парень был! Мы с ним в одном доме в-выросли. Он и тогда п-пописывал в «Вечернюю Красную» да в «Резец». Литератор... Вознесся! Встретил — почти меня не узнал. А встречаю на приеме в Кремле, удивляется: «А ты как тут очутился?» Словно ему это по штату положено, а мне — н-нет. — «Так же, говорю, как и ты». — «А, так это ты и есть наш советский Растрелли?! — сообразил наконец. — Вот не предполагал! Очень рад!» Даже в гости к себе пригласил. Жена, дача в каком-то ф-фантастическом стиле, три собаки, забор в два человеческих роста — от прежнего Костьки ничего не осталось. Сибарит! Кажется, только мы с тобой прежние и остались — Вадимка да Юрка! Да еще, помнишь, подводник был, Митя Кузьмин, душа человек?
— Он погиб.



— Знаю. Узнал — аж всплакнул. Разлив, дачку его, граммофон на террасе, л-лодочку у крыльца вспомнил. И сестренку, такую воздушную... Л-леночку... Чайка чеховская... Подумать только — стала з-знаменитой актрисой. Одолели меня как-то призраки юности, я в такси — и к ней, на Галерную. Убежден, что давно ее нет в Ленинграде, а все же тащусь. Поднимаюсь, звоню — что ж ты думаешь? Дома! Уж не та, уж не девочка, годы сказались но г-глаза... глаза... те же самые, нервные, страстные., С. мужем она развелась. Я п-подробностей не расспрашивал. Потащила к себе, принялись вспоминать нашу молодость. И, представь, о тебе только вспомнила, у нее на ресницах вот такие слезищи — бриллианты и только!.. Юра, говорит, был моим лучшим и единственным другом, а теперь... а теперь, как видно, совсем меня п-позабыл. Да, говорю, и меня он забыл, с первой премией было поздравил, телеграмму прислал, а с остальными — не удосужился...
Крамской хотел было возразить, что Вадим не откликнулся и на первое поздравление, но смолчал. А Суматошин умолчал, разумеется, как он, узнав, что Крамской где-то плавает в чине всего только капитана третьего ранга, решил, что отвечать на поздравление не стоит.
Крамской поинтересовался, где теперь Леночка.
— В Ленинграде. Не то в Большом драм-матическом, не то в Новом, а может быть в Малом, не помню. А ты, я вижу, без двух минут адмирал? И вдобавок — еще депутат... И вижу, ты так больше и не женился? А я бываю в Москве у твоей бывшей... у Л-Любовь Афанасьевны. Ее Федя писал обо мне небольшую книжицу.
— О тебе уже пишут книги? — почти не удивился Крамской.
— Ну, я не М-Монферран и не Казаков, но тоже не л-лыком шит. Даром кругляшек ведь не дают, — скосил он глаза на три лауреатские медали на лацкане пиджака.— И женат уже в третий раз... Она — молодая киноактриса, все время где-то снимается, то в Одессе, то в Ялте, то в Киеве, то на фестивале в Каннах, то в Карловых Варах, в Венеции — так и живем... на расстоянии, п-понимаешь, живем... Н-да!
Он вздыхает. И сразу лицо расплывается в улыбку:
— Как приятно сидеть у тебя, снова пить с тобой кофе... А ведь пили когда-то ячменный, бурду, с удовольствием пили! Эх, Васильевский остров, Петроградская сторона, Тучков мост, золотые дни молодости!.. А тут ч-чудесный маленький городок и готика, готика, готика... Ты чувствуешь готику?
— Я не знаю, как можно чувствовать готику. Она мне нравится...



Готические конюшни в Петергофе, рядом с парком Александрия.

Да, прошло много лет с тех пор, как они бродили по Ленинграду и любовались ростральными колоннами, аркой Главного штаба, Александрийским театром, восхищались Исакием и Адмиралтейством, затевали бесконечные споры о Зимнем дворце. Теплое чувство к другу юности вспыхнуло и захватило Крамского. В потертом лице Вадима вдруг проглянул восторженный Вадька, Вадимка, строивший тогда лишь воздушные замки и ходивший в залатанных на сиденье штанах. И начался тот разговор, который бывает между давно не видавшимися друзьями, когда хочется рассказать обо всем, что пережито за годы разлуки, и когда удивляешься, почему столько лет не встречались, когда могли бы в любую минуту друг друга найти. Кофе остыл и был вновь разогрет. Старик на коврике у кровати спал, всхлипывая во сне, часы отбивали четверти, а они, перебивая друг друга, вспоминали товарищей, которых давно нет на свете, девушек, что давно уже состарились — стали бабушками, друзей, живущих где-то очень далеко, о себе не подающих вестей. Глаза заблестели и то и дело наполнялись слезами — эх, Васильевский остров, Васильевский остров, Нева, Тучков мост, Петроградская сторона!
Растроганными застал их Глеб.
Старик проснулся и зарычал.
— А, юный бонвиван! — вскричал Суматошин. — Отдыхаешь у отца от безделья?
— Я не бездельничаю, Вадим Петрович, — возразил с достоинством Глеб. — Я с репетиции. Тузенбаха играю в «Трех сестрах». И говорят, у меня — талант. Подумываю о театральном институте.
— То дипломат, то актер! И шарахает же тебя, б-батенька, из одной крайности да в другую. Ты воздействуй на него, Юра. Мать-то его распустила.
Неприятно, но Вадим говорит жестокую правду.
— Ты нигде не остановился, Вадим? — взглянул Крамской на часы. — Я тебе постелю на диване.



Пронзительно прозвенел телефон. Глеб испуганно вздрогнул и ринулся к столику.
— Погоди, Глеб, я сам. Крамской слушает, — сказал он в трубку. — Приветствую, товарищ Отс. Да. Слушаю. Да. Да...
Он слышал глуховатый голос секретаря горкома: на маленьком островке тяжело заболел ребенок смотрителя маяка. На море — большое волнение. Моторный бот захлестнет. Мы просим вас перебросить хирурга на остров.
—— Доставьте врача немедленно к пирсу, — сказал Крамской. — Перебросим в два счета. Благодарить не за что, товарищ Отс. До свидания.
Он набрал номер и, когда к телефону подошел Щегольков, приказал:
— Пойдет Коркин. Доложите о выполнении.

Хэльми — в пустой кают-компании, одна. Сильно качает, в буфете позвякивает посуда. Вместе с переборкой кренит картину в белой лакированной раме. Картина аляповата: море слишком зеленое, пена слишком уж белая, тральщик режет слишком крутую волну.
Послали Хэльми, больше некого было послать. Один хирург — в Таллине, на съезде врачей, другой — сам болеет. Она осмотрит ребенка, перевезет в город, в больницу.
Выдержит ли он переезд по бурному морю?



Шторм на Балтике.

Странно устроена жизнь: только что она была с Мишей в клубе, Миша играл на пианино веселую песенку, они танцевали.
За стеной репетировали любители и кто-то металлическим голосом, словно дрова топором рубил, говорил о любви, и казалось, он уродует теплые искренние слова большого писателя и опошляет само слово «любовь». Другой сердито его оборвал: «Никуда не годится. Неужели вы никогда не любили? Представьте, что она для вас — все. Повторите, пожалуйста...»
И Миша сказал:
— Вот меня бы туда! Ну как можно так ненатурально объясняться в любви?
На днях он стал ее мужем. Они счастливы беспредельно. Свадьба была очень скромной. Приехал отец из Таллина, пришли Лайне, несколько врачей из больницы, три офицера — Мишины друзья. Теперь у Миши есть дом. У них маленькая, уютная комнатка возле ратуши. Крамской прислал ей цветы с пожеланием счастья. Все было хорошо.
Омрачила было радостный день встреча с университетской подругой, шарахавшейся с факультета на факультет — с медицинского на физкультурный, с физкультурного на филологический. Эта Моника считает себя неотразимой красавицей. Она пришла раньше других гостей — с тремя цикламенами, завернутыми в серебряную бумажку, оглядела комнатку, брезгливо поморщилась, увидев Мишин портрет на столе. Сказала осуждающе и презрительно:
198
— Нынче, знаешь ли, дружба народов — не в моде. Русским нечего делать в Эстонии. И ты, эстонская девушка, выходишь за русского... удивляюсь...
Хэльми бросило от негодования в жар. Этот неудавшийся медик, посредственность, именующая себя поэтессой, учит ее, Хэльми, жить!



Скульптура «Эстония» до сих пор украшает фонтан «Дружба народов».

— Ты пришла, чтобы повторить то, что подонки малюют по ночам на заборах? — вскричала она. — Дружба народов не в моде, русских вон из Эстонии... Ты — не эстонка. Твой отец бежал к нам от революции из России. А чей хлеб ела ты в Ярославле во время войны? А что бы было с нами со всеми, если бы русские нам не вернули родную Эстонию? — Она широко распахнула дверь: — Уходи. И чтобы я больше тебя не видала.
Моника, передернув костлявыми, худыми плечами ушла, пробурчав, что ее ноги больше в этом доме не будет.
— И слава богу! Экая гадина! И я еще сидела с нею рядом на университетской скамье!
Хэльми выбросила ее цветы в мусорный ящик — они жгли ей руки. Руки вымыла мылом.
Пришел Миша с друзьями. Он сразу заметил, что что-то произошло; спросил:
— Что с тобой, рыбка?
Она не хотела его огорчать, рассмеялась, сказала, что ничего не случилось. Пустяки, немного пирог пригорел.
Мишины друзья были такие милые, они так радовались их счастью, и ни один из них никогда не сказал бы, что русскому не надлежит жениться на эстонской девушке — нет!
А когда все ушли, откуда у застенчивого и молчаливого Миши нашлось столько слов... Она поняла, как он любит, как он любил ее все три года...
— Ты о чем задумалась? — спросил Миша в клубе.
— Да так, ни о чем...
— Может быть, тебе кажется, что ты совершила ошибку?
— О нет.



Тут за нею пришли, и Миша забеспокоился:
— Ты на чем пойдешь?
— Не знаю... на шхуне, на шлюпке, моторке.
— В море сильно болтает.
— Я — морячка! — сказала она.
— Знаю, рыбка моя, знаю.
Он расцвел, подойдя к телефону и узнав, что она пойдет на «Триста третьем». Теперь все будет хорошо.
И она вдруг встретила Фрола — вот чудеса, встретить старого друга в такой обстановке, ночью, при выходе в море...
Глухо гудят моторы и позвякивает посуда в буфете.
Ее не укачивает. Другую бы в миг укачало. А укачавшийся врач — куда он годится? Он просто смешон...
Во рту скверно, как будто поела мыла. Ничего, теперь уже недолго.
Кто-то громыхает по трапу, в кают-компании появляется матрос с мокрым лицом.
— Товарищ лейтенант спрашивает, как себя чувствуете? Беспокойная погода. Может, чайку? Нет, чаю она не хочет.
— Поблагодарите товарища лейтенанта. Скоро приедем?
— Так точно, придем через пятнадцать минут.



Завывает ветер. Волна бьет в иллюминатор. Снова качнуло, она едва удержалась, наверное, сделали поворот. А Миша — любит. Как он заволновался, узнав, что ее посылают на остров в такую погоду. Беспокойная погода, сказал матрос. А она зимой не бывала в море. Летом, в Пирите, на яхте —не страшно. А здесь — все дрожит. Гудит. Хорошо, что свет яркий и ровный. Фу, скорее бы добраться до места! Но предстоит и обратный путь — с малышом. Она уложит его на диван, укроет, придется придерживать, чтобы он не скатился. Выдержит ли он качку? Над головой затопало, проскрежетало; послышались голоса; где-то открыли дверь — ворвался ледяной ветер. Потом затихли моторы. Опять качнуло. И тот же мокрый матрос, широко раскрыв дверь, говорит улыбаясь:
— Пожалуйте, прибыли.

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю