«Стиляга» — это не самоназвание; сами себя эти молодые люди либо никак не называли, либо именовались «штатниками» (то есть горячие поклонники Соединённых Штатов). -
Глеб сидит на стуле, перебросив ногу на ногу, и, раскачиваясь, соображает, что кафе через полчаса закрывается и Хельга — свободна. А тут сиди, нравоучения слушай! Отец, правда, более выдержан, перестал спрашивать, что он собирается делать в будущем, и аккуратно выплачивает ему содержание. А этот отцовский любимчик воображает, что он его, Глеба, перевоспитает. Пусть перевоспитывает матросов!
У Глеба даже переносица зачесалась от раздражения и от зависти. Да, и от зависти, потому что, что бы он ни говорил о флотской службе, он завидует Ростиславу, который твердо стоит на ногах, твердо знает, что его ждет впереди, умело носит китель с погонами, и даже складка на брюках у него — вызывающая, не говоря о черных ботинках, начищенных так, что в них можно смотреться, как в зеркало!
«Он похож на отца, — соображает Глеб. — У него — темные волосы, они пышные и лоснятся; и у него — отцовское выражение лица; и глаза темные, умные, этого у него не отнимешь. Красивый парень — этого тоже у него не отнимешь.
А как он уверен в себе! Нет, в самом деле, почему мать расстроилась, когда отец и меня хотел отвезти в нахимовское училище? Может быть, я не хуже Ростислава был бы теперь лейтенантом и, уж наверное, с большим шиком носил бы китель и кортик!»
На другой день Ростислав пошел повидаться с товарищами. Обошел вместе с Никитой и Фролом их корабли, позавтракал с одним, пообедал с другим. Вспоминали училище, товарищей, разъехавшихся по разным флотам. Вечером пошли вместе в кают-компанию. Ростислава приняли с флотским гостеприимством.
На белую скатерть большого стола падал мягкий свет ламп из-под овального зеленого абажура.
Ростислав сразу заметил, что взаимоотношения между офицерами здесь дружественные, но не переходящие в панибратство. Не было ни «Миш», ни «Вань», а были Михаил Ферапонтович, Никита Юрьевич и Фрол Алексеевич. Фамильярность, очевидно, считалась здесь неприличной.
Разговаривали о том, о чем беседуют во всех кают-компаниях. О том, что близко сердцу каждого моряка. Вспоминали летние плавания, мечтали поскорее выйти в море после ремонта.
Возник разговор о зимней стоянке, о зимних штормах и зыби, о том, сколько надо иметь якорь-цепи на клюзе, чтобы корабль не дрейфовал, как предохранить швартовы от отливов, как выгоднее закрепить сходню.
Разговор перешел на литературу. Посмеялись над тем, как Фрол Живцов посадил в лужу начальника библиотеки. Проводя очередное мероприятие — встречу с известным писателем, начальник библиотеки роздал матросам заранее подготовленные шпаргалки, составленные по несложным рецептам. Все выступления были обкатаны, выутюжены, язык — хоть куда, канцелярский слог, чистенько... А Фрол взял да и отобрал у своих «орлов» все шпаргалки. «Свои головы есть на плечах? Говорите, что думаете», — приказал он. Предложение матросам понравилось. И после того как отжурчал ручейком начальник библиотеки и выступило несколько человек с обтекаемыми высказываниями, матросы с «Триста третьего» привели в ужас организатора встречи, выступив с искренней оценкой произведений писателя. Писатель, дремавший в президиуме, проснулся, стал слушать и несколько раз повторил: «Ай, молодцы!»
Завязался чудесный спор, и мертвечину как рукой сняло.
Но начальник библиотеки побежал в политотдел с жалобой.
Начальник политотдела смеялся до слез:
— Живое слово, я вижу, напугало вас хуже атомной бомбы!
— Что же вы думаете, я допущу, чтобы моих орлов превратили в баранов да еще стриженых? — бушевал в кают-компании Фрол. — Мы — люди дерзкие, и у нас хватка моряцкая. Писатель первый же нас благодарил: живые голоса, говорит, услыхал. А то — все елей...
Ростислав понял, что Фрол пользуется популярностью. Зашел разговор о Коркине. Ростислав знал Коркина по училищу и уважал этого старательного и прилежного старшекурсника. В его представлении Коркин был настоящим служакой.
— Тянет, тиранка, из Коркина жилы, — возмущался Фрол. — Он кругом задолжал. Она на Нору Аркадьевну равняется.
, перелистывавший журналы и до сих пор не вмешивавшийся в разговор, поднял голову и спросил холодным и жестким голосом:
— Вы хотели бы, Фрол Алексеевич, чтобы жены офицеров ходили замарашками? В затрапезных платьях?
— Зачем замарашками? Но по одежке... я хочу сказать — по зарплате мужа протягивай ножки.
— Вы человек неженатый, не вам о женах судить, — поджав тонкие губы, процедил Мыльников.
— Нет, уж позвольте!— возразил Фрол.— Я сужу так: «Покажи мне твою жену, и я скажу, что ты за птица». Таких, вроде коркинской, надо гнать с флота, чтобы не подводили мужей! И уж вы меня извините, Виктор Павлович, но это — влияние вашей Норы Аркадьевны... «Жена — это профессия», — повторил Фрол ее афоризм, получивший широкое распространение в гарнизоне. — Если у тебя дети — туда-сюда, пусть профессия. Но когда детей нет...
Мыльников встал.
— Уж если говорить о Людмиле Коркиной, — отчетливо бросал он слова, — то чем обвинять в каком-то влиянии на нее Нору Аркадьевну, не лучше ли сказать прямо то, о чем знают все, кроме самого Коркина и капитана первого ранга?
В кают-компании воцарилась тяжелая тишина. Мыльников с подрагивающей щекой стоял против побагровевшего Фрола.
Ростислав вдруг отчетливо понял, что этот неприятный ему еще с училища Мыльников упомянул имя его отца в связи с какой-то некрасивой историей, о которой «все знают», надо полагать, все в этом городе, но не знает он, Ростислав. Сдерживаясь, пытаясь быть совершенно спокойным, хотя это ему не совсем удавалось, — голос его дрожал, — Ростислав спросил:
— Вы, кажется, упомянули моего отца, Виктор Павлович, в связи с женой Коркина? Прошу вас объяснить, какое отношение мой отец...
— Ваш отец? Никакого, — перебил его Мыльников. — Едва ли он даже встречался с ней. Но если мою жену обвиняют в том, что она дурно влияет на жену Коркина, то — начистоту так начистоту! — он усмехнулся. — Почему Коркин теряет голову, рискует всем — положением, званием, дальнейшим прохождением службы? Спросите, Ростислав Юрьевич, об этом вашего брата.
— Глеба?
— Да, Глеба Юрьевича. Прошу прощения, мне пора на дежурство.
Он чеканно повернулся и вышел.
Щегольков, побледнев от негодования, подошел к Ростиславу:
— Прошу простить, Ростислав Юрьевич, что в нашей кают-компании произошел этот возмутительный разговор. Вы — наш гость, и... и...
И Михаил Ферапонтович не знал, что добавить. Флотское гостеприимство... какой афронт!
Ростислав обернулся к Фролу:
— Почему не сказал мне сразу? Ты-то ведь — в курсе?
— Я не разносчик слухов и сплетен...
— Но этим слухам ты веришь?
— Я никаким слухам не верю. Ростислав возмутился:
— Придерживаешься политики невмешательства? Не пошел к моему отцу, не сказал ему, что выделывает тут этот мальчишка?
— Я своими глазами ничего не видал.
— Понятно! Где ты горяч, а где...
Ростислав попрощался с офицерами, смущенными инцидентом, и вышел на снег, на . Снял ушанку; холодный ветер сразу растрепал волосы.
Ему вспомнилось детство, когда материнская ласка доставалась младшему — Глебу, потому что тот «бледненький, слабенький»; все лучшие игрушки и книжки отбирал этот «бледненький, слабенький» горлан и тиран. Ему вспомнилось, как неохотно ходил он домой из нахимовского, зная, что мать чмокнет его на ходу и скажет, что собралась в театр или в гости, и предупредит: «Глебика не обижай. Будешь уходить, закрой дверь получше». Только в надежде встретить отца он и заходил к ним. Семьи не было. Лишь при встречах с отцом он чувствовал теплоту родительской ласки; отцовские письма он помнил наизусть.
И вот теперь этот трутень, отнявший у него материнскую ласку, позорит незапятнанное имя отца, грязнит его; о похождениях Глеба болтают на всех перекрестках. Фамилия Глеба — Крамской, будь он трижды неладен! Крамской!
Горячая злоба поднялась от сердца и сжала горло. Ростислав остановился перевести дух.
Ярко горит в окнах свет. Скрипит снег под ногами. Зимняя луна висит в январском бездонном небе. Мимо проходят люди с коньками, перекликаются и смеются. Какая-то девушка в вязаной шапочке заглянула ему в глаза: не замерз ли?
«...Из молодых да ранний, мерзавец, мало ему было историй в Москве! Приехал сюда, наследил! Бедный отец! Он только вчера говорил, что его беспокоят старые раны. А этот стервец что наделал!»
Ростислав открыл ключом дверь подъезда, поднялся на несколько ступенек, вошел в квартиру.
— Хорошо, что ты пришел, Славка, этот проклятый пес спятил, принимает меня за чужого, — встречает его Глеб развязно. Он стоит у отцовского стола. Средний ящик полуоткрыт. Старик сидит, ощетинившись, грозно рыча и не спуская с Глеба злых глаз. Ростислав знал Глебовы замашки, еще Федя как-то при нем говорил о них матери.
— Спокойно, Старик, — приказал он. Шерсть на псе сразу опала. Ростислав подошел к Глебу вплотную.
— Покажи руки.
— Ну вот еще!
— Покажи руки, тебе говорят!
В правой ладони брата он находит три смятых в комок сторублевки.
— Ну что тут особенного? — Глеб пытается выдавить улыбку на растерянном, жалком лице. — Просто хотел призанять до получки.
— До получки? Ты живешь на Федины деньги, на деньги отца, иждивенец! А что, если бы отец обнаружив пропажу, подумал на Герду?
— Рукоприкладствуешь! А еще офицер! — взвизгнул Глеб. Вот увидишь, я завтра пойду...
Лет десять, двенадцать назад Ростислав однажды бил Глеба за кражу конфет. Тогда тот орал: «Я пожалуюсь маме!» И теперь собирается жаловаться... Кому?
— Ты сегодня же уедешь в Москву. Ты, нашкодивший кот!
Ростислав изо всех сил старается взять себя в руки. Это плохо ему удается; он не выдерживает, бросает Глебу в лицо:
— Ты, амур в фантастическом галстуке! Муж твоей Дульцинеи решил пристрелить тебя, как собаку. Собирайся!
Глеб растерян: нескладно все получилось! Муж — тихий, тихий, а бес его знает. Вот напоролся!
— Сегодня нет поезда, — говорит он нерешительно.
— Пешком пойдешь. Проголосуешь, тебя подвезут.
— У меня на дорогу нет денег.
Продолжение следует.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
