Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия Военная юридическая консультация
Поиск на сайте

Золотая балтийская осень. И.Е.Всеволожский. М., 1964. Часть 41.

Золотая балтийская осень. И.Е.Всеволожский. М., 1964. Часть 41.

Если бы не болезнь, пожалуй, и ему все эти чудеса довелось бы увидеть и управлять ими.
Михаил Ферапонтович рассказывает, как выносливы новые катера — он ходил на них в шторм, которого «ТК» бы не выдержали, а этим — хоть бы что... великолепно
построены! Он хвалил свои катера, будто сам их проектировал и строил... Вот это и есть любовь моряка к своему кораблю! Попробуй вырази сомнение в отличных качествах корабля — Миша в тебя так и вцепится. Он рассказывал еще, что у них в части поставили памятник торпедному катеру, предшественнику новых кораблей, создали кубрик боевой славы, в котором собрано все, что надо знать молодому бойцу о ветеранах Балтики, о ее революционных матросах.



«Героическим морякам торпедных катеров Балтики.»

Хэльми и Елена Сергеевна тихо о чем-то беседуют в соседней комнате; старуха хозяйка накрывает в столовой на стол, а два моряка вспоминают годы, когда вместе служили, перебирают имена товарищей, которые еще служат или уже ушли с флота, молодых учеников своих, ставших зрелыми моряками. О Ростиславе Юрий Михайлович говорит с гордостью. А Щегольков рассказывает, какие у него замечательные сынишки, сейчас их оставили деду — железнодорожнику, который вышел на пенсию. Не нахвалится Миша и своей Хэльми; ей поручают в больнице сложные операции, а сколько писем получает она от своих пациентов! Несколько раз ее фотография появлялась в местной газете!
Хэльми, услышав похвалы мужа, выходит с сияющим лицом, но все же говорит строго:
— Хватит, Миша.
И спрашивает Крамского, чтобы переменить разговор:
— Вы помните маленькую Лайне, Юрий Михайлович, мою подружку — врача, художницу? Еще по ее проекту поставили памятник морякам!
— Как же, помню. Славная девушка. Она отказалась тогда от денег.
— А вы первый одобрили проект памятника... Она так и не вышла замуж, хотя врач Аугуст Порк ее, кажется, до сих пор любит. Мне думается, Лайне безнадежно влюблена в Никиту.
— В Рындина?



Висенте Ромеро Редондо. Девушка у моря.

— Да. Не питая надежд и иллюзий. Никита прекрасно живет со своей Антониной, у них сын и дочка, приятели моих мальчиков. Бедная Лайне! А как рисовать стала — вы бы видели, Юрий Михайлович! На днях была ее выставка в Тарту.
Буян срывается, с лаем бежит к калитке. Значит, кто-то чужой!
— О-о, это Мейнхард Сювалепп, мой коллега, — восклицает Хэльми. — Вы разрешите?
— Конечно, зовите!
Хэльми приводит пожилого высокого человека в отлично отглаженном сером костюме, с седым хохолком на коротко стриженной голове и представляет его Крамскому и Елене Сергеевне.
За столом говорят о красоте Кивиранда, об осени, которая обещает быть теплой, о музыке, о последних премьерах, о выставке Лайне Саар в Тарту. Разговор нетороплив и приятен, он резко отличен от тех беспорядочных перекрикиваний, какие бывают в подвыпивших компаниях.
За лесом уже пылает в небе закат, багровый, как гроздья рябины, когда выясняется, что понравившийся Юрию Михайловичу гость — прославленный окулист; и как-то так получается, что Юрий Михайлович, которого в Таллине не загонишь к врачу, соглашается, чтобы его осмотрели.



И Мейнхард Сювалепп просит Хэльми сходить к машине, стоящей у ворот, и принести саквояж с инструментами. (Он тут же объясняет, что перед самым отъездом в Кивиранд был вызван к одному пациенту.) В кабинете, включив сильную лампу, Сювалепп начинает осмотр, привычный и для Юрия Михайловича — сколько раз он ему подвергался!
Юрий Михайлович вдруг догадывается, что приход Сювалеппа — не случайность, это маленькая хитрость Леночки, благонамеренная хитрость любящей женщины.
В столовой гости переговариваются вполголоса, а Елена Сергеевна то и дело оборачивается на закрытую стеклянную дверь.
— Я вся извелась, — говорит она тихо, и Хэльми бережно гладит ее беспомощно повисшую руку.
А Щегольков пытается Елену Сергеевну утешить: раз приговор великого глазника Василиска Кутейко не оправдался, значит, отсрочка дана, и не на шесть лет... может быть, на всю жизнь!
Минуты кажутся Елене Сергеевне часами. Она с трудом поддерживает ставший незначительным разговор, благодарит Хэльми за внимание и уже клянет себя за то, что просила привезти Сювалеппа. Ведь он может одним словом разрушить возникшие было надежды! Если б знал Сювалепп, сколько ночей она не спала — не ради себя, ради Юрия. Потеря зрения убьет его, сократит его жизнь. Юрий любит восходы над морем, закаты за лесом, солнечные дни осени, золото ее кленов, зелень близкого моря. Чтобы жить — ему нужен свет!



Фольклорный ансамбль в национальных костюмах исполняет народные танцы.

Из-за бухты доносится музыка, в деревне танцуют. На террасе теперь все молчат. Михаил Ферапонтович напряженно курит. Буян повизгивает у запертой двери, царапает ее лапой, его беспокоит, что там делает с его хозяином чужой человек. Потом пес успокаивается, укладывает голову на лохматые лапы; мерцают умные, все понимающие глаза. А Хэльми сжимает маленькую руку Елены Сергеевны: крепитесь.
Как напряглась эта маленькая рука! Вот они возвращаются — Юрий Михайлович, за ним — Сювалепп.
Ровным спокойным голосом Сювалепп говорит:
— Я хочу поставить диагноз при моем коллеге (кивок в сторону Хэльми), при жене пациента (поклон Елене Сергеевне) и при его друге (поклон Щеголькову)... Я убежден (страх и надежду читает он в глазах Елены Сергеевны), я убежден, что процесс приостановился и протекать дальше не будет...
Елена Сергеевна видит вспыхнувшее радостью лицо Юрия Михайловича, зажимает рукой рот, чтобы не вскрикнуть, ждет: что же врач скажет дальше?..
— Разумеется, поражения необратимы, мы не столь чудодейственны, чтобы восстановить полностью зрение, — произносит он по-прежнему спокойно, — но сохранность имеющегося я гарантирую. Да, гарантирую, — раздельно говорит Сювалепп. — Я глубоко уважаю профессора Кутейко, но мы все, бывает, ошибаемся, в прогнозах. В прогнозах, — подчеркивает он, — и разумеется, обижаться смешно, если мы ошибаемся в пользу нашего пациента. Лучше предсказать худшее и получить лучшее, чем дать человеку надежду и, обманувшись, нанести страшный удар.



Добрый доктор Айболит.

— Юрий Михайлович! Поздравляю! — не выдерживает Михаил Ферапонтович. Он кидается к своему учителю. Обнимает его и целует. Потом обнимает и Сювалеппа, пораженного фамильярностью моряка. Бежит к приемнику и включает радио. Гремит оркестр. Миша подхватывает Хэльми, танцует с Еленой Сергеевной; Буян прыгает; Щегольков берет его за лапы и заставляет плясать; потом схватывает со стола кусок пирога и запихивает Буяну в пасть: «Радуйся, псинка!»
— Так вы уверены?.. — все же спрашивает врача Юрий Михайлович.
— Я не так смел, чтобы высказывать только догадки. Но вам придется еще приехать ко мне в Таллин...
— Приеду. Приеду! — повторяет Юрий Михайлович.
Совсем стемнело. Потом выползла на небо луна. Провела по морю светлую волнующую дорожку. Юрий Михайлович и Леночка сидели в саду, у ног их лежал Буян. Он то и дело поднимался и лизал хозяину руку.
— А ведь он все понимает, — сказала Елена Сергеевна.
— Во всяком случае, ему передалась наша радость, — согласился Крамской. — Я... я скрывал, Леночка, от тебя... я просыпался ночами и долго не мог, бывало, заснуть. Глядел в окно, мучился: вдруг наступит рассвет, а я его не увижу... ничего не увижу... ни моря, ни неба...
Я знала, — тихо говорит Леночка.



— Ты знала?
Нет, Лена, ты знала не все! Сколько пришлось пережить в те ужасные дни, когда Кутейко вынес свой приговор, когда, не поверив светилу, он пошел к другому, не менее опытному глазнику... и тот сказал то же самое... Он от отчаяния так безрассудно и грубо порвал с ней, уехал в такой же, как Кивиранд, городок и нашел на пороге... мертвого Старика. Старик не дождался его! В тот год он потерял флот, Леночку. Его охватило глубокое отчаяние. Он был готов головой биться о холодную стену. Да, он готов был головой биться об стену! Толстый славный Василиск, а ведь мне повезло: ты ошибся! За это я тебя еще больше люблю!..
— Я словно снова родился сегодня... — говорит Крамской.
— И я,—отвечает Леночка...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. НОВЫЙ КОМДИВ ФРОЛ ЖИВЦОВ

1


На дивизион вместо Сухова пришел моряк молодой, но с большой боевой биографией. Капитан третьего ранга Фрол Алексеевич Живцов воевал на Черном море двенадцатилетним мальчишкой, окончил Нахимовское; окончил училище имени Фрунзе; много лет офицером плавал на тральщиках и заслужил орден в мирное время. Это был рыжекудрый, веснушчатый здоровяк.



Андрей Черцов и Валерий Лялин на праздновании 50-летия освобождения Новороссийска. Они послужили прообразами Фрола Живцова и его приемного отца.

Когда он представился адмиралу, адмирал, которого Фрол знал еще капитаном первого ранга, встретил Фрола как старого сослуживца.
— Я, Живцов, признаюсь, проглядел Сухова. Положился на рекомендации: незаменимый, мол, человек, со слезами на глазах отдаем, дивизион в отличные вывел. Что не он вывел, я много позже узнал. Сухов не ставил перед экипажами новых, более сложных задач, не пресек в зародыше благодушия и зазнайства. Наоборот. Молчал и приветствовал. Вот и докатились — до очковтирательства. Лет восемь — десять назад Сухов бы был в духе времени, пожалуй, и продвигался бы, а теперь такие комдивы — не ко двору.
Что мог возразить новый комдив опытному адмиралу, честно признававшему, что и он проглядел?
— Требуйте, взыскивайте, не давайте успокаиваться людям, Живцов, пусть растут, пусть будут готовы достойно встретить врага; если на нас нападут, разумеется... Я надеюсь на вас. Но буду за вами приглядывать: обжегся на Сухове. Потребуется помощь — приходите в любое время. Не стесняйтесь...

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю