Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Школьные годы

Мой отец воспитывался в Первом кадетском корпусе в Петербурге. При­нят он был в корпус в 1842 г. и выпущен в конце лета 1850 г. прапорщи­ком в артиллерию(1).

Батарея, в которую он был назначен, стояла в Алешках. Отсюда недалеко до устьев Днепра с их нескончаемыми плавнями.

Батарейным командиром был старый кавказский воин, георгиевский кавалер, полковник Прокопович. Службой он офицеров весною и летом не утруждал, а заботился больше о безгрешных доходах от своей батареи. Снимал у Фальц-Фейна громадный участок степи, на котором табуном паслись батарейные ло­шади, и, начиная с середины июня, заготовляли сено для корма зимою лошадей, овес же заготовлялся только по книгам по справочным ценам — это и со­ставляло «безгрешный доход» батарейного. По старинному обычаю молодые офицеры своего хозяйства не вели, а столовались у батарейного.

Осенью предстояли смотры, и офицерам с начала августа стоило большого труда уговорить батарейного, что пора начинать ученье, так как в табуне на воле лошади совсем дичали.

Отец в молодости был страстный охотник; завел себе лодку и со своим присланным из Висяги егерем Евсеем Алексеевым проводил время целыми неделями в степи, разыскивая стрепетов и в плавнях стреляя уток и болот­ную дичь. Здесь он заполучил крымскую лихорадку.

В 1852 г. его батарею потребовали в Николаев, посадили на суда Черно­морского флота и отправили в крейсерство вдоль Кавказского побережья. Флот часто высаживал десант, в который входила и полевая артиллерия, чтобы об­стреливать непокорных горцев.

Здесь в болотах Кавказского побережья отец вдобавок к крымской заполу­чил еще и кавказскую лихорадку.

В 1852 г. отец вышел в отставку и поселился в Висяге, усердно занявшись хозяйством, чтобы спасти ее от «молотка», что ему и удалось, так как хлеб был в цене, а висяженский чернозем дал редкостный урожай в 1852 и в 1853 гг. С началом Крымской войны отец был вновь призван на военную службу и опреде­лен во вторую легкую батарею 13-й артиллерийской бригады, на вакансию, ос­тавшуюся свободной после Л. Н. Толстого, переведенного в другую бригаду.

Л. Н. Толстой хотел уже тогда извести в батарее матерную ругань и уве­щевал солдат: «Ну к чему такие слова говорить, ведь ты этого не делал, что говоришь, просто, значит, бессмыслицу говоришь, ну и скажи, например, "елки тебе палки", "эх, ты, едондер пуп", "эх, ты, ерфиндер" и т. п.»

Солдаты поняли это по-своему:

— Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матер­щинник был, слова просто не скажет, так загибает, что и не выговоришь(2).

Батарея отца стояла в то время в Вязьме. По мобилизации отец был по­слан со своим взводом в Юзовку за ядрами и в Калугу за порохом, а затем его батарея была походным порядком отправлена на южный берег Финляндии и расположена взводами по берегам и островам между Выборгом и Биорке.

Взвод отца был расположен в Биорке, и до заключения мира в 1856 г. ему только один раз пришлось перестреливаться с английской канонеркой и с де­сантом, который она неудачно пыталась высадить.

По заключении мира всю 13-ю бригаду отправили в Москву гото­вить фейерверк для предстоящей в 1857 г. коронации Александра II, причем по­роху и всякого фейерверочного снадобья отпускали в неограниченном количестве.

Фейерверк должен был изображать извержение Везувия, и, кроме того, со­бранный со всей армии хор в 3000 музыкантов должен был исполнить гимн «Боже, царя храни», а вместо турецкого барабана должны были служить залпы артиллерии, производимые гальванически композитором генералом Львовым, причем было отпущено по 300 выстрелов на орудие, чтобы Львов мог на­практиковаться в игре на столь своеобразном турецком барабане.

Отец иногда рассказывал о приготовлении к фейерверку, самом фейерверке и о полном порядке при угощении народа на Ходынском поле благодаря уме­лому использованию многочисленных воинских частей, расставленных шпалера­ми, чтобы направлять движение народа и избежать давки, которая произошла в 1896 г. при коронации Николая II, когда погибло до 2000 человек.

В 1857 г. отец окончательно вышел в отставку и поступил на службу уп­равляющим имениями Ермоловых и Родионовых в Казанской и Вятской гу­берниях, изредка наезжая в Висягу для проверки бурмистра, ею управляющего(3).

В бывшей Вятской губернии и поныне существует уездный город Шадринск. Отец как-то объяснял мне, когда я был уже взрослым, происхождение этого названия.

У Родионовых было в Вятской губернии 10 000 десятин векового вязового леса. Вязы были в два и в три обхвата, но никакого сплава не было, поэто­му в лесу велось шадриковое хозяйство, теперь совершенно забытое.

Это хозяйство состояло в том, что вековой вяз рубился, от него обрубали ветки и тонкие сучья, складывали в большой костер и сжигали, получалась маленькая кучка золы; эта зола и называлась шадрик и продавалась в то время в Нижнем на ярмарке по два рубля за пуд; ствол же оставлялся гнить в лесу.

После этого не удивительно, что от вековых вязовых лесов Вятской губер­нии и воспоминаний не осталось. В каком ином государстве, кроме помещи-чье-крепостной России, могло существовать подобное хозяйство?

В марте 1861 г. отец был свидетелем так называемого «Безднинского бун­та», о котором он в 1901 г., т. е. через 40 лет, поместил статью в «Истори­ческом вестнике», к которой и отсылаю читателя(4).

До 1872 г. отец не мог избавиться от крымско-кавказской лихорадки, ко­торая и мучила его недели по три каждую весну и каждую осень, причем кав­казские приемы хины, — порошком по водочной рюмке верхом в раз (около 60 гран) — мало помогали.

В конце января или в феврале приехали мы в Теплый. День был мороз­ный; отец поверх полушубка надел тулуп романовской овчины с шерстью длиною вершка в три; в прихожей сеченовского дома, к которому мы сперва подъехали, встречает отца Кастен: «Дай я тебя прослушаю, — и прикладыва­ет ухо к тулупу на груди (прослушивание и простукивание тогда только что входило в медицинскую практику), — ты вот с лихорадкой шутил, вот теперь у тебя чахотка, через год или два умрешь (отец прожил после того 40 лет). Будешь в Нижнем на ярмарке, съезди в Москву, посоветуйся с доктором NN (фамилию доктора я забыл), он тебя отправит за границу. Имей также в виду, что Велио (бывший симбирский губернатор) назначен товарищем министра внутренних дел, он тебе "кабак — не церковь" припомнит и отправит лечить­ся в места не столь отдаленные».

Московский доктор посоветовал отцу переменить климат и переехать на житье на юг Франции. Отец избрал Марсель(5).

В сентябре 1872 г. отец ликвидировал хозяйство, продал усадьбу висяжен-скому богатому кулаку Захару Григорьевичу Овчинникову, половину же земли (около 300 десятин) распродал висяженским крестьянам по две и по три де­сятины в одни руки с рассрочкой платежа на пять лет (Василий Иванович Соколов, управляющий Петра Михайловича Филатова, говорил, что отец не то что отдал землю даром, а еще от себя приплатил), уплатил остаток долга в Опекунский совет, расплатился со всеми долгами по Висяге и со всей семьей, т. е. отец, мать и я (Александра Викторовна переехала еще раньше), отправил­ся в Марсель.

Примерно через неделю по приезде меня отдали полупансионером в част­ный пансион: «Pensionnat Roussel et Champsaur, cours Jullien, 14».

По-французски я умел читать и списывать с книги, да знал с полсотни са­мых простых слов, выговаривая их на свой лад. Мне было тогда 9 лет.

Не только французята, мои сверстники, но и сами учителя о Симбирске и не слыхивали и решили, что я из Сибири, показывали на меня паль­цами и говорили: «Voila un sauvage de la Siberie», т. е. «вот дикарь из Си­бири».

В пансионе Русселя было три класса: приготовительный, младший и стар­ший. Меня по возрасту поместили в младший, в котором всем предметам обучал monsieur Jules Roy, савоец родом, лет под 60, коренастый, проворный и ловкий, который бегал, прыгал, играл в мяч не только лучше всех нас, ма­лышей, но и лучше старших, где были юноши по 16 и 17 лет.

Первоначальная профессия его была — проводник на Монблан; когда ему минуло 55 лет, он переменил эту профессию на учительскую и, надо отдать ему справедливость, учил нас всем предметам превосходно.

В классе нас было более 50 человек. Меня он сперва несколько выделил, задавал легкие упражнения по французскому языку, других предметов не тре­бовал, так что к рождеству я понаторел во французском языке, и с января 1873 г. он подчинил меня в классе общему ранжиру. К этому времени роди­тели сделали меня полным пансионером, так что я приходил домой по четвер­гам после обеда до вечера и по субботам до утра понедельника, остальное время оставался в пансионе.

День пансионера распределялся так:

6 ч. 00 м......................................................... побудка
6 ч. 30 м. — 6 ч. 45 м.............................. утренний завтрак (кофе с молоком и хлеб)
6 ч. 50 м. — 7 ч. 55 м............................. приготовление уроков
8 ч. 00 м. — 11 ч. 00 м............................. утренние уроки
11 ч. 05 м. — 12 ч. 55 м............................. обед и отдых
1 ч. 00 м. — 2 ч. 25 м............................. приготовление уроков
2 ч. 30 м. — 3 ч. 00 м............................. отдых
3 ч. 00 м. — 4 ч. 55 м............................. вечерние уроки
5 ч. 00 м. — 5 ч. 30 м............................. отдых, кофе с молоком
5 ч. 30 м. — 7 ч. 55 м............................. приготовление уроков
8 ч. 00 м. — 9 ч. 00 м............................. отдых и ужин
9 ч. 00 м......................................................... ложиться спать

Как видно, пансионер был занят кругло 11 часов в день, имея свободного времени, считая обед и ужин, 4 часа.

Приходящие были заняты с 8 часов 00 минут утра до 5 часов 00 минут вечера с перерывом в 2 часа на обед. Полупансионеры — от 8 часов утра до 8 часов вечера с перерывом на обед и на вечерний кофе.

Необходимо еще заметить, что утром задавались работы на вечерние клас­сы того же дня, вечером — на следующий день.

Главное внимание обращалось на французский язык, французскую граммати­ку, которая изучалась по Noel et Chapsal, причем для усвоения правил (око­ло 800) была книжка Exercices (упражнений), в которой отдельные предложе­ния были напечатаны с ошибками. Эти ошибки надо было исправить, указав номер правила, на основании которого исправление сделано.

Подробно изучалась география Франции, требовалось знать все ее 96 депар­таментов и 96 главных их городов, — зубрежка была порядочная. Но для меня хуже всего было изучение стихотворной трагедии Расина «Atalie», причем Руа задавал отдельные сцены и в классе заставлял их отвечать наизусть, требуя, например: «Tu seras Joas et toi Atalie»(6) и надо было изображать диалог Жоаса с Гофолией, как в русском переводе именуется Atalie. Это упражнение всели­ло в меня навсегда отвращение к французским комедиям и трагедиям.

Хорошо преподавал Руа арифметику и упражнял в численных вычислениях, заставляя их делать быстро и верно, красиво и разборчиво писать цифры. Арифметика в его классе, т. е. для мальчиков 9-10 лет, проходилась в объеме требований третьего класса бывших гимназий, т. е. четырех действий над це-лыми и дробными числами, обыкновенно весьма большими (восьмизначными); кро­ме того, проходилось так называемое тройное правило, простое и сложное (при­ведением к единице). Наконец, давались без доказательства правила вычисления площадей и объемов, в том числе круга и круглых тел.

Училище имело характер полукоммерческого, по требованию родителей же­лающих обучали бухгалтерии. Такие ученики, даже девяти- и десятилетние, долж­ны были вести бухгалтерские книги: мемориал, кассовую и книгу личных сче­тов мифических Durand, Dupont, Chevalier и т. п., писать фигурными шрифта­ми — рондо и готическим.

Я бухгалтерии не учился, но слушал задачи вроде следующих: Durand про­дал Dupont 20 штук круглых сосновых бревен, таких-то размеров, по такой-то цене стер (куб. метр) и купил у него столько-то бочек вина по такой-то цене за бочку. Разнести эту сделку по книгам. Затем в конце каждого месяца сводился баланс, причем один ученик был условно Дюраном, другой Дюпоном и каждый вел свою кассовую книгу и счет своих воображаемых клиентов. Общая география других стран, кроме Франции, почти не изучалась.

Приблизительно через два месяца по приезде в Марсель отец нанял в пред­местье Марселя, именуемом Timone (полчаса ходьбы от центра), домик — две комнаты и кухня внизу и три комнаты наверху. При домике был фрукто­вый сад: пять грушевых деревьев, зимних «бере» и «дюшес», два дерева ран­них груш, два дерева персиков, два дерева инжира, с десяток кустов винограда, примерно 70 кв. метров овощной огород и около 100 кв. метров поле под люцерну. В саду, близ дома, был бассейн емкостью 12 куб. метров с прове­денной в него водой, весь сад был дренирован, и из этого бассейна можно было производить поливку любого места. Водой бассейн заполнялся пример­но в течение 10 часов из городского водопровода. Мы вскоре завели козу и кроликов, корма для них хватало, фрукты и большая часть овощей были свои.

За все плата в год составляла 500 франков, т. е. по тогдашнему курсу око­ло 170 рублей, т. е. меньше 15 рублей в месяц, — такова была тогда деше­визна простой жизни на юге Франции.

В сентябре 1873 г. я перенес корь. Француз-доктор посоветовал для окон­чательного излечения уехать недели на две в Алжир и провести там начало октября. Поэтому мы и поехали с отцом в Алжир; переезд продолжался немногим более суток.

В г. Алжире мы переночевали в гостинице и с утра пошли на прогулку в го­ры, расположенные к югу от Алжира. Отошли верст 10 или 12, позавтракали за франк или полтора в каком-то придорожном трактирчике и пошли обрат­но. Солнце светило нам теперь в спину; я вскоре заметил, что жжет шею, подло-жил под шляпу носовой платок и спустил его так, чтобы шея была прикрыта. Отец мой этой предосторожности не принял, и к вечеру у него вся шея под затылком была покрыта волдырями, так что ему пришлось ее чем-то смазать и наложить повязку; тем не менее на следующий день мы сделали прогулку верст на 10 к западу, а на третий день на столько же к востоку.

Затем мы поехали по железной дороге в Оран. На какой-то станции, на полпути между Алжиром и Орлеанвиллем, видели мы, как какой-то знатный араб выезжал на охоту. Сам он был на великолепном арабском чистокровном ска­куне, кругом него человек двадцать охотников, доезжачих, псарей на кровных же арабских лошадях; псари держали борзых, гончих не было, видимо, охота стоила владельцу больших денег.

Часам к шести вечера поезд подошел к станции Орлеанвилль, где он стоял один час, чтобы пассажиры могли отобедать. Хотя мы ехали в третьем клас­се (других классов отец не признавал), мы пошли обедать в зал 1- и 2-го классов, где был накрыт громадный стол. Дали нам закуску, суп, рыбу, мясо, торт, фрукты, кофе, по пол-литра вина и, к удивлению отца, взяли всего за дво­их пять франков.

Из Орана, не возвращаясь в Алжир, мы прямо проехали в Марсель.

В Алжир я попал вновь ровно через 30 лет, будучи в плавании для неко­торых испытаний крейсера «Аскольд».

Во время якорной стоянки на военном корабле свободны и располагают своим временем кок, поп и доктор. Я пригласил доктора Чернышева, и мы пошли по берегу моря на запад.

Теперь здесь пролегала прекрасно шоссированная дорога, все горы были поделены на участки, застроены красивыми виллами, а прежде был полный простор — лес из рожковых деревьев с пасущимися свиньями, поедавшими рожки, составлявшие лакомство наших деревенских мальчишек.

Верстах в пяти от города на горе, отвесно возвышавшейся над морем, стоял великолепный, видимо только что законченный постройкой храм. Мы зашли посмотреть его и были удивлены крупной надписью под центральным купо­лом: «Sainte Vierge, priez Dieu pour les Chretiens et les musulmans d'Afrique», т. е. «Пресвятая дева, молите бога за христиан и мусульман Африки».

Создателем храма был кардинал Lavigerie, прослуживший более 30 лет ал­жирским архиепископом. У самой кромки утеса над морем была его могила с памятником, надпись на котором гласила: «Кардинал Лавижери испросил у его святейшества папы Римского на вечные времена индульгенцию на три месяца всякому, кто на сем месте прочтет три раза молитву господню и молитву бого­родице за упокоение душ моряков, погибших на море».

— Доктор, «Аскольд» идет отсюда в Неаполь, это один из самых развратных городов в мире; посоветуйте мичманам запастись трехмесячной индульгенцией.

На следующий день я пригласил на прогулку мичмана Свирского. Мы по­шли к востоку от города в селение Мустафа, где прежде был роскошный, превосходно содержимый ботанический сад с араукарией (род пихты) редкост­ных размеров и красоты и загоном, где паслись страусы.

Сад был сильно запущен, ни гигантской араукарии, ни страусов не было, сохранилась лишь тенистая аллея бамбуков высотою метров по 15 и толщи­ной у комля около 20 см.

Близ ботанического сада был соблазнительный песчаный пляж, и хотя ку­пальный сезон уже кончился, мы с мичманом Свирским отлично выкупались.

Прошло еще 22 года. Я был в заграничной командировке, и мне поручили быть главнонаблюдающим за постройкою громадных (16 000 тонн водоизмеще­ния и 14 000 куб. метров грузоподъемности) танкеров «Нефтесиндикат» и «Со­ветская нефть», перепроектированных по моим указаниям. Постройка корпусов производилась на заводе «Chantiec Navals Francais» близ г. Caen в департамен­те Calvados в Нормандии.

Председателем правления общества был строитель этих заводов М. Dhome, бывший воспитанник политехнической школы и затем школы морских инже­неров. Он часто вспоминал, как ему приходилось изучать и отвечать на экзаме­нах мою теорию качки корабля на волнении: «C'etait raide» (это было трудно). Мы с ним сошлись и довольно часто беседовали не только о постройке тан­керов.

Как-то он мне говорит:

— Я еду в Польшу торговаться о заказе четырех эскадренных миноносцев; морской министр там теперь Свирский; может быть, вы его знаете и хотите передать ему привет.

— Свирский — мой ученик по морскому училищу и, более того, мой со-плаватель на «Аскольде». Вы можете его заинтересовать, спросив, где он был, что он делал в 1902 г. 10 сентября (по старому стилю) в 3 часа дня, а если он забыл, то вы ему напомните.

Затем Dhome мне рассказывал, что когда в маленьком перерыве деловых переговоров он задал этот вопрос Свирскому, то Свирский был удивлен и сказал, что в сентябре 1902 г. он ушел в плавание на крейсере «Аскольд».

— «Аскольд» в это время стоял в алжирской гавани, а вы купались на пляже в Мустафе.

— Помню, помню — с Крыловым! — и начал про меня расспрашивать.

— Переговоры приняли как бы дружеский характер и окончились удач­но, — добавил Dhome. — Вы мне этим воспоминанием оказали большую ус­лугу. Всякому приятно вспомнить молодость, и хорошее настроение при пере­говорах способствует их успеху.

Вернусь к Руа и его системе наказаний и поощрений. Уже сказано, что нас в классе было более 50 мальчиков, рассаженных по партам; сам Руа сидел на кафедре, возвышавшейся примерно на полтора метра над партами; кафедра стоя­ла в углу классной комнаты диагонально против входа в класс. Сверху Руа мог видеть, что делает каждый из учеников, а его зоркий глаз горца-проводни­ка замечал каждую мелочь. В числе учебных пособий был толковый француз­ский словарь Bernard форматом примерно 20 х 18 см в 600 страниц.

Чуть он замечал, что ученик не слушает и занят чем-нибудь, к уроку не от­носящимся, с поразительной меткостью летел в голову словарь и раздавалась команда:

— Ты мне перепишешь 25 строк со страницы 100-й словаря.

Это было наименьшее наказание, оно по мере вины повышалось до 50, 100, 200 строк и как высшая ступень:

— Ты мне перепишешь всю букву С из словаря, — т. е. почти 50 страниц. Переписывать надо было чисто и четко, в свободное время. Это приучало пи­сать быстро и разборчиво; рекордной цифрой было 100 печатных строк в час.

Школьный двор был в уровень с верхушкой крыш пятиэтажных домов нижней улицы, параллельной Cours Jullien. Дом против двора был сломан, и двор с северной стороны граничил с отвесным обрывом высотою около 25 метров и был с этой стороны огражден каменной стеной, высотою около 80 см, а над нею железной решеткой примерно в 1,5 метра.

За дерзость, упорное неповиновение или крупную шалость Руа иногда при­ходил в ярость, хватал ученика за шиворот и, держа его на весу, выбегал во двор, вскакивал на стенку и, держа ученика над обрывом за решеткой, орал страшным голосом:

— Я в каторгу пойду, но я брошу мерзавца в пропасть!

Ученик при этом визжал, как поросенок, которого колют, и, получив еще в назидание пару добрых оплеух, был рад возвратиться в класс, а не слететь в пропасть.

За хорошие ответы выдавались именные боны на пять и десять зачетов (exemptions), которыми можно было откупаться от писания строк, считая каж­дый зачет за пять строк.

В Марселе отец познакомился с нашим консулом Рейснером, вскоре сошлись и семьями.

В 1873 г. было объявлено в России о введении всеобщей воинской повин­ности с 1874 г. На юге России, по большей части в Мелитопольском уезде, проживали менониты(7) (около 30 000 семейств). Их религия запрещала им слу-жить в войсках, и они еще при Екатерине на основании ее манифеста о сво­боде от военной службы переселились в Россию, а тут указ Александра II о вве­дении всеобщей воинской повинности. Тогда менониты решили переселиться в Ар­гентину, а так как Марсель поддерживал постоянные пароходные рейсы с Ар­гентиной, то они и прислали ходоков в Марсель на разведку. Рейснер ласко­во их принял в консульстве и обещал всяческое содействие.

Переселение 30000 семейств было громадное дело. Рейснер обратился к моему отцу, вместе они привлекли французского коммерсанта Корбе и основали сооб­ща франко-русскую контору под фирмой:

«Крылов, Корбе и Кo» «Kriloff, Corbet et С°»

Отец на несколько недель съездил в Россию, чтобы переговорить с мено­нитскими старостами и вообще оформить то дело с русскими властями, затем он должен был ехать в Аргентину, осмотреть отводимые земли, а когда начнет­ся переселение, то совсем туда переехать и поселиться там.

Но вскоре вся затея рухнула, вмешался Бисмарк. Он сделал представление Александру II, что ему не пристало отменять права, навеки дарованные его баб­кой, и было решено, что вместо службы в войсках, менониты будут служить в лесной страже, а в воинских частях не в строю, а санитарами. Переселение не состоялось, но франко-русская контора «Крылов, Корбе и Кo» просущество­вала еще года три, просто как экспортное и импортное торговое дело.

Весною 1874 г. для ведения этого дела мы переселились сперва в Таганрог, затем в середине августа в Севастополь.

За лето Александра Викторовна подготовила меня к экзамену на русском языке, так как я не знал русских терминов и русских требований, в особен­ности грамматических, и не знал «Тараса Бульбу», которого надо было знать почти наизусть и уметь рассказывать своими словами любой эпизод. Экзамен я сдал очень хорошо и был принят во второй класс Севастопольского «уезд­ного училища с прогимназическими классами».

Севастопольское уездное училище с прогимназическими классами отличалось от прочих тем, что желающие обучались латинскому и немецкому языкам. Латинскому языку я начал учиться еще в Марселе и там уже прошел скло­нения и спряжения правильных глаголов, так что в Севастополе латынь меня не затрудняла. Начаткам немецкого языка меня подучила моя тетка Александ­ра Викторовна.

В Севастопольском училище учителем немецкого языка был немец-колонист, приходивший на урок в свернутом в несколько раз одеяле, служившем ему вместо пледа. Так как он уверял, что у него болят зубы, для лечения зубов у не-го из кармана всегда торчал полуштоф водки, к которому он частенько при­кладывался, — хлебнет, прополощет рот и, само собой разумеется, не выплюнет, а проглотит. Больших познаний мы от него не приобрели.

Русскому языку учил сам директор П. Мокиевский, получивший с нового 1875 г. повышение и переехавший в Одессу. Вместо него директором был на­значен учитель географии и арифметики Зелинский, русскому же языку нас стал обучать учитель латинского языка Понаиотов. Мокиевский был отличный учи­тель, и я у него быстро научился русской грамоте. Зелинский и Понаиотов были учителя неважные, задавали по учебнику «от сих до сих», но не требова­ли зубрежки наизусть и даже поощряли ответ «своими словами».

Протоиерей, настоятель собора, учил нас закону божию по катехизису Фи­ларета, старого издания, в котором к тексту; «властем придержащим повинуй­тесь и покоряйтесь» при перечислении властей, которым надлежит покоряться, значилось: «крепостные своим помещикам и господам». Крепостное право было отменено в 1861 г., но в севастопольской лавке более нового издания катехи­зиса не было, и мы смущали попа вопросом, как это «вера» была изменена цар­ским указом. Обыкновенно следовал ответ: «Стань до конца урока в угол на колени, учи как напечатано, а кто еще будет спрашивать, тому уши надеру».

Кроме закона божия, отец диакон того же собора обучал имевших голос церковному пению, для чего приходил в класс со скрипкой, к которой у него был самодельный кизилевого дерева смычок, толщиною более полудюйма, слу­живший при обучении «учебным пособием», частенько ходившим по плечам и спи­нам певчих.

Выбор в певчие производился по пробе голосов, диакон тянул смычком ноту и, обращаясь к каждому по очереди, требовал: «подтягивай»; дошла очередь и до меня — я такое затянул, что диакон заорал: «Да ты хуже козла, пошел вон», и к обучению церковному пению я был признан непригодным.

Во втором классе было около 20 человек, большею частью малышей 11-12 лет, но было и несколько «великовозрастных», 16-18 лет. Конечно, они командова­ли нами, малышами, а подчас и издевались.

После французской муштры мне здесь учиться можно было шутя; вскоре я стал считаться первым учеником и снискал благорасположение великовозраст­ных тем, что приходил в училище минут за 20 до начала уроков и рассказы­вал заданное предпочитавшим учиться «со слов», а не по книжке. Это были первые опыты моей, впоследствии столь долгой преподавательской деятельности.

Севастополь в то время был наполовину в развалинах, и для мальчишеских игр приволье было полное.

Железная дорога на Харьков еще не была закончена, три раза в неделю приходила почта и газеты из Одессы на пароходах Русского общества паро­ходства и торговли, а все местные новости мы в училище узнавали раньше всех.

Я как сейчас помню занесенный кем-то слух, которому верила большая часть жителей, что в Симферополе родился антихрист — его родила еврейка от руч­ного ястреба.

В Севастополе было еще много стариков, отставных адмиралов, участников крымской войны, со многими из них отец познакомился в местном клубе и общественной библиотеке. Иногда эти старики заходили к нам, и было инте­ресно слышать их рассказы о знаменитой одиннадцатимесячной осаде. Летом 1875 г. отец для продолжения экспортного и импортного дела переехал сперва в Либаву, а через две недели в Ригу.

В Риге, в августе 1875 г., хотя я по-немецки не знал почти ни слова, я был отдан полным пансионером в частное трехклассное немецкое училище для того, чтобы я скорее научился немецкому языку.

Отец часто выражал мнение, что иностранному языку надо обучать в дет­ском возрасте, подобно тому как щенка учат плавать: «Берут за шиворот и ки­дают в пруд; выплывет — научится плавать, потонет — никогда не научится».

Этот метод был ко мне применен в Марселе, и я через полтора года вла­дел французским книжным и разговорным языком лучше русского, писал безошибочно, все 800 правил грамматики Noel et Chapsal знал наизусть и при упражнениях выставлял их номера, не заглядывая в книгу.

Отец часто говаривал: «Из всего, что в детстве учишь, все потом забудешь, кроме того, с чем будешь дело иметь, и кроме языков, которым только в дет­стве и можно научиться на всю жизнь. Взрослым можешь выучиться читать и писать, а язык, хоть он и без костей, не переломаешь и говорить все будешь с нижегородским выговором, а в жизни знание иностранных языков есть пер­вое дело».

Справедливость этих слов я ценил в течение всей своей жизни.

Немецкому языку нас учил сам хозяин, вюртембергский уроженец, герр Гу­став Юнкер, и хотя линейка (квадратик) и камышевая палка, которой пыль из платья выколачивают, служили «учебными пособиями», но учил нас толково, понятно, ясно и по-своему. Камышевую палку он применял или за упорную лень, или за дерзость преподавателю по его жалобе, или за крупную шалость; вызывал перед классом к доске и приговаривал: «Ich werde dir das Fell ausklopfen, т. e. «Я тебе шкуру-то выколочу», — и выколачивал.

К рождеству я уже довольно свободно говорил по-немецки, был переведен в старший класс и вскоре стал первым учеником (primus).

В январе 1877 г. я поступил в «квинту» немецкой классической гимназии в Риге, что соответствовало третьему классу русских классических гимназий.

В классе нас было 63 человека. Главными предметами были латынь (грам­матика Кюнера) и чтение Корнелия Непота. Греческий начинался с азбуки; немецкий — грамматика и зубрежка стихов: я выезжал, вызубрив «Kraniche des Ibicus» и «Ring des Polykrates»(8), отвечая по очереди то одно, то другое недель через пять, так как чаще не доходила очередь. Русский язык преподавался по истории Иловайского (по аналогии с Корнелием Непотом) и по какой-то грам-матике на немецком языке как язык иностранный. Затем шли общие предме­ты: арифметика, начатки алгебры и геометрии.

Латыни нас обучал превосходный преподаватель герр Котковиц; устно он спрашивал весьма редко, а каждый день задавал на дом строк 15 из Корнелия Непота и строк десять перевести с немецкого на латинский язык (этот пере­вод назывался exercicium); кроме того, бывали extemporale, т. е. письменные переводы с немецкого на латинский во время урока в классе.

Заметил он перед пасхой, что по принятой ставке баллов за ошибки экзер-циции у меня были всегда на 3, а экстемпорале — на 4 |/2, а по временам и на 5; вызвал меня к доске, продиктовал немецкую фразу, я тотчас же ее перевел без ошибки; вторую потруднее — тоже; третью, еще труднее — тоже без ошиб­ки; тогда сообразил Котковиц в чем штука:

— Я вижу, ты — лентяй, экстемпорале, на которое у тебя времени 45 ми­нут, ты пишешь внимательно и вдумчиво, поэтому без ошибок, а экзерциции ты пишешь дома с маху в десять минут, только чтобы отделаться. Для таких лентяев у меня двойная такса, буду тебе за каждую ошибку сбавлять по це­лому баллу, а не по полбаллу.

Для вокабул из Корнелия Непота у меня был заключен с одним немчиком «меновой торг»: я ему отмечал нужные мне вокабулы в Корнелии Непоте, а он мне в Иловайском; эти вокабулы я писал в несколько минут без словаря, а нем­чик был «второгодник», у него были готовые вокабулы из Корнелия. Хотя герр Котковиц в своей таксе был вполне прав, но я усмотрел в ней утеснительство.

В апреле 1877 г. началась турецкая война. Подвиг лейтенанта Дубасова и Шес-такова заставил всех мальчиков мечтать о морской службе. Попалась мне на глаза программа приемных экзаменов в приготовительные классы Морского училища. Я заявил отцу: «Ты сам любишь море, не хочу зубрить никому не нужные латынь и греческий, отдай меня в Морское училище». Отец согласил­ся. Осенью я поступил в приготовительный пансион лейтенанта Д. В. Перско-го и в сентябре 1878 г. был принят в младший приготовительный класс Морского училища, выдержав экзамен с небывало высокими баллами со вре­мени основания этих классов.

Вакансий было 40, экзамены выдержало 43, экзаменовалось 240; были при­няты по распоряжению генерал-адмирала Константина Николаевича все выдер-жавшие и еще сверх комплекта двое или трое невыдержавших, сыновей заслу­женных адмиралов.

Морское училище, ранее именовавшееся Морской корпус, было своеобразное учебное заведение. Все были на полном казенном содержании, без всякой платы, изжили в самом училище; в отпуск увольняли тех, кто имел в Петербурге родителей, по субботам после полудня до 9 часов вечера воскресенья. Клас­сов было: два приготовительных, один общий и три специальных, так что, по­ступив в младший приготовительный класс, я пробыл в Морском училище с 9 сентября 1878 г. по 1 октября 1884 г., когда, после окончания курса и по сдаче экзаменов по теоретическим предметам и практического экзамена после плавания, я был произведен в мичманы флота с назначением в 8-й флотский экипаж, расположенный в Петербурге в Крюковских казармах.

Летом «воспитанники» общего и специальных классов отправлялись в пла­вание по Финскому заливу и Балтийскому морю, иногда до Копенгагена, на судах учебного отряда Морского училища.

Морское училище имело славу строгого учебного заведения, поэтому, на­чиная с младшего класса, в него попадали с большим ученическим стажем, так, например, для меня это было шестое учебное заведение, в котором я обу­чался.

Рекордом обладали Лев Владимиров и Ростислав Вальронд, для которых Морское училище было двенадцатым учебным заведением и последним прибе­жищем, после того как они были исключены из шести учебных заведений с та­кими пометками в аттестатах о поведении, что, кроме Морского училища, для поступления в которое никаких аттестатов не требовалось, их и близко не подпускали ни к каким учебным заведениям. Но именно из таких юношей, в которых не был угашен дух самостоятельности, и выходили впоследствии от­личные моряки.

В 1879 г. я был в младшем отделении 5-й роты Морского училища, кото­рая в плавание не ходила, и мы поехали в Алатырь. Доехали по железной дороге до Нижнего, здесь отец купил пару лошадей вместе со всей сбруей и телегой, кибитку, которую мы сами приспособили к телеге, и поехали «го­рой» в Алатырь.

Первая остановка — Костово, следующая — Мурашкино. Отец заметил, что наш коренник слаб. Не доезжая верст 10 до Мурашкина, видим — пасется табун лошадей и тут же табор цыган. Подозвал отец цыгана, выбрал лошадь: давай меняться.

Впрягли цыганскую лошадь, а наша пошла за телегой в поводу, и стал отец с цыганом торговаться, цыган выхваляет статьи своей лошади, отец молчит. Наконец, цыган спрыгивает с облучка, идет за своей лошадью между оглоблями:

— Гляди, мошна-то какая.

— На что она мне, мне в ней не деньги носить.

Цыган был сражен, согласился на прибавку 10 рублей, взял нашу лошадь, а мы на «цыгане» поехали дальше. Остановились ночевать у кузнеца, чтобы утром подковать и ехать дальше. Только что кузнец окончил ковку и мы с от­цом запрягли лошадей, прискакал цыган и обратился к отцу на цыганском языке:

— Я цыганского языка не знаю.

— Как не знаешь, ты же из цыган, твоя лошадь совсем плохая.

— Я тебе ничего не говорил, чего ты смотрел; чем своего мерина-то рас­хваливать, ты бы моего лучше смотрел. Ну, так и быть: на пятишницу, другой раз менять будешь, смотри в оба.

На этой паре мы объездили всех многочисленных родственников, затем ло­шадей и телегу отец продал, купил лодку, на которой мы сплавились до Коз­ловки; здесь лодку отец продал, и мы на лошадях доехали до Васильсурска, отсюда пароходом до Нижнего и по железной дороге вернулись в Петербург.

На следующий год отец поступил совершенно так же; это была не прихоть, а его опыт подсказывал ему, что в рабочую пору лошадей в деревне не най­ти, поэтому, чтобы посетить всех родных, надо было иметь своих лошадей, а те­лега и кибитка покупались потому, что крытый тарантас, а тем паче коляска, были не по карману, да и требовали бы тройку, а не пару.

Начальником училища до 1882 г. был свиты его величества контр-адмирал Алексей Павлович Епанчин, а после него тоже свиты его величества контр-ад­мирал Дмитрий Сергеевич Арсеньев.

Епанчин почти всю свою службу провел в Морском училище, сперва как преподаватель математики и морских наук, затем долгое время был инспекто­ром классов и с 1876 г. начальником училища. В общем воспитанники его любили, прозвище ему было «папаша», он был доступен и часто прощал про­ступки, в особенности хорошо учившимся.

С осени 1882 г. начальником училища был назначен, как уже сказано, контр­адмирал свиты его величества Д. С. Арсеньев; ему было предписано истребить в Морском училище дух «превратного толкования», и он решил, что самый простой и верный способ — это истребить всякое толкование.

Достиг он этого следующим образом: чуть ли не со времен Крузенштерна велась и продолжалась при Епанчине своеобразная постановка учебного дела и распределение дня:

Побудка ........................................................................................... 6 ч. 30 м. утра
Утренняя гимнастика ................................................................. 7 ч. 15 м. — 7 ч. 30 м.
Утренний чай ............................................................................... 7 ч. 30 м. — 7 ч. 45 м.
Первый урок ................................................................................ 8 ч. 00 м. — 9 ч. 25 м.
Второй урок ................................................................................. 9 ч. 30 м. — 11 ч. 00 м.
Завтрак и свободное время ..................................................... 11 ч. 00 м. — 11 ч. 30 м.
Строевые учения ......................................................................... 11 ч. 30 м. — 1ч. 00 м.
Третий урок............................................................................... 1 ч. 00 м. — 2 ч. 30 м.
Свободное время ......................................................................... 2 ч. 30 м. — 3 ч. 30 м.
Обед............................................................................................... 3 ч. 30 м. — 4 ч. 00 м.
Свободное время ......................................................................... 4 ч. 00 м. — 7 ч. 00 м.
Приготовление уроков ............................................................. 7 ч. 00 м. — 9 ч. 00 м.
Вечерний чай .............................................................................. 9 ч. 00 м. — 9 ч. 15 м.
Желающие ложиться спать ...................................................... 9 ч. 15 м.
Всем ложиться спать ................................................................ 11 ч. 00 м.

Для приготовительных классов распределение времени было то же самое, с той разницей, что строевые учения были от 11 ч. 30 м. до 12 ч. 30 м., третий урок — от 12 ч. 30 м. до 2 ч. 00 м. и четвертый — от 2 ч. 00 м. до 3 ч. 00 м.

Надо иметь в виду, что даже в младший приготовительный класс хотя и до­пускались юноши от 12 до 15 лет, но большинство было 14 лет.

В общий класс допускались от 15 до 18 лет, но большинство было 17 лет.

Время с 7 до 9 ч. практически было также свободное, номинально оно предназначалось для «приготовления уроков», т. е. надо было сидеть у своей конторки и не разговаривать, а заниматься чем угодно, не мешая другим, хотя бы решением шахматной задачи, чтением любой книги или журнала, но не развернутых во весь лист.

Это обилие свободного времени, не раздробленного на малые промежутки и не занятого чем-нибудь обязательным, способствовало развитию самодеятельности и самообразования, поэтому громадное большинство занималось по своему жела­нию тем, что каждого в отдельности интересовало: многие изучали историю, осо­бенно военно-морскую, читали описания плаваний и путешествий, литературные произведения, занимались модельным делом или постройкой шлюпок и т. п.

Я лично заинтересовался, может быть под влиянием Александра Михайлови­ча Ляпунова, который тогда был студентом математического факультета Петер­бургского университета, — математикой, изучая большею частью по француз­ским руководствам университетские курсы, далеко выходившие за пределы учи­лищной программы(9). Так как математика служит основою специально-морских предметов, то учиться в Морском училище мне было легко, и я все время шел в своем выпуске первым, имея полный балл по всем предметам.

Как сейчас помню, в старшем специальном классе отвечал у доски мой товарищ М. Глотов о построении путей, лежащих между полюсом и дугою большого круга, которые длиннее этой дуги и короче локсодромии. В учебни­ке «Навигация» Зыбина это было изложено совершенно непонятно и местами неверно. Преподаватель, капитан 2-го ранга Александр Алексеевич Бартенев, под­сел ко мне на последнюю парту и тихо говорит мне:

— Я вижу, что он рассказывает чего в учебнике нет; не сам он это при­думал, наверное, вы его научили, покажите мне.

Я объяснил. Бартенев пожал мне руку и благодарит:

— Вам у меня учиться нечему; чтобы не скучать, занимайтесь на моих уроках чем хотите, я вас спрашивать не буду, а раз навсегда поставлю вам 12.

Я не буду передавать других эпизодов, а скажу кратко, что общее направле­ние преподавания было при Епанчине: «как можно меньшему учить, как мож­но большему учиться самим».

В общем все преподаватели были отличные, как например, А. Н. Странно-любский, Н. Н. Зыбин, Ф. Д. Изыльметьев; мы уважали стариков А. Д. Дмитри­ева, преподававшего уже более 40 лет, П. К. Гейлера, отпраздновавшего в 1883 г. 50-летие своего преподавания. После юбилея он не оставил работы в Мор­ском училище, а в качестве почетного члена конференции продолжал ее еще 17 лет, причем он не пропустил ни одного заседания.

Арсеньев большую часть своей службы провел при дворе, будучи воспита­телем великих князей Сергея Александровича и Павла Александровича. Когда они достигли зрелого возраста, он был назначен начальником Морского учи­лища.

Мы его считали за придворного шаркуна, и первое, на что он обратил вни­мание, были танцы; он как-то сам пришел на урок танцев и показал, как надо держать даму в вальсе, и несколько раз с избранным им воспитанником, кру­жась, обошел весь аванзал, где происходил урок.

Епанчин часто заходил в классы на уроки математики, навигации, астроно­мии, предлагал вопросы, иногда давал пояснения, и мы видели, что он отлично владеет этими предметами, но танцы — адмиральское ли это дело?

Чтобы истребить подозрение о «превратном толковании», Арсеньев посту­пил, как уже сказано, радикально, решив истребить всякое толкование. Для этого он изменил распределение времени дня так, чтобы не было длинных промежутков, и воспитанники не имели свободы для самостоятельных занятий или самосто­ятельного чтения.

Этого он достиг, вводя разные внеклассные занятия с небольшими промежут­ками между ними и в день введя четыре урока вместо трех.

Вместе с тем, чтобы показать успех своих мероприятий и по учебной час­ти, он приказал считать все баллы ниже 8 за неудовлетворительные, поэтому преподаватели и начали ставить 8 вместо 6, балл средней успеваемости и по-высился почти на две единицы, а так как новый генерал-адмирал, брат царя Александра III, великий князь Алексей Александрович, по выражению Михаила Кази, представлял «семь пудов августейшего мяса», то он в этом арсеньевском фокусе разобраться не мог и выразил ему свою августейшую благодарность за повышение успеваемости.

Начальствовал Арсеньев над Морским училищем 14 лет, до коронации Николая II. В день Ходынки он получил одновременно три награды: производ­ство в вице-адмиралы, звание генерал-адъютанта и орден Белого орла.

После Арсеньева начальником училища Алексей назначил бывшего команди­ра крейсера «Рюрик» А. X. Кригера, цинично сказав: «Самый подходящий: хо­лост, б...... даже щенка никогда не воспитывал, значит, как и требуется, новые

порядки заведет».

Я пробыл при Кригере преподавателем Морского училища четыре года и, бу­дучи назначен 1 января 1900 г. заведующим Опытовым бассейном, оставил пре­подавание в Морском училище, к тому времени переименованном в Морской корпус, и сохранил за собою только преподавание в Морской академии.

Вернусь несколько назад, к обучению в Морском училище. Непосредствен­ными помощниками начальника училища были инспектор классов, ведавший учебной частью, и начальник строевой и хозяйственной части.

Все училище подразделялось на пять рот, во главе которых стояли ротные командиры и их помощники — отделенные начальники по три в первых че­тырех ротах и по четыре в пятой роте.

В каждой роте было по три параллельных класса, пятая же заключала два отделения по два параллельных класса в каждом; третье отделение присоеди­нялось от принимаемых в общий класс.

Ротные командиры и отделенные начальники говорили всем воспитанникам «вы» и были безукоризненно вежливы, не употребляя при строевых учениях никаких ругательных слов.

Отряд Морского училища состоял в мое время из деревянных корветов: паровых «Аскольд», «Варяг» и чисто парусных «Боярин» и «Гиляк». Все кор­веты, кроме «Гиляка», несли полное фрегатское вооружение, т. е. все три мач­ты были с реями, вооружение же «Гиляка» было корветское, т. е. на бизань-мачте были только косые паруса — бизань и топсель.

На «Гиляке» мы расписывались по реям вперемежку с матросами, на ос­тальных — отдельно по реям бизань-мачты. Главное внимание обращалось на парусные учения, на управление шлюпками, отчасти на управление кораблем, так как воспитанники ставились на руль, но не в качестве старшины, а подручного.

Кроме перечисленных судов, в состав отряда входили яхта «Забава» и тен­деры — «Кадет», «Горлица» и «Малютка», на которые по очереди назнача­лось по половине отделения.

На старых парусных судах процветала «словесность» старших офицеров, вахтенных начальников и боцманов; училищные офицеры, столь вежливые и корректные в стенах корпуса, ступив на палубу корабля, беспрестанно под­крепляли, стоя на вахте, всякую команду каким-нибудь затейливым ругательством «в третьем лице», и хотя это официально воспрещалось, но унаследованный со времен Петра обычай был сильнее всяких приказов.

Училищные правила частенько нарушались, но свято соблюдались требования Морского устава, и считалось позорным нарушить какую-либо статью его.

На «Аскольде» плавали выпускные гардемарины, на «Варяге» — воспитанни­ки среднего специального класса, и, начиная с нашего выпуска, к «Варягу» при­писывалась баржа. Этой баржей командовал преподаватель астрономии, навига­ции и морской съемки капитан 2-го ранга А. О. Пиленко, помощником его был Ю. М. Шокальский. Баржа стояла на якоре близ острова Германшер на рейде Твермине; мы проводили на ней шесть недель и занимались береговыми астро­номическими наблюдениями секстантом, ведением хронометрического журнала, мензульной съемкой берега, островов и промером. Эти занятия исполнялись с большим прилежанием, вполне ревностно и были весьма полезны, благодаря преподавательской опытности А. О. Пиленко и особенно Ю. М. Шокальского, который искусство в производстве наблюдений и вычислений, усвоенное им в Морской академии от профессора Н. Я. Цингера, в доступной форме, «пока­зом», передавал нам.

(1) О школьных годах А. Н. Крылова — в его очерке «Кадеты 40-х годов. Личные воспоминания» («Исторический вестник», 1901, № 9, с. 943-967).

(2) Другие подробности о Л. Н. Толстом по воспоминаниям А. Н. Крылова — в его «Очерках из далекого прошлого» («Вестник Европы», 1900, № 5, с. 145-188).

(3) Об этом — у А. Н. Крылова в его очерке «Воспоминания мирового посредника первого призыва» («Русская старина», 1892, № 4 и 6).

(4) Имеется в виду очерк А. Н. Крылова «Накануне великих реформ» («Ис­торический вестник», 1903, № 9, с. 786-821).

(5) На самом деле причина переезда во Францию была совсем другая. Николай Александрович был человек очень «любвеобильный» и кроме нескольких семей своих крестьян, которые появ­лялись на свет благодаря нему, у него возник роман с сестрой своей жены Александрой Вик­торовной Ляпуновой. И поскольку ей предстояли роды, то было решено, чтобы она рожала во Франции, т. к. незаконнорожденный в России не имеет почти никаких гражданских прав. Во Франции, наоборот, он обладает всеми правами гражданина Франции. Вот так появился на свет молочный брат Алексея Николаевича — Виктор Анри (Victor Henri), в будущем выдающийся французский ученый, член Французской Академии Наук, открывший явление предиссоциации в мо­лекулярной физике, большой друг Алексея Николаевича. Он был женат на Вере Васильевне Ляпуновой. Четверо его детей: Виктор, Вера, Елена, Алексей породили обширное племя Анри во Франции, а теперь и в Швейцарии, США. Никогда не забуду случай, который произошел со мной в 1964 г. в Токио. Еду в набитом лифте, кажется, на фирме Сони, на груди у меня как участника конференции карточка с моим именем. Напротив меня миловидная женщина, кото­рая неожиданно по-русски мне говорит «Здравствуйте, я ваша тетя, меня зовут Вера Анри». Вот тогда я узнал историю семьи Анри, которую от меня до тех пор скрывали. — А. К.

(6) Ты будешь Жоас, а ты Аталия (Гофолия) (франц.).

(7) Сектанты, отделившиеся от официальной церкви.

(8) «Ивиковы журавли», «Поликратов перстень» (нем.).

(9) См. ниже очерк «Памяти Александра Михайлович Ляпунова»

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю