Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    64,10% (50)
Жилищная субсидия
    17,95% (14)
Военная ипотека
    17,95% (14)

Поиск на сайте

Глава III. Крушение

3 сентября мы ушли из Пенсаколы. Корабль был перегружен, а на борту оставалось только двадцать человек из команды. Ни один дезертир не вернулся. Было раннее утро, солнце еще не поднялось над горизонтом. Мы подняли якорь и запели песню «Возвращение домой». Я думаю, это самая прекрасная песня. В каждом плавании она поется только один раз, когда поднимают якорь в последний раз на пути к дому.

Боцман запел первым, потом присоединились другие:

Плывем домой, плывем домой,
Плывем домой по всем морям.
Плывем домой в наш старый Гамбург,
Плывем домой, к тебе, моя земля.

Мы снова были в высоких широтах. Однажды утром зазвучал корабельный колокол. Раз, потом еще... Затем быстрее и громче, громче, пока не зазвучал как колокол пожарной машины. Лурман и я стояли наверху на вантах.

— Пожар на корабле! — закричал он, спускаясь с быстротой паука, приближающегося к мухе, попавшей в его паутину. Я поспешил за ним, пытаясь увидеть, где горит. Не было видно ничего, кроме парусов, наполненных ветром. Палуба оказалась пустой. Вся команда стояла на носу: Старый Козел, первый помощник и все свободные от вахты. Облако черного дыма извергалось из канатного люка и расплывалось по оснастке фок-мачты. Мы побежали. Тяжелые едкие клубы дыма мешали дышать.

— Проклятье, горит канатный люк, — тихо сказал Лурман.

Старый Козел повернулся и бросил на него свирепый взгляд. Мы стояли, глядя на извергающийся дым. Гарри Стовер и два матроса держали над люком трос.

Затем из дыма раздался хриплый голос:

— Тащите.

Они тянули медленно и ровно. Сначала появилась голова человека, потом грудь, наконец, все тело. Это был Витачек. Его отнесли к наветренной стороне и положили на палубу. Из канатного люка вылез Тейсон, почерневший от дыма, со слезящимися глазами, сотрясаясь от приступов кашля.

Я бросился к Витачеку. Он лежал на спине с закрытыми глазами, как мертвый.

Старый Козел поспешил к Тейсону:

— Что там? Огонь большой?

— Думаю, да, сэр. — Тейсон закашлялся. — Концы канатов тлеют как трут.

Старик повернулся к первому помощнику:

— Загляните в трюм, мистер. Я думаю, надо передвинуть мешки с пшеницей от переборок. — Его голос был масленый, как всегда, он только пришепетывал больше, чем обычно.

Кто-то вылил ведро воды на голову Витачеку. Он внезапно сел, ошеломленно осмотрелся и сказал почти беззвучно:

— Канистры с бензином, — потом громче: — Канистры с бензином!

Мы знали, что он имел в виду, сама мысль об этом вызывала озноб. В канатном люке было шесть больших канистр с бензином. Они могли взорваться, и тогда загорится весь корабль.

— Дайте мне линь, и я принесу их, — сказал Тейсон.

До сих нор никто особо не замечал этого жилистого крепкого человека. После дезертирства Балкенхола он взялся за камбуз, потому что больше никто не хотел.

— Я вытащу канистры, — повторил он настойчиво, обвязывая линь вокруг пояса. Кто-то завязал ему нос и рот мокрым платком. Он скрылся в темноте люка с огнетушителем под мышкой. Мы услышали его зов. Первый помощник и боцман наклонились над люком и вытягивали канистры одну за другой. Нам приказали включить насос, но он сломался. Парусный мастер поспешно приступил к работе. Он сшивал ведра из парусины, а мы носили в них воду. Когда мы вернулись, Тейсона вытягивали. Он стонал, лицо почернело. Одежда обгорела и дымилась. Его пытались расспрашивать, но он оттолкнул всех, качнулся на подветренную сторону, схватился за поручни, и его вырвало. Он упал на колени. Второй помощник мигом оказался рядом.

— В чем дело, Тейсон?

Тот сделал ртом несколько судорожных движений, как рыба, вытащенная из воды, но не произнес ни звука, а только показал на ноги. Второй вытащил нож и разрезал брюки. Нога была багровая, покрытая волдырями, под коленом — черная корка обгоревшей кожи.

— Ожог третьей степени, — пробормотал второй. Он повернулся и закричал на нас:

— Нечего стоять и чесать задницы! Берите его и несите на корму.

Подошел Старый Козел:

— Принес огнетушитель пользу?

Тейсон покачал головой.

— Слишком много горело, — слабо проговорил он.

Старый Козел закричал, чтобы мы гасили огонь. Его голос разнесся по палубе, как труба. Работа началась. Это было ужасно. Тридцать шесть часов мы носили воду в ведрах и выливали ее в воронку из парусины, которую мастер приладил над канатным люком, тащили пустые ведра к борту, наполняли и снова выливали в воронку. Отдыхающих не было. Все были на палубе. Временами мы карабкались по вантам, так как ветер свежел. Волны захлестывали палубу, мы промокли до костей, но времени переодеться не было. Мы залили водой канатный люк, потом бункер камбуза, потом цепной ящик, поскольку огонь наступал уже на перегородки. К позднему вечеру на вторые сутки огонь утих. Мы повалились, как пустые мешки, там, где стояли. Сонные, мы падали на палубу, на крышки люков, всюду. Весь корабль спал. Бодрствовали только двое: сигнальщик и рулевой. Меня разбудил удар ботинка в бок.

— Проснись, ты не мертвый.

Одуревший от сна, я уставился на боцмана.

— Первый зовет тебя, Прин.

Пошатываясь, я неуверенно отправился на корму. Первый сидел в своей каюте и читал.

— Ты умеешь готовить, Прин? — спросил он.

Я сразу понял, чего он хочет.

— Немного. — Я колебался. — Совсем немного.

— Ну, думаю, для камбуза сойдет, пока Тейсон не поправится.

Я поморщился. Тот, кто хочет быть моряком, не находит ничего приятного в работе кока.

— Ты будешь получать зарплату матроса, — искушал первый, — и Зиппель будет твоим помощником.

Итак, мы оба направились на камбуз. Я со смутными чувствами, а Зиппель с большой радостью.

— Слушай, — сказал он, — мы же сможем есть, пока пена не пойдет. Что мы и делали. Но мы не скупились и для других. У нас была цель: сделать лучшую еду, какая когда-либо была на «Гамбурге». Мы приступили к новым обязанностям в пятницу. С незапамятных времен это день соленого мяса на кораблях. Балкенхол и Тейсон бросали мясо в горячую воду. Мы знали, как справляются с ним наши зубы и желудки. Мы пропустили мясо и черствый хлеб через мясорубку и сделали котлеты. После еды мы торжественно прошествовали через носовой кубрик и «еврейский храм», собирая похвалы.

— Со времени моей последней котлеты в миссии, — сказал Крамер, похлопывая себя по животу, — я не ел так вкусно.

Суббота — день сушеной рыбы на парусниках, но мы испекли рыбный пирог, и наша популярность стала даже смущать нас. В воскресенье было мясо с красной капустой и пудинг. Мясо и хлеб для пудинга были, но капусту мы не могли найти. Я послал Зиппеля на корму, где в своей койке лежал стонущий Тейсон. Зиппель вернулся:

— Красной капусты нет, есть белая!

Я пожевал черенок трубки. Это стало бы нашим первым поражением. Белая капуста не годилась для воскресенья.

— Проклятье, — печально заметил Зиппель. — Они побьют нас.

Иллюзий насчет человеческой благодарности у него не было.

— Может, взять малиновый джем, — предложил он.

Я покачал головой: — Нет, этого недостаточно. Но... подожди-ка минутку. Беги к боцману и попроси немного сурика. Если он спросит зачем, скажи, что хочешь покрасить камбуз.

Лицо Зиппеля прояснилось, и, посвистывая, он быстро скрылся. Когда он вернулся, мы сначала проверили в старой жестянке цвет. Никакая красная капуста не могла быть краснее. Вкус улучшился. За обедом дежурные три раза возвращались за капустой. Мы не участвовали в общей еде, а ели из наших запасов то, что диктовала наша фантазия. Спаржа, какао, пудинг... Был чудесный день, ясный и спокойный, и уж точно не было никаких причин, чтобы кому-то вздумалось заболеть морской болезнью. Но через четыре часа после обеда матрос первого класса Шлегельспергер вышел на подветренную сторону, перегнулся через поручни и выпустил обед, как пассажир при ветре в шесть баллов. Через полчаса каждое место в гальюнах было занято, а нетерпеливые люди с расстегнутыми поясами стучали кулаками по деревянным дверям. На мостике Старый Козел прохаживался взад и вперед с позеленевшим лицом. Время от времени он скрывался в своей маленькой каюте, где для его единоличного пользования находился специальный сосуд с позолоченными краями. Еще полчаса, и все, качаясь из стороны в сторону под бушпритом, удобряли луга сорняков на дне моря.

— Медвежья болезнь, — посмеиваясь, сказал Зиппепь. Смех застрял в горле: дверь открылась и появился Старый Козел.

— Вы кажетесь очень счастливыми на камбузе, — сурово сказал он. Я был уверен, что он заметил и какао, и спаржу на столе, но промолчал. Он в два шага подскочил к плите, наклонился над кастрюлями и понюхал. Затем сунул длинный палец в кастрюлю с красной капустой, мигом повернулся и ткнул красный палец Зиппелю под нос.

— Что это? — прошипел он.

— Сурик, — ответил Зиппель, будто сурик был самой подходящей приправой для красной капусты.

Старик ничего не сказал. Он трясся от ярости, как кипящий чайник. Я уверен, что ему следовало вспомнить заповедь о любви к ближнему, потому что ничто иное не могло спасти нас.

— Это последняя соломинка, — сказал он наконец. — Марш обратно в кубрик, и явитесь утром на вахту. В четыре часа.

Эта собачья вахта — самое плохое, что испытывает моряк. Мы поползли прочь. Он позвал нас обратно.

— Думаю, лучше ничего никому не говорить об этой чепухе, понятно? — приказал он и прошествовал на корму.

Старый Козел был умным человеком. Через три дня с помощью опиума, касторки и молчания все пришло в норму. 19 октября утром мы прибыли в Фалмаут. Был солнечный, ветреный осенний день. Мы встали на якорь на внешнем рейде, потому что для захода внутрь требовалось заплатить пошлину. Старый Козел отправился на берег один. Он вернулся к вечеру. Оказалось, что утром мы пойдем в Корк. На борту царило уныние. Неделями мы были в море, весь день стояли на якоре, видя берег, но никому не разрешили попасть на него. Ночью на ветру скрипел рангоут, а утром старый парусный мастер с каплей, постоянно свисающей с носа, сказал всем, кто хотел послушать, что корабельное привидение гневается из-за скупости Старого Козла. Скоро мы узнали, что судьба припасла для нас. До полудня мы прошли добрую часть пути, делая около десяти узлов по ветру. Ветер медленно менялся на юго-западный. На юге собирались серые бледные облака и скрыли солнце. Все стало серым. Ветер повернул на юг. Волнение возрастало, и волны, покрытые пеной, дрожали со сдержанной силой. Около четырех часов я освободился. Новая вахта появилась в плащах и сапогах. Мы отдыхали в кубриках, в тепле коек. Корабль трещал и дрожал при яростных шквалах. Мы не могли спать. Я услышал пронзительный свисток третьего помощника и хриплую команду Стовера:

— Готовьте бом-брамсель. Спускай.

Затем послышался топот ног на палубе, скрип блоков и грохот цепей. Парусный мастер был с нами.

— Это на него похоже, — с горечью говорил он. — С капитаном Хилдендорфом этого бы не случилось. Видели бы вы, как он проходил мыс Горн в шторм. Он не спустил ни одного паруса.

Никто не ответил. Мы лежали в койках напряженные и ждали команды «Все наверх».

— Глупая судьба, — сказал парусный мастер и вышел. Порыв ветра захлопнул за ним дверь.

Опять пронзительный свисток.

— Приготовиться опустить верхние брамсели.

Снова лязганье цепей, скрип блоков и хлопанье провисших парусов на ветру. Послышался треск, как удары кнута, потом словно выстрел пушки. Я высунул голову и увидел свинцовое небо. Палуба была покрыта пеной, а высоко надо мной развевались обрывки верхнего брамселя. Убирали брамсель бизани.

— Когда дойдут до грот-мачты, Старый Козел вызовет нас, — сказал Крамер.

В следующий момент мы услышали хорошо знакомые шаги и масленый голос произнес:

— Думаю, пора поднять свободных от вахты.

Мы, злые, выскочили из коек даже раньше, чем Стовер приказал:

— Все наверх.

Снаружи были натянуты страховочные тросы, лодки прочно закреплены. Старый Козел в своей белой фуражке стоял на мостике — узкий силуэт на фоне темного неба.

— Ну, начинается, — прошептал мне Крамер. — Приготовиться, взять гитов и бык-гордень!

Мы побежали по своим местам. И началось!..

— Тяни, еще тяни! — выпевал боцман, и мы бросались на бык-гордень со всей силы, пока руки не начинали гореть, а тело не взмокало от пота. Грот сражался с нами, как дикий зверь в западне. Он трещал и скрипел, и понадобилось целых полчаса, чтобы закрепить его.

Боцман повернулся к Витачеку:

— Макс, надо снова закрепить верхний брамсель. Возьми с собой пару ребят. — Его голос был слышен даже сквозь шторм.

Витачек кивнул: - О'кей. Прин и Стаабс, пошли. — Он прыгнул на ванты. Мы последовали за ним. Наверху шторм казался е щ е сильнее. Мачта дрожала под его ударами. Ванты раскачивались, плащи шуршали, как сухие листья. Наконец, мы добрались до паруса и медленно поползли к ноку. Корабль накренился на правый борт. Мы висели прямо над морем на высоте девяносто футов, яркая пена волн мерцала под нами. Было почти невозможно управлять парусом. Ветер вырывал его снова и снова, мокрая парусина хлестала по ногам. Похоже на то, будто держишь гуся за шею, когда он бьет тебя крыльями. Раздался визг. Стаабс повис на ноке, ноги беспомощно болтались в воздухе. Парус сбросил его с веревочной лестницы. Витачек боком подобрался к нему, схватил за шиворот и поднял обратно. Стаабса послали на салинг, а мы с Витачеком управлялись с парусом вдвоем. К семи часам стало темно. Казалось, шторм ждал ночи. С каждой волной мы черпали на борт огромное количество воды, она текла по палубе, смывая все, что не было крепко привязано. Вахта всю ночь простояла на мостике, потому что на палубе нельзя было удержаться. Об отдыхе и мысли не возникало. Старый Козел снова и снова гонял нас на ванты. Дважды за ночь мы меняли курс с правого борта на левый, а это значит — поднять паруса и снова опустить... На следующее утро мы оказались на восемь миль дальше от Корка, чем накануне вечером. Это не было ошибкой Старого Козла. Он сделал все, что может сделать моряк при таких обстоятельствах. Шторм оказался хозяином положения. Весь день мы лавировали между Хук-Пойнт и Сапел-Хед, но не могли продвинуться вперед. Мы промокли до костей и висели на страховочных тросах, как пауки, охваченные осенним морозом. В десять часов вечера Старый Козел созвал офицеров на совещание. Они решили искать убежище в Дублине. Мы установили фоковые паруса, плыли всю ночь и утром оказались недалеко от Дублина. Он скрывался в тумане. Низко висящие облака, казалось, подметали море хвостами дождя. Шторм продолжался. К одиннадцати часам мы увидели длинный ряд мачт, обозначавший дорогу в гавани, как аллея тополей туманным утром. Мы искали плавучий маяк и бакены, но в тумане ничего не могли различить.

Внезапно сигнальщик закричал: — Бакен по левому борту.

С мостика вахтенный офицер скомандовал:

— Лево на борт. Я стоял в средней части корабля с веревкой в руках.

Старый Козел прыгнул на палубу и закричал:

— Отдать якорь! Мы тонем.

В тот же момент раздался глухой звук, корабль вздрогнул.

Старик закричал: — Все на корму, надеть спасательные пояса!

Опять этот глухой звук. Мы прочно сели на мель. Буруны волн перекатывались через нас, паруса шлепали друг о друга, фок-мачта качалась, будто собираясь обрушиться. — Рубить верхние фалы! — закричал Старый Козел. Казалось, мы карабкаемся на дерево, которое рубят. Крамер выругался и медленно полез на ванты. Мы увидели, как он повис на салинге и вытащил нож. Паруса обрушились на палубу. Снова зловещий звук снизу. Потом еще и еще... Долгий перекатывающийся грохот... Корабль освободился. Его боком несло к берегу.

Хриплый крик: — Он управляем!

— К фок-брасам! Приготовиться отдать якорь! — закричал Старик.

«Гамбург» медленно повернулся и начал движение. Корабль был спасен. Старый Козел перевел дыхание. Это все услышали, потому что он еще держал мегафон у рта. Он дышал, как паровоз, выпускающий пар.

На палубе появился плотник.

— Впереди три фута воды, в середине три с половиной, на корме три с половиной, — отрапортовал он резким голосом.

— Поднимается? — спросил Старый Козел.

— Кажется, устойчиво.

— Хорошо! Проверь через десять минут.

Мы медленно двигались к темной полосе берега в серой пелене дождя.

— Якоря готовы? — прокричал Старый Козел.

Первый помощник просигналил: — Все чисто.

Корабль неуклюже поворачивался к ветру.

— Взять паруса на гитовы, отдать якорь, — последовала команда с мостика.

Паруса бились с громким шлепающим звуком. Якорная цепь загремела.

— Носовой якорь отдан!

Следующая команда:

— Отдать якорь с правого борта.

Лязг цепей внезапно уменьшился, и в тишине мы услышали три коротких металлических удара, как будто по железной обшивке корабля били стальным молотом. Мы стояли застыв, не понимая, что случилось. Только парусный мастер сказал:

— Привидение стучит.

Дверь распахнулась. Чипе качнулся вперед, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул на палубу. За ним вбежал Франц Болер с криком:

— Цепь правого борта лопнула.

Мы столпились вокруг Чииса. Кто-то встал на колени и пытался поднять его голову. Я протер его лоб. Его волосы поседели.

— Цепь лопнула, ее звенья врезались в борт, — задыхаясь, говорил Болер. — Три звена прошли рядом с головой Чипса... Все три застряли в борту. Смотрите! Он же совсем седой! — Приготовить ракеты! Сигнал бедствия! — приказал с мостика капитан.

Нас охватила паника. Сигнал бедствия! Это конец. «Гамбург» снова повернулся боком к шторму и дрейфовал к берегу. Не было никакой возможности управлять им. Он двигался беспомощно по воле волн и ветра, как кусок дерева. По всему кораблю раздался треск, потом снова. Мы тонули во второй раз. Был вывешен сигнал бедствия, ракеты вспыхивали высоко над оборванными парусами.

С мостика новый приказ:

— Подготовить лодки, команде взять документы.

Мы побежали в кубрики. Остановившись, Йонас схватил меня за руку и показал на люк.

— Крысы, — прошептал он.

Волной разбило крышку люка, и оттуда катились огромные жирные создания с острыми мордами и длинными хвостами. Настоящий адский выводок.

— Посмотри на этих чертовых крыс, — повторил Йонас.

Это был сигнал. Болер, Йонас и Флейдерер налетели на животных с криками ярости и погнали их по палубе пинками и прутьями. Сдерживаемая ярость последних дней и ночей нашла выход в бешеной бессмысленной погоне. Мы гоняли крыс как одержимые. Темнело. С приливом волны все больше разбивали корабль. Флейдерер ударил крысу деревяшкой, схватил ее за хвост и поднял. Она не умерла и визжала почти человеческим голосом. Продолжая визжать и царапаться, она пыталась освободиться, пока он не выкинул ее за борт.

— Сколько воды в корабле? — закричал капитан.

Через некоторое время ему ответили:

— Впереди четыре фута, в середине четыре с половиной.

Вскоре после пяти часов подошел спасательный катер и взял нас на борт. Старый Козел сел на нос. Лицо его было бледным, как воск, губы сжаты, он смотрел на обломки «Гамбурга», держа корабельный хронометр между колен. Была ночь, когда мы добрались до Дублина. Нас провезли по темным улицам и разместили в общежитии Армии спасения. Ликера не было, только чай и сандвичи. Люди из Армии спасения запели гимн, нам предложили присоединиться. Слов мы не знали, но мелодия была похожа на наши песни. И мы запели со сжатыми руками:

Видел ли ты наш старый корабль? Хо-хо-хо...

К утру шторм утих, и мы отправились на «Гамбург». Палубные надстройки были смыты, в кубриках на фут воды. Корабль был в ужасном состоянии. День и ночь мы работали у насосов. Пшеница начала пахнуть, нам пришлось вытаскивать мешки на палубу и выбрасывать за борт. Тридцать четыре тысячи мешков, достаточно, чтобы в течение года кормить целый полк. Мы стояли у Дублина шесть недель. В городе мы были очень популярны за нашу набожность, поскольку парни из Армии спасения расхваливали наше пылкое пение в ночь крушения. Кроме того, мы были немцы, а враг Англии — друг Ирландии. Обычно в кино аплодировали, когда на экране появлялись немецкие войска, англичан же приветствовали мяуканьем и свистом. Так было в 1925 году.

Судьба «Гамбурга» была решена через шесть недель: общее крушение. Старый Козел улетел в Гамбург докладывать хозяевам. Нас собрали на «Лютцов» и привезли в Бремерхавен как пассажиров третьего класса — моряки без корабля. Там мы разделились. Вместе остались только Гарри Стовер, Витачек и я. Мы решили завербоваться в морской конторе в Гамбурге. Туда мы прибыли в неудачный день декабря, перед Рождеством. В конторе на Адмирал-штрассе горел свет. Маленький лысый человек за столом посмотрел на нас, когда мы вошли, и продолжал писать. Сидящий в глубине комнаты человек в черном встал со стула и подошел к нам. Это был Старый Козел.

— Думаю, мы должны обменяться рукопожатиями, — сказал он, протягивая свою костлявую руку.

Мы поклонились и пожали ее. Затем нам выдали наши документы.

Выйдя, Витачек сказал:

— Он опять дешево отделался.

Я предпочитаю грог. Мы пошли в контору получить деньги. Сначала заплатили Стоверу, потом Витачеку. Подошла моя очередь.

— Вы должны нам пять марок, — сказал клерк.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что вы должны нам пять марок, — любезно повторил клерк.

Бодрый молодой человек хотел побыстрее отделаться от нас.

— Но как это возможно?

— Пожалуйста, читайте сами. — И он протянул мне бумагу.

Это был счет юнги Гюнтера Прина, написанный самим Старым Козлом. Начинался он с пары сапог за сорок пять марок, затем шел длинный список сигарет, ниток, иголок и прочих странных вещей, которые я стянул на борту. Я уставился на бумагу.

— Чудные цены, — сказал я.

— С этими деньгами можешь купить корабль, — засмеялся Витачек.

Но мне было не до смеха. Я полгода работал, мерз, голодал, был несчастлив, натер волдыри на руках — и все за это!

— А как я доберусь до дому? — спросил я, дрожа от ярости.

— Компания приготовила вам аванс — стоимость проезда в четвертом классе, — милостиво пояснил клерк.

— Вы, чертовы... — начал я.

Стовер положил на мое плечо свою широкую лапу:

— Заткнись, мой мальчик. Бери свои деньги, и пойдем. От этих подонков больше ничего не получишь.

Я вздохнул, и мы ушли.

— Не беспокойся, Прин, — сказал Витачек на лестнице, — мы что-нибудь сообразим, можешь пойти с нами.

— Я заплачу за тебя, — сказал Стовер, поигрывая деньгами в кармане.

— И я, — добавил Витачек. Моряк с деньгами в кармане — это лорд!

Стовер свистнул такси, и мы отправились к Поли, женщине, которую хотел видеть Витачек. Девушки показались ему слишком вялыми, поэтому мы поехали в Таттерсол. Расстояние — всего несколько шагов, но Гарри Стовер настоял, чтобы швейцар, обшитый золотым галуном, вызвал ему такси. Он отказывался делать хоть один шаг пешком, пока в кармане есть деньги. Ничего особенного не оказалось и в Таттерсоле, поскольку было время отпусков, поэтому мы поехали в Тритчер, потом в Алказар, выпивая в каждом месте.

— Прохладно, — сказал Стовер, передразнивая голос Старого Козла.

Закончили мы на черном диване в доме Термины Хансен. Витачек сидел справа, Стовер слева, я посередине. Мы пили, пока слезы не полились из глаз. Гарри Стовер промямлил:

— Еще одно плавание, Прин, и у меня будут деньги, чтобы купить «Звезду Давида», знаешь, недалеко от гавани. Это золотая жила. Там всегда будет шумно, и ты, когда придешь, получишь столько пива и столько грога, сколько выпьешь. Давай выпьем за это. Эй, мисс!

Сонная девушка за стойкой, поколебавшись, принесла три грога с водой, потому что ром был только у Термины Хансен. Мы пили без перерыва. После шестого стакана Стовер засвистел в свой боцманский свисток, чем всех удивил. Он заплатил по счету, и мы ушли, так как мой поезд уходил в четыре утра. Такси привезло нас на вокзал. Качаясь, мы шли рука об руку по платформе. Поезд уже подали. Он был ярко освещен. Мы поклялись, что никогда не покинем друг друга. Человек в красной фуражке подал сигнал, и мне удалось заскочить в вагон, когда поезд уже трогался. Стовер и Витачек стояли обнявшись на платформе и пели:

Плывем домой, плывем домой,
Плывем домой по всем морям...

Я поднял якорь на пути к дому.

Вперед
Содержание
Назад


Главное за неделю