Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,64% (49)
Жилищная субсидия
    18,18% (14)
Военная ипотека
    18,18% (14)

Поиск на сайте

Часть 9-11

9

И все-таки не стоит воображать, что дни Ямамото в Лондоне были целиком отягощены заботами и формальностями. На конференции — в сущности, это предварительные переговоры — царила атмосфера непринужденная и, несмотря на относительно негибкую позицию американской стороны и отдельные столкновения мнений, временно прерывавшие ход переговоров, в общем, спокойная и дружеская. Ямамото удалось насладиться своим пребыванием в Лондоне; он с готовностью посещал коктейли и ужины, устраиваемые представителями других стран, делал покупки в Лондоне (купил себе высококлассную трость змеиного дерева) и играл в бридж с американским и британским начальниками штабов и морских операций (между прочим, обыграл адмирала Чатфилда на двадцать фунтов).

Однажды в субботу, в ноябре, его пригласили в официальную резиденцию премьер-министра в Чекере на обед, который давал Рамсей Макдоналд, и возник вопрос, что следует надеть я п о н с к и м гостям. Мацудайра собирался прибыть в утренней одежде, но морской атташе Ока возразил, что они будут глупо выглядеть в такой одежде на субботней встрече, посему они в конце концов остановились на черных пиджаках и полосатых брюках. Когда они приехали в Чекере после дороги длиной 38 миль по прекрасной осенней местности, их встретил Рамсей Макдоналд — в широких спортивных брюках гольф.

Дочь Макдоналда, вдовца, Мэри действовала на правах хозяйки. Сам премьер-министр, намного старше Ямамото, вел себя весьма сердечно; как говорит Эномото, оба почти признали сходство своих характеров.

Их также пригласил к себе домой Дэвид Ллойд Джордж. Бывший премьер — первый британский премьер-министр, скромного происхождения, известный некоторой грубостью речи и манер, — имел к тому времени очень плохое зрение. Сожалея, что не может видеть лицо Ямамото, он спросил, можно ли до него дотронуться; Ямамото пришлось стоять неподвижно, пока Ллойд Джордж касался черт его лица волосатой рукой, похожей скорее на лапу медведя.

Как-то в Лондоне, когда закончились дневные переговоры (или официальный ужин), Ямамото с коллегами заехали в свой офис в японском посольстве на Портлендсквер, чтобы обсудить между собой дела, а потом вернулись в свой отель на Гровенор-сквер. К тому времени они уже устали, но Ямамото заставил Эномото, Мицунобу и Мизоту сесть за покер или бридж до трех часов утра, — как обычно, когда у него шла игра. Мицунобу, он всегда проигрывал, попробовал отделаться пораньше и положил на стол банкнот в один фунт, объявив:

— Когда я его проиграю — иду спать!

Каждый день приносил кучу писем из Японии. Ямамото отвечал на все, даже на письма учеников начальной школы, которые спрашивали, «все ли он делает для своей страны». А вечера заняты игрой, так что для писания ответов на письма и для работы над документами у него оставались только утренние часы. Некоторые удивлялись, как это Ямамото ухитрялся писать так много писем. Существует теория, что писание писем позволяло ему, холостяку до и во время войны, ослабить чувство одиночества. Другие утверждают, что письма служили ни больше ни меньше как средством завоевания популярности.

В любом случае факт, что он всегда отвечал, даже на письма детей.

Если Мизоте и Эномото случалось при чтении газет за утренним кофе наткнуться на что-то интересное, они несли эти материалы в кабинет Ямамото. Сами они еще не успели снять ночные пижамы, но Ямамото, уже в темном костюме, сидит за своим письменным столом и готовится к дневным переговорам или пишет свои извечные письма. Часто они удивлялись, когда вообще он находит время поспать. Сам Ямамото заявлял, что, как военный человек, он может, если надо, обходиться без пищи и отдыха; и действительно мог оставаться несколько дней на ногах, имея на сон лишь четыре часа.

Однажды утром, в декабре, Ямамото проявил немалую тревогу, когда Эномото случайно заметил, что ему приснился сон про Хори Тейкичи, — принял это за дурной знак. Странно, кажется: такая рационально мыслящая личность, как Ямамото, столь суеверен, придает значение снам. Но ведь известно, что есть люди (особенно это относится к тем, кто, как Ямамото, любит азартные игры), которые обладают способностью чувствовать — в состоянии бодрствования или сна, — что происходит с близкими им. Так или иначе, Хори оставался в мыслях Ямамото с тех пор, как они покинули Токио; если уж упоминания Эномото о своем сне оказалось достаточно, чтобы так его встревожить, поневоле подумаешь: ему пришло четкое предупреждение — что-то случится с его другом. Хори, однокашник Ямамото по Морской академии, был одним из самых доверенных и любимых товарищей. Среди бесчисленных писем Ямамото, что еще сохранились, те, где истинно обнажается его душа, адресованы либо Хори, немногим другим близким друзьям, либо одной-двум близким женщинам. По свидетельству Эномото, «только Хори удалось так преуспеть в обуздании и облагораживании зарвавшегося «деревенского самурая » из Нагаоки».

В 1933 году Хори стал вице-адмиралом — на год раньше Ямамото; разделял его взгляды и «ястребами» рассматривался даже с большим презрением. Примерно в то же время члены «флотской» фракции с адмиралом Като Кандзи во главе провели ряд совещаний (в ресторане в Акасаке), где замыслили опрокинуть раз и навсегда всех сторонников сохранения договора. Некоторые из участников этих встреч, как видно, готовились прибегнуть к весьма решительным мерам.

В январе 1933 года Осуми Минео, по словам Цунода Дзуна, «приспособленец Осуми», стал морским министром и из уважения к фракции, возглавляемой Като Кандзи, Суецугу Нобумасой и Такахаси Санкичи, потворствовал падению ряда офицеров фракции соперников, созданной Като Томосабуро. В их число входили Яманаси Кацуносин, а также Танигучи Наоми, Сакондзи Сейзо и Терасима Такеси. Наконец, Хори Тейкичи 10 декабря 1934 года вдруг снят со своего поста, а 15 декабря уволен в отставку.

Перед отъездом из Токио Ямамото замолвил слово за Хори перед министром и принцем Фусими, начальником морского генерального штаба. Ответ принца — он никогда не вмешивается в назначения; тем не менее в конце концов он как раз это и сделал, поддавшись уговорам «ястребов» в морском генеральном штабе поверить сплетням про Хори, и санкционировал его отставку. (Клеветники утверждали, что Хори виновен в трусости, как командир японской флотилии во время «шанхайского индицента». Никаких иных деталей не дано. Однако факт, что при обстреле береговых батарей на побережье Центрального Китая в поддержку сухопутных сил Хори задержался с открытием огня; имелись сведения, что поблизости от батарей находится несколько гражданских лиц. Позднее, во время корейской войны, когда я п о н ский Красный Крест начал кампанию поставок крови для сил Объединенных Наций, именно Хори задал вопрос, почему Красный Крест должен снабжать кровью только войска Объединенных Наций, а северокорейских и китайских солдат — нет; такая дискриминация, заявил он, противоречит духу Красного Креста. Подобные эпизоды проясняют суть прежних обвинений в его адрес.)

Когда Ямамото в Лондоне понял из сообщения Йоси-Ды Зенго, главы бюро по морским делам, что сон Эномото о Хори и впрямь означал плохое предзнаменование, он немедленно написал Хори письмо, в котором осуждал его отставку и «дело Сакано» как свидетельство возрастающей на флоте тенденции к пассивности и уступчивости в отношении требований армии.

«Дело Сакано» относится к событию, происшедшему в июне того же года: адмирала Сакано Цунейоси, руководителя департамента пропаганды бюро по морским делам (впоследствии отдел информации), навлекшего на себя гнев морского министра, сместили с поста. Сакано, одногодок Ямамото, окончил Морскую академию на год позже Ямамото и Хори, чьи взгляды разделял. (Ныне живет и здравствует, в летах весьма преклонных.) «До «маньчжурского инцидента», — говорит он, — флот четко отличался от армии, но в конце концов стал тем же самым». На вопрос относительно договора о разоружении отвечает: «Все эти споры велись просто потому, что Японии не разрешалось иметь несколько дополнительных процентов тоннажа — как будто это означало ее поражение. Те, кто в этих спорах участвовал, озабоченные идеей войны, не отдавали себе отчета в том, каковы национальные ресурсы в целом. Лично я уверен — их действия неверны».

Само событие произошло 1 июня, в день, когда армеец Угаки Казусиге, все еще генерал-губернатор Кореи, прибыл в Токио по случаю кампании выдвижения его на пост премьер-министра. Известная в армии фигура, он проявлял активность за кулисами политики и имел врагов как в армии, так и среди «ястребов» на флоте; адмирал Като Кандзи особенно его не любил.

В ответ на вопрос репортеров морского министерства Кокучаи о его взглядах на эту проблему Сакано сделал заявление, в котором утверждалось, что флот — «чистый лист» (то есть не отягощен предрассудками) в этом вопросе. Кокучаи как бы представлял в миниатюре флот, расколотый на «флотскую» и «договорную» фракции; волею судьбы в тот день работал репортер, разделявший взгляды «флотской» фракции, и потому написанная им статья трактовала высказывания Сакано так, что выходило, будто флот поддерживает Угаки.

Морской министр Осуми Минео навестил серьезно в то время больного адмирала флота Того, героя Русс к о - я п о н с к о й войны, у него дома. Прочитав статью, Осуми впал в бешенство и, пригласив к себе начальника бюро персонала, приказал ему подготовить документы для увольнения Сакано в отставку. В тот вечер Сакано посетил частную резиденцию Осуми, намереваясь объяснить ему ситуацию, но все, что он сумел выжать из министра, — нельзя говорить вещей, порочащих адмирала Като, военного советника.

Сакано, член «договорной» фракции и земляк Угаки, воздержался от прямой его защиты, и его первоначальное заявление — а оно всего лишь отрицало возможность каких-либо страстей на флоте против Угаки — в конце концов восприняли как нарушающее принцип невмешательства офицеров флота в политику; поэтому его сняли с поста и сделали предупреждение. К Сакано прибыл посланец с распоряжением от начальства не появляться на публике как можно дольше и с обещанием «в скором времени исправить положение». Когда Сакано рассказал Хори об этом обещании, тот расценил его как чушь. Вполне уверенный, что его переведут на другую должность, Сакано вместо назначения на какую-нибудь малую морскую базу вдруг оказался в списке отставников, а вместе с ним и Хори.

Так в общем выглядело «дело Сакано», которое сильно опечалило и встревожило Ямамото, особенно когда та же участь постигла Хори, одного из его ближайших друзей. Ямамото оценил эти увольнения как «совершенную глупость» и потребовал объяснения: «Что более важно для флота — эскадра крейсеров или такой человек, как Хори Тейкичи?» Заявил также, что потерял всю энергию и энтузиазм в работе, — он и в самом деле казался таким подавленным, что это вызывало тревогу.

Как только Ямамото узнал о происшедшем, он догадался, что стояло за этими событиями, и его отвращение к сторонникам «флотской» фракции, уволившим Хори, оставалось с ним до конца жизни. Нагумо Чуичи (позже главнокомандующий сил, атаковавших Гавайи) был заодно с теми, кто увольнял Хори; в заявлении, протестующем против Лондонского морского договора, имя Нагумо появилось рядом с именем Суецугу Нобумасы. Таковы факты, и их следует помнить, ибо они проливают свет на Дальнейшие события.

И все же возникает вопрос: в долговременной перспективе вся эта борьба во флоте не есть ли лишь результат разногласий во взглядах на стратегию и на договор об ограничениях? Один ныне здравствующий вице-адмирал говорит нечто небезынтересное на этот счет:

«Это только моя собственная мысль, но мне кажется, что вопросы должности, гордости и военных пенсий играют какую-то роль в создании атмосферы, которая сейчас превалирует. Адмирал обычно живет комфортно — может себе позволить держать две-три служанки и иметь в своем распоряжении служебную машину министерства; но как только он уволен в отставку — всему этому приходит конец. Флотский адмирал сохраняет за собой звание на всю жизнь, однако адмиралы, как правило, уходят в отставку, насколько я помню, в 65 лет, каждый независимо от работоспособности обязан оставить службу по достижении этого возраста. Если этот человек — личность сильная и все еще любит земные блага, а у него отставка на носу, он непременно начинает противиться неизбежному. В отличие от лидеров бизнеса лишь у немногих адмиралов есть какие-то сбережения; естественно поэтому, что они, как все живые существа, стремятся сохранить за собой работу как можно дольше. Для этого надо иметь нескольких протеже, которых можно по-разному использовать, оказать на них давление, и, конечно, свалить своих соперников. В армии в самом деле происходило нечто близкое к этому: офицеры среднего звена оказывали влияние на своих вышестоящих начальников. По этой причине я иногда настоятельно утверждал, что правительству следует пересмотреть положение с пенсиями для военных; но мне неизменно отвечали: в такой бедной стране, как Япония, это неосуществимо».

10

В Лондоне переговоры шли в течение всего ноября и декабря. Британцы проявляли желание избежать тупика и найти путь к компромиссу. Предложили даже, если невозможно договориться о количественных ограничениях, подписать соглашение, касающееся по крайней мере качественных: например, ограничить тоннаж отдельных кораблей и калибр их пушек — это средство замедлить гонку вооружений. Тем не менее американская делегация настаивала, что Лондонский морской договор следует изменить, а Вашингтонский морской договор — в принципе сохранить. С наступлением декабря американцы стали пользоваться Рождеством как предлогом для возвращения на короткое время домой. Ямамото говорил, что, даже если переговоры будут приостановлены, лучше зафиксировать дату повторного созыва конференции, и предлагал продлить перерыв до марта следующего года; сам он на это время намеревался вернуться в Японию. Но американцы ответили неопределенно: мол, не имеет смысла устанавливать дату ради даты; 20 декабря посол Дэвис, начальник морских операций и остальная часть делегации покинули Лондон и направились домой.

В последующий период предстояло продолжить неофициальные переговоры между Японией и Британией; на каком-то этапе договорились: возможно некое решение — включить японские предложения в британский компромиссный план, а Британия пусть уговорит Америку согласиться с результатом.

Как Ямамото и обещал на прощальном ужине в Токио, он редко обращался за свежими инструкциями домой, но дважды в декабре — одиннадцатого и двадцать пятого — обстоятельства потребовали от него послать запрос в Токио, чтобы узнать мнение правительства. Однако за это время в домашней атмосфере произошли неуловимые перемены. Хотя кажется, что власти предержащие на флоте сохраняли трезвость рассудка, но молодые офицеры — «ястребы» и отставники — создали особый климат, шумно, заявляя: оставить все на откуп Ямамото -г- он соблазнится давать обещания от имени Японии, и страна на очередной конференции в будущем году окажется связанной по рукам и ногам. Это мнение отражено в ответах из Токио на запросы Ямамото, ожидавшего дальнейших инструкций; от этих ответов определенно веяло холодом, и в них подразумевалось: раз уж в переговорах наступил перерыв, ему не следует брать на себя слишком много.

Тем не менее Ямамото не прекращал своих усилий до Нового года. Британская сторона тоже, по всей видимости, не желала сдаваться.На главной конференции,в 1935 году, место Ямамото в Лондоне должно было перейти к Нагано Осами, человеку, как считали в его окружении, совершенно иного типа. Но к этому времени и Англия, и Америка уже оставили надежды на успех конференции. Теперь она расценивалась как формальность, неболее, и стало ясно, что решающим периодом для разоружения на море — определившим, будет мир жить с договором или ринется в неограниченную гонку, строить военные корабли, — оказались те три месяца (начиная с октября 1934 года), в течение которых Ямамото проявил такую настойчивость.

В середине января 1935 года, через день после того,как было принято решение прервать даже неофициальные переговоры с Британией, начальник штаба флота Чатфилд позвонил Мизоте частным образом и попросил устроить еще одну встречу с Ямамото. Однако настаивал, чтобы это происходило в обстановке строгой секретности и даже сам Мизота не присутствовал. Рано утром наследующий день Мизота — до сих пор он ниразу не оставлял Ямамото одного — выехал в автомашине главы делегации, одетый в широкие спортивные брюки для игры в гольф (нехватка двух пальцев на руке не позволяла Ямамото надежно держать клюшку, и он никогда не играл в гольф). В вестибюле отеля дежурили репортеры, и немало; увидев, что переводчик Ямамото удалился на машине, они разошлись, уверенные — ничего существенного сегодня уже не произойдет.

Несколько позднее Ямамото вызвал такси и тоже уехал на неофициальную встречу с Чатфилдом. Неосталось сведений, о чем беседовали эти двое. Наверняка, однако, никакого соглашения они не достигли. Ямамото и сопровождающие его лица покинули 28 января «Гровенор-Хаус», отель, где провели три месяца; посол Мацудайра проводил их до вокзала Виктория; там они сели в поезд, начав первый этап путешествия в Японию через Сибирь.

В этой поездке в Европу Ямамото не останавливался ни в Париже, ни в своем любимом Монако. Но провел одну ночь в Берлине, очем его попросил японский посол в Берлине Мусанокодзи Кинтомо. Эта просьба, правда, и сходила не от самого посла, а (косвенным образом) от нацистских лидеров. После войны Мусанокодзи опубликовал свои воспоминания о Ямамото, не всегда точные в деталях, но крайне интересные; следующий эпизод взят из них.

Шел второй год захвата власти Гитлером, и Риббентроп— бывший виноторговец, ставший позднее германским министром иностранных дел, но в тот момент еще рядовой член НСДАП—уже пользовался большим влиянием внутри партии. Он тоже, но не так, как Чатфилд или Норман Дэвис, очень хотел знать, чем Ямамото занимался в Лондоне. Когда там проходили предварительные переговоры по разоружению, Риббентроп,посовещавшись с морским министром, задумал организовать остановку Ямамото в Берлине на его обратном пути для встречи с Гитлером. С этой целью он отправил секретаря в Лондон—выяснить,что происходит на переговорах, и в то же время напрямую переговорить с Ямамото и предложить ему посетить Берлин для предполагаемой беседы с Гитлером.

Ямамото не проявил особого энтузиазма в ответ на это предложение. Как и Йонаи Мицумаса, он, видимо, относился с глубоким подозрением к Германии, по крайней мере к той, что находилась под властью нацистов, — почти наверняка по этой причине Риббентроп так хотел завлечь его в Берлин. Помимо его прямого контакта,немцы обратились в японское посольство с просьбой организовать встречу. Несколько раз Мусанокодзи обсуждал этот вопрос с немцами; наконец, за день до отъезда Ямамото и его группы, позвонил в японско е посольство в Лондоне. Вначале говорил с Мацудайрой, затем пригласил к телефону Ямамото:

— Думаю, вам неплохо бы встретиться с Риббентропом и морским министром. Что касается Гитлера, знаю ваше к нему отношение и сам считаю, что встречаться вам — не лучшая идея, поэтому предлагаю просто нанести этим двоим визит вежливости.

Ямамото согласился с рекомендациями и на следующий день поездом через Голландию приехал на берлинский вокзал Фридрихштрассе. «Когда он приехал на вокзал,— пишет в последствии Мусанокодзи,— он улыбался, но не произнес ни слова. Я представил его Риббентропу, а потом морскому министру; ответы его, четкие, чеканные, производили на собеседников хорошее впечатление, но он не предпринимал абсолютно никаких усилий, чтобы добровольно задерживаться на затрагивавшихся темах разговора. В этом отношении он походил на Йонаи. Но у меня сложилось впечатление, что Ямамото значительно остроумнее». Несомненно, Ямамото настроился держать язык за зубами и не произнести ничего, что немцы бы могли воспринять как обещание. Как мы увидим позднее, несмотря на вежливые беседы между японскими и германскими моряками в этом случае, Ямамото, став заместителем министра, энергично противостоял Трехстороннему пакту между Японией, Германией и Италией.

В тот вечер в японском посольстве дали частный ужин в честь Ямамото и его группы. И опять Ямамото замкнут и молчалив. Но когда разговор каким-то образом перешел на бридж, покер и азартные игры, он вдруг преобразился и стал вовсю разглагольствовать.

После одной ночи, проведенной в Берлине, делегация пересекла Польшу и очутилась на территории России; в Москве сели на поезд, следовавший по Транссибирской магистрали.

Во время этой бесконечной поездки Ямамото проводил дни и ночи за покером и бриджем с партнерами Эномото, Мицунобу и Мизотой. В это очень холодное время года поезд подолгу стоял на каждой станции для осмотра подвижного состава и очистки льда, накопившегося на днище вагонов. В Новосибирске ожидал японский консул с большой порцией суши, приготовленного его женой. Когда поезд наконец прибыл, он вместе с женой поспешил в купе Ямамото, где обнаружил гостя в разгаре карточной игры с коллегами — повсюду вокруг разбросаны карты. Ямамото сердечно поблагодарил за посещение и насладился типично японским деликатесом, возникшим посреди сибирской зимы.

11

Как только пересекли границу с Маньчжурией, проходящий поезд стали встречать и выражать свои добрые чувства группы людей. 7 февраля Ямамото с коллегами отбыл Маньчжули в Харбин, проехав через Корею, а в полдень 12 февраля 1935 года вернулся после пятимесячного отсутствия в Токио — там шел легкий снег. Большая группа официальных лиц, включая морского министра Осуми и министра иностранных дел, приехала на Токийский вокзал, чтобы приветствовать его возвращение; однако Ямамото и Осуми, должно быть, говорили друг другу необходимые слова с неоднозначными чувствами. На платформе стояли и женщины из квартала Симбаси, и друзья, с которыми Ямамото учился в Гарварде, — идя мимо, он, пока никто не видел, показал им язык.

Начальник вокзала провел его через подземный путь к главному входу в вокзал, где Ямамото ожидала машина, чтобы отвезти во дворец, — там ему долженствовало оставить свое имя в книге посетителей. Но когда он увидел, что жители Токио выстроились вдоль дороги от вокзала, возле Маринучи и ворот Вадакура, он вышел из машины и направился пешком к входу во дворец. Это можно интерпретировать двояко: либо он отзывчивый человек, всегда готовый ответить на добрые чувства к нему; либо подлаживался под вкусы толпы. А возможно, и того и другого понемногу.

Два дня спустя, 14 февраля, он прибыл в морское министерство, чтобы представить Осуми официальный отчет в присутствии принца Фусими, начальника штаба флота. После обеда он зачитал подобный отчет на заседании военных советников. Его официальный рапорт императору датирован 19 февраля. Долгое время нельзя было найти ни оригинала, ни копии этого документа и считалось, что он уничтожен, случайно либо намеренно, во дворце или в морском министерстве сразу после окончания войны, в неразберихе; но в конце концов одна копия обнаружилась — в кипе документов в прежнем генеральном штабе сухопутных войск. Документ очень длинный; опуская целиком разделы, где идет речь о прогрессе в предварительных переговорах, процитирую заключительную часть:

«На предварительных переговорах представители всех заинтересованных сторон занимались откровенным и честным обменом мнениями в неизменно дружественной атмосфере, искренне стараясь определить какой-то базис для нового договора; не возникало и намека со стороны двух стран, работающих вместе, на то, чтобы оказать давление на третью страну или лишить ее голоса.

Британия в особенности — частично, может быть, из-за своей позиции спонсора переговоров — проявляла искреннюю готовность достигнуть соглашения о разоружении и употребляла неизменные усилия обеспечить в этом бесперебойный прогресс.

Таким образом, и Британия, и Америка слушали с величайшим интересом то, что мы имели им сказать, и мы имели возможность в полной мере изложить основы политики императорского правительства. Тем не менее различия в позициях трех стран пока не позволили достичь какого-либо соглашения.

Глубоко сожалею, что не удалось убедить Британию и Америку согласиться с взглядами императорского правительства, и убежден в необходимости дальнейших усилий в этом направлении.

В заключение своего отчета заверяю, что я — самый послушный слуга Вашего Императорского Величества.

И сороку».

Наиболее вероятно, сущность того, что хотел сказать Ямамото, содержится в этом последнем разделе. В прошлом морской офицер, ныне занятый изучением этого вопроса, придерживается мнения, что доклад императору заключал в себе значительно больше, чем это выглядело внешне. Твердое отрицание, что наличествует какой-либо сговор между Британией и США оказать давление на Японию или лишить ее голоса, представляло собой сильный протест (как он считал) против основных настроений дома в то время и против безответственных домыслов.

В результате своей пятимесячной поездки в Лондон Ямамото вдруг стал знаменит, но после возвращения домой отношение к нему лидеров морского флота явно недружественное. Морской министр Осуми, например, не сделал даже серьезной попытки выслушать то, что мог бы ему сообщить Ямамото.

Что касается инструкций, данных Ямамото при отплытии в Лондон, говорят, император заявил премьеринистру, что с учетом требований армии не должно быть альтернативы согласию с тем решением, которое она предусматривает. Однако он надеялся, что разрыв Вашингтонского морского договора будет произведен таким образом, чтобы не раздражать без нужды великие державы. Вероятно, в своем докладе императору Ямамото старался по крайней мере заставить Хирохито понять, что необходимо избежать ситуации без договора, что в этом направлении требуются терпеливые усилия и ошибочно позволить увлечь себя болтовней уволивших Хори больших чинов; намеренных любой ценой покончить с договором об ограничении вооружений.

Вперед
Оглавление
Назад


Главное за неделю