Помощь военным
Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США Военная ипотека условия Военная юридическая консультация
Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Публикация. Часть 23.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Публикация. Часть 23.



Радиометрист Перезвонов встал в позу опытного оратора; Никита не знал, что Перезвонов выступает на всех собраниях. Но другие знали. По кубрику прошелестел легкий смешок. А Перезвонов взывал:
— Товарищи! Я считаю, что доводы Супрунова абсолютно несостоятельны. Любовь не предусмотрена Корабельным уставом. А в Дисциплинарном уставе что-нибудь сказано о любви? Нет! Любовь — она противопоказана службе. Моряк, увязший в этом неподобающем чувстве, плохо служит. Случай с Супруновым нас заставляет насторожиться. Наша комсомольская организация мало, да, слишком мало уделяла внимания вопросам любви моряка и матросской дружбы. Да, и дружбы. Как дружить? Мы не знаем! И насчет любви нет ясного, четкого представления: как должен любить матрос, как должен любить старшина, какой должна быть любовь комсомольца... Мы должны обменяться опытом с комсомольскими коллективами других кораблей и сегодня же выработать решение, осуждающее...
— Что осуждающее? — перебил Перезвонова, к великому удовольствию Никиты, маленький Матвеичев.
— Любовь! — выкрикнул сбитый с толку радиометрист.
— Загнул! — пробасил Глоба.
Засмеялись.
Перезвонов, сам того не подозревая, увел собрание в сторону от Супрунова. Даже Глоба забыл про Супрунова, увлекшись ответом:
— Недавно вот тоже читали нам лекцию, в виде профилактики видно. Лектор, сухонький такой, глиста в очках, так прямо и говорил: «Чурайся женского пола, не доведет тебя женский пол до добра». Примерчики приводил, как из-за плохих девиц матросы под суд попадают. Допустим, и попадали... те, что с червоточинкой, со слабинкой матросы. Ну, а тот, кто себя соблюдает — не попадет. Вот вы рассудите, товарищ старший лейтенант,— обратился Глоба к Бочкареву, непререкаемому авторитету в его глазах,— матрос монах или нет? Нет, не монах, и кубрик — не келья. А девицы — все до одной разве плохи? Не верю я ни тому лектору, ни тем более Перезвонову. Много есть на свете хороших девчат, и остерегаться их нечего: подругами могут быть, а глядишь, и чем большим моряка осчастливят. Я, к примеру, девчат не чураюсь...



М.А.Бирштейн. Отпуск кончился.

— Знаем! — дружно подтвердили с разных сторон.
— А только и не мечусь я, как Супрунов, с одной на другую. Ошибка не в том, как тут заявлял Перезвонов, что мы не знаем, какой должна быть любовь моряка. Какой она должна быть, мы отлично все знаем и понимаем...
По кубрику прошел одобрительный гул.
— Ошибка наша в другом,—продолжал Глоба.— Ошибка в том, что Супрунову поверили. «Я люблю», «я люблю», а сам любовь выше службы поставил... Правильно я понимаю, товарищ старший лейтенант?,
И он уставил большие добрые, как у ребенка, глаза на своего командира.
Бочкарев подтвердил, что ничего зазорного нет, если матрос дружит с девушкой. Разве девушек мало хороших? Одна эстонка во время войны скрывала на хуторе трех раненых матросов; гитлеровцы ее пытали, но она матросов не выдала. Другая спасла моряка от неминуемой смерти, перевезла через море, в бурю, в челне, к партизанам... Ну, как таких девушек не любить?
— Когда человек всей душой любит — девушку, невесту, жену, он сам становится лучше и чище. Ему хочется лучше служить. Я не о скоропалительной любви говорю, о любви на день-два, той, что и на любовь не похожа,— оглянулся Бочкарев на Супрунова. — Я о большой, настоящей, чистой любви. Если любовь помогает службе, помогает расти — она хороша и нужна!
В первый раз в жизни Никита слышал, чтобы о любви так беседовал командир с подчиненными. Сколько пришлось ему слышать о том, что любовь мешает службе и делу, что любовь — зло, а знакомство на берегу с девушкой — чуть ли не нарушение устава!
Ему захотелось разгромить Супрунова, поспорить с сухарем и начетчиком Перезвоновым, найти общий язык с коллективом, в который он только вступил. Он вспомнил слова начальника училища перед выпуском: «Заходите почаще в кубрик, найдите с матросами общий язык. Поймет вас матрос и полюбит — он за вас душу отдаст».



Ну что ж? Он сейчас без обиняков выскажет все, что он думает. Поймут его или нет? Возможно, поймут...
— Я не согласен с товарищем Перезвоновым,— сказал он, загораясь, как бывало загорался на комсомольских собраниях в училище.— Я до смерти боюсь равнодушных сердец. Тут говорили о дружбе. Флотская дружба не на словах сильна, а на деле. Верный друг — он относится к тебе строже, чем ко всем остальным. У меня тоже есть друг — Фрол Живцов. Мы не спускали друг другу ошибок. Никогда не сказал бы он как Супрунов Глобе: «Никита, покрой меня». И меня он никогда не покроет. Зато я знаю, что Фрол меня не покинет в бою. Если смоет меня волной за борт, Фрол без раздумья кинется за мной в море. А когда Фролу бывало трудно учиться, я ему помогал. Дружба - это соревнование. Ты помогаешь товарищу и радуешься, если товарищ опережает тебя...
— Правильно,— подтвердил Бочкарев. И Никита за это был ему благодарен. Он возбужденно сказал Супрунову:
— Дружба, Супрунов, не товар. Глоба дружил с вами некупленой дружбой. А вы потеряли и дружбу его, и любовь...
— Да, и любовь, хотя товарищ Перезвонов категорически восстает против всякой любви. А вот я — люблю,— с задором бросил Никита.— Люблю, хотя Перезвонов и осуждает любовь. Ведь мы все живые же люди, а не монахи, как правильно сказал Глоба...
В кубрике одобрительно зашумели. «Поняли», — радостно подумал Никита.
— Но любовь, как бы велика она ни была, я никогда не поставлю над службой. («Правильно!») Супрунов оправдывает нарушение службы любовью. Неверно. Любя, стараешься лучше служить, чтобы любимая могла тобою гордиться...
В кубрике было тихо, так тихо, что было слышно, как шумит ветер в прибрежных соснах и плещет у борта вода.
— А товарищ Перезвонов и любовь хочет уложить в рамки очередного мероприятия,— заключил Бочкарев, когда Никита закончил, раскрасневшийся и счастливый.— Ох, прямо страшно!
Грянул смех, да какой! Переборки пошатнулись, казалось...



— Однако хороша ночь,— сказал Бочкарев Никите, когда они поднялись на палубу. Разъяснило, светили две желтые луны — одна в небе, другая — в светлых волнах. Висели крупные звезды.— В такую бы ночь — да в море! Ничего, не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра выйдем. Готовьтесь, штурман, готовьтесь. Мы ведь с вами оба, кажется, не любим засиживаться в портах. Ну, желаю спокойной ночи и добрых снов. Обживайте каюту.
И Бочкарев дружески пожал ему руку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРОШЛО ТРИ НЕДЕЛИ

Мыльников запоздал: ушел в море «обеспечивать» Коркина. Нора нервничала: перепреет обед. Она любила кормить мужа вкусно, чтобы его не потянуло ни в ресторан, ни к знакомым.
Круглый стол был накрыт на два прибора, украшен розовыми астрами в похожей на бочонок хрустальной вазочке; тускло поблескивало на скатерти серебро. Нора еще раз взглянула на себя в зеркало и осталась довольна: она выглядела очень свежо и молодо в отлично сшитом красном шерстяном платье. Темнело. Пришлось зажечь свет в торшере. А он все не шел.



Очевидно, здесь придется прожить еще год или два. Ну что ж! Против рожна, говорят, не попрешь. Поживем, пока не представится случай взлететь да вспорхнуть — в Москву, в крайнем случае в Ленинград! Виктор — не чета всем другим. Он хорошо образован, знает три языка, может добиться и поста атташе при посольстве, конечно, в какой-нибудь мелкой стране — в крупные посылают капитанов первого ранга. Она, Нора, тоже окончила институт иностранных языков и может отлично устроиться при посольстве. До сих пор ей предлагали такие неинтересные должности. Корректора в издательстве литературы на иностранных языках, гида в «Интуристе»... Нет, вы подумайте — гида! Обслуживать иностранных туристов! Унизительно! А отец отказался устроить получше. Ну и отцы пошли нынче! Тогда она вышла замуж. Годы-то уходили, и она потеряла было надежду. Но тут подвернулся Мыльников. Он показался ей подходящим. Виктор может далеко пойти; она создаст ему обстановку, окружит его вниманием и любовью. Она не виновата, что Виктор до сих пор не сдвигает гор. Ничего, его время наступит...
Здесь, в этом городе, ей предложили работать в школе учительницей. Чего захотели! Долбить с малышами немецкую или французскую грамматику! Да она и не вынесет постоянного общения с горланящей мелюзгой. Или Крамской как-то выразил желание побеседовать с женами, и они вдвоем с Бурлаком принялись убеждать, что безделье к добру не приводит. Обратились к ней персонально — вы, мол, Нора Аркадьевна, окончили институт иностранных языков, не согласитесь ли обучать языкам молодых офицеров? Нет, нет и нет,— отказала она наотрез. Этого еще не хватало! Терять драгоценное время на какого-нибудь там Коркина или Ляпунова! «Вы — жена офицера; вам не хочется быть общественницей?» — спросил ядовито начальник политотдела.— «Я участвую в драмкружке,— осадила его в тот раз Нора. — По-вашему, драмкружок — не общественная работа?» И неприятный разговор был закончен. Нет, она не из тех, которые могут торчать целый день на работе, а потом сломя голову бежать в магазин за продуктами и торопиться домой, чтобы наспех покормить мужа.



Карикатура на мещанство. Журнал Крокодил, 80-е годы.

Скучать? Она не скучает. Она целый день занята. Вот сегодня, например, ей с утра сообщили, что в универмаг привезли из Таллина восхитительный трикотаж. Если бы она работала, она бы его нипочем не поймала! Потом надо было зайти в кафе, повидаться с женой архитектора Раудсеппа — та принесла ей новый модный парижский журнал, целый час они обсуждали фасоны. В кино днем показывали потрясающий фильм — неужели она могла пропустить такой случай? Администратор, тощий эстонец, устроил ей пропуск — не пришлось стоять в очереди. А вечером у них соберутся гости, нечто вроде литературно-музыкального вечера. Она наденет новое платье, широкое, словно колокол, сшитое из клетчатой хрустящей тафты...
...А сколько сокровеннейших тайн поверяют ей все эти простушки! На каждую тайну уходит же час-другой времени! Она стала поверенной в сердечных делах, от нее ждут совета. Подполковница Сидоренкова, например, ужасно огорчена, что она увядает; ну как ей не увядать? Женщине за сорок, семья из пяти человек, сама моет полы и стирает, да еще в библиотеке торчит на работе. В библиотеке — это еще ничего, а вот жена лейтенанта Прокофьева — вы подумайте только — буфетчица! Жена офицера — буфетчица в клубе, но это же невозможно! Ей могут и на чай предложить! Бросаются на любую работу! Одна — бреет в парикмахерской! Другая — выбивает чеки в продовольственном магазине! Нет! Это — не для нее. Не для Норы. Она была, есть и будет женой офицера. Жена — это тоже профессия.



Довольная афоризмом, который, бесспорно, получит распространение в гарнизоне, Нора взглянула в окно.
— Ага, малютка, идешь! Ну что ж, иди, расскажи, я послушаю.
Нора очень приветливо встретила Люду.
— Девочка, да ты вся расцвела, тебя не узнать! — поцеловала она воздух возле Людочкиного уха. — Ну, входи, входи, моего дома нет, мы можем поболтать без свидетелей.
— А моего уже две недели, как нет, — отозвалась Люда довольно весело; она скинула плащ и поправила перед зеркалом кудри.
— Но ты, кажется, не огорчена вовсе? — спросила значительно Нора.
— Да не-ет... не особенно,— протянула Люда и закраснелась, как девочка, которую уличили в краже конфет.
— О-о! — продолжала Нора допрос, упиваясь доверенной ей тайной. — Значит, он... значит, ты... значит, вы... постоянно встречаетесь?
— Да, — потупилась Люда.
— Тайком? — захлебнулась Нора. — Да чего ты стоишь? Ты садись, ты рассказывай. Хочешь ликера?
Нору чужие дела интересовали не меньше, чем свои собственные. Недаром она знала все, что творилось во всех семьях всего гарнизона и даже в городе, почти у всех местных жителей. Теперь ей представлялась возможность до конца вытянуть еще одну сокровенную тайну. Роман хоть и очень глупой, молодой и неопытной, но все же замужней женщины с молодым москвичом! О-о! Нора сегодня же все запишет в дневник, который тщательно прячет от Виктора.
— Ну, говори, говори!
Она вся дрожала от нетерпения.



— Вы где встречаетесь? В парке? Не холодно? И никто вас не видел? Твое счастье. Здесь все такие страшные сплетники, мигом узнает твой простачок. А простачки — они страшно опасны. Ты знаешь, у нас в Ленинграде один такой, как твой Вася, стрелял в жену. Уж-жас! К счастью, он не попал, промахнулся. Ну, говори же скорей, говори! Дальше, дальше... Ты в него влюблена?
— Он мне ужасно до чего нравится...
— Поздравляю. Ты — настоящая женщина. Если женщина привязана к мужу, как к печке, ее нельзя уважать.
Ну, а он? Он?

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю