На главную страницу


Вскормлённые с копья


  • Облако тегов

  • Архив

    «   Ноябрь 2018   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2 3 4
    5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18
    19 20 21 22 23 24 25
    26 27 28 29 30    

О.В.Сильвестров. ВОСПОМИНАНИЯ О ЮНОСТИ И СЛУЖБЕ. Севастополь, 2006. Часть 3.





Апрель 1953 года. Черноморское Высшее Военно-морское Училище им. П.С.Нахимова готовится к первомайскому параду на Красной площади. На первом плане Главнокомандующий ВМФ Адмирал Флота Николай Герасимович Кузнецов и Начальник Училища контр-адмирал Иван Александрович Колышкин..

И – чтобы мы все не забыли таких людей:

КОЛЫШКИН Иван Александрович




(21 августа 1902 – 18 сентября 1970)
Русский. Член ВКП(б) с 1928 года. Герой Советского Союза. Контр-адмирал.
После окончания 4 классов работал матросом на речном транспорте.
В ВМФ с 1924 года. В 1925 году окончил школу рулевых в Кронштадте. Краснофлотец, рулевой, старшина катера, командир отделения рулевых. В 1932 году окончил Параллельные курсы при ВМУ им.Фрунзе, а в 1935 – Курсы усовершенствования командного состава при Учебном отряде подплава им.Кирова. С 1932 по 1934 годы командир группы, командир БЧ на ПЛ «Д-1», затем (с июня 1935) помощник командира на «Л-2, «Д-1. В апреле 1937 года получает под своё командование «Щ-404», а в марте 1938 года – «Д-1». В июле 1938 года назначен командиром дивизиона ПЛ СФ («Щуки»)
Принимал участие в Советско-финской и Великой Отечественной войне. Участник боевых походов. Звание Герой Советского Союза присвоено первому из советских подводников в годы войны – 17 января 1942 года. С января 1943 года командует бригадой ПЛ СФ. 21 ноября 1944 года присвоено звание контр-адмирал.
После окончания войны продолжает командовать бригадой. В марте 1947 года назначен начальником отдела кадров ВМС. В 1950 году окончил Военно-Морскую Академию. С сентября 1950 года Начальник Черноморского ВВМУ им.Нахимова. С февраля 1953 – заместитель начальника подготовки ПЛ Управления боевой подготовки Главного Штаба ВМФ. С июня 1955 года член постоянной комиссии по госприемке кораблей ВМФ от промышленности. В марте 1959 года в звании контр-адмирал вышел в отставку.
Награждён двумя Орденами Ленина, пятью Орденами Красного Знамени, Орденом Ушакова II степени, Орденом Красной Звезды, медалями, именным оружием.
Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.
Память о Герое Советского Союза Колышкине Иване Александровиче увековечена в названии улицы в г.Гаджиево и г.Заозёрске. На заводе «Красное Сормово» со стапеля спустили сухогрузный теплоход «Иван Колышкин».



Автор воспоминаний «В глубинах полярных морей» (в английском издании «Submarine in Arctic waters»).

Глава 2. КУРСАНТСКИЕ ИСТОРИИ

М.ЗОЩЕНКО отдыхает.
Рассказы старого моремана.

Курс первый – КАК Я ВЫПОЛНЯЛ ПРИКАЗАНИЕ КОМЕНДАНТА

И было это зимой. Окончен первый семестр. Зная, что судьба дала мне шанс (я поступил в ЧВВМУ с флота), подналёг и сдал все зачёты и экзамены на пятёрки. Теперь я был уверен, что меня не отчислят за неуспеваемость. А ведь отчислили многих. Не избежал этой участи и герой моего следующего рассказа Славка Козырев.
Неожиданно меня вызвал Начальник курса капитан 1 ранга Афонин. Он коротко сказал: «Молодец» и вручил мне отпускной билет на десять суток в Краснодар и проездные документы. Это было особенно дорого тем, что я уже два года не был дома с тех пор, как убыл на службу. На следующее утро я был в Симферополе и улетел на «Ли-2» в Краснодар. А там была зима. Снег. Но было не холодно, я щеголял в шинели и бескозырке. Такой была форма одежды в Севастополе при моём убытии из Училища.
В городе я встретил друзей по десятому классу. Они знали, что я служу на флоте, но не подозревали, что я уже курсант Высшего Военно-Морского училища. Словом, я был счастлив, и ничто не омрачало мой заслуженный отпуск. Хлопоты, дела…
И только в последний день я отправился в комендатуру для снятия с учёта: вечером улетал мой самолёт в Симферополь. И тут я напоролся на коменданта города. Он лениво посмотрел на меня и спросил: «Почему вы, курсант, нарушаете форму одежды?» Пуговицы у меня блестели, подшит чистый подворотничок, ботинки надраены. Я ответил, что формы одежды я не нарушаю. Когда я вставал на учёт, был одет точно так же. В ответ он бросил: «Форма одежды в городе – шинель, шапка» и указал на стенд. На робкое возражение, что шапка моя в Севастополе, заявил: «Идите и без шапки не приходите».
Видя, что разговор на эту тему бесполезен, я ответил «Есть» и вышел. Погуляв час по городу, выждал обеденное время и повторил заход в комендатуру. Майор, с увлечением читавший какую-то книгу, бегло взглянул на меня и выпалил: «Почему не выполняете приказание?» Я прикинулся дурачком и спросил: «Какое приказание?» Он ткнул пальцем в журнал и сказал, что напротив моей фамилии рукой коменданта сделана приписка «Приказано прибыть в шапке. С учёта не снимать!». Дело принимало дурной оборот. Самолёт уходит через несколько часов. Время было суровое, могли быть неприятности при въезде в Севастополь. Да и в Училище меня бы не поняли.



Я вышел. И судьба, случай подарили мне шанс. Напротив комендатуры куча ребят лепила снеговиков и шумно галдела. На одном из пацанов была чёрная шапка – детская, маленькая.
Я решительно подошёл к мальчишке и сказал: «Поиграй моей бескозыркой, а мне дай на пару минут твою шапку». Снял бескозырку и надел на него. Шапка едва прикрывала мне затылок. Вид был дикий. Я даже не переколол звёздочку и пошёл в комендатуру.
Майор оторвался от книги, ошалело посмотрел на меня и вымолвил: «Ну вот теперь совсем иной вид!» Это дословно!
Снял с учёта, хлопнул печать на отпускной, а я вылетел на улицу.
И вовремя, так как ватага вовсю «осваивала» мою бескозырку. Ещё бы пять минут, и не было бы ни ленточки, ни звёздочки! Я поблагодарил владельца шапки и в тот же день вылетел в Симферополь.
Так благополучно прошёл мой первый отпуск.

Курс второй – ЗАПЛЫВ СЛАВКИ КОЗЫРЕВА

Было это на практике после первого курса. Мы расписаны на УК «ВОЛГА», уходящей завтра в наш первый штурманский поход в Одессу. Воскресенье, увольнение. В 22.00 все уволенные прибыли. Не явился лишь Славка. Я был комсоргом класса; командир роты высказал мне своё неудовольствие, что я плохо работал с уволенными в город. Я ответил, что Славка одессит и к утру будет на корабле. Пошумели, обсуждая этот вопрос, и улеглись спать на верхней палубе.



Трап с левого борта приподнят на 1,5-2 метра. «Волга» стояла на бочках № 1 напротив Приморского бульвара форштевнем на выход из бухты. В два часа ночи раздались всплески на воде. Вахтенный матрос у трапа, как и положено, окликнул: «Кто идёт?». В ответ прозвучало: «Курсант Козырев прибыл из увольнения без замечаний». Включили освещение и увидели картину, достойную кисти Айвазовского: Славка плыл со стороны Приморского бульвара. Перед собой он толкал ящик (возможно, от письменного стола); в нём аккуратно сложены ботинки и заправлено обмундирование, как перед сном: брюки, тельник, форменка, сверху бескозырка и свёрнутый бляхой наружу ремень. Кто видел это, тот хохотал до упаду.
Трап был приспущен; Славка в одних трусах, спокойно, словно адмирал, поднялся наверх, прижимая ящик к животу. Поставив ящик на палубу, снова доложился, что прибыл из увольнения без замечаний. Командование роты оценило его подвиг. Но ни в Одессе, ни в Поти и Батуми на берег его не уволили. Назавтра был выпущен боевой листок. Картинка изображала его заплыв, а внизу были стихи:

«Отлично время проведя,
Бежал на катер без оглядки.
Но, увидав, что опоздал,
На «Волгу» прямиком поплыл
Без предварительной прокладки».



Предварительная и исполнительная прокладка

Соль заключалась в том, что накануне нам объясняли суть и значение предварительной прокладки.
Навигатор на нас не обиделся.
Был август, и вода в море была тёплая.
Мы пошли в первый штурманский поход.

О НАХОДЧИВОСТИ. Быль

«ГЛАЗОМЕР, БЫСТРОТА, НАТИСК! …»

А. В. Суворов. «Наука побеждать».

Случилось это на втором курсе. Мы уже втянулись в учёбу. Дни текли быстро. В ту пору огромная территория училища была обнесена невысоким забором, – стеной не выше одного метра. Средств на более капитальное сооружение не было, да и командование училища справедливо считало, что курсант одолеет любую стену. Было бы желание. Поэтому деньги шли на улучшение быта, а не на бесполезные ограждения. Девиз командования училища был таков: «Чем выше стены, тем ниже сознательность курсантов» и наоборот. Самовольщиков отчисляли без всякой пощады. Кое-кто, конечно, в самоволки ходил, но делалось это тихо и аккуратно. Вообще при Колышкине дисциплина держалась больше не на страхе, а на уважении и понимании, что так нужно.
Донимали частые наезды Инспекции Управления ВМУЗов и из Главного Штаба ВМФ из Москвы. Тогда офицеры просили курсантов их не подводить. Большинство командиров рот были люди без образования и, конечно, боялись за свои места службы. Возглавлял тогда ВМУЗы адмирал Кучеров. Помню кем-то пущенную в обиход остроту. «Как жизнь?» – «Жизнь как в тарантасе: Кучер нахлёстывает, а все остальные трясутся!»



Адмирал Кучеров Степан Георгиевич. В досужих флотских кругах тогда вспоминали некогда имевшие место разговоры о том, что, якобы, в своё время при обсуждении кандидатур между И.С.Исаковым и С.Г.Кучеровым для назначения на одну из высоких должностей в аппарате Военно-Морского флота, Сталин, не очень высоко оценивая умственные способности и деловые качества одного из них, заявил, не называя фамилии, что, дескать, пусть лучше командует «безногий», чем «безголовый».

Продолжение следует

Верюжский Н.А. Офицерская служба. Часть 29.

24. Некоторые особенности службы в штабе флота.

Моя служебная деятельность в штабе Тихоокеанского флота проходила в прежнем, уже ставшем для меня привычном режиме: ездил в командировки, главным образом в Хабаровск с целью проверок и контроля, отрабатывал плановые и текущие документы, согласовывал с взаимодействующими организациями места и сроки проведения планируемых оперативных мероприятий, анализировал и держал на контроле их исполнение, выполнял много другой интересной, порой непредсказуемой, разнообразной, но в каждом конкретном случае важной работы.
Ежегодные наезды московских руководителей 2-го отдела Разведки ВМФ с целью проверки и оказания практической помощи, как помнится, всегда носили деловой и конкретный характер. В разное время в состав комиссий входили Василий Михайлович К., Юрий Михайловича Р., Виктор Иванович Ж., Альберт Андреевич Ю., Борис Иванович К., Евгений Васильевич Щ., Валерий Иванович С., Альберт Иванович К., Леонид Дмитриевич З., Александр Александрович Б. и другие представители вышестоящего штаба. Однако в последние годы, на мой взгляд, такие проверки не вносили кардинальных новаций в наш чётко распланированный ритм оперативной деятельности.
Даже наоборот, к сожалению, в такие периоды плановой работы присутствие представителей вышестоящей структуры вызывали большие опасения и излишние беспокойства для нас, особенно когда в составе комиссии оказывался Леонид Дмитриевич, имевший из-за необузданного своего поведения слабость к неограниченному употреблению алкогольных напитков. В оправдание своих пристрастий он любил приговаривать, что, дескать, у вас здесь, на Дальнем Востоке водка слаще и пьётся лучше при неограниченном количестве закуски из дефицитных морепродуктов, положительно влияющих, как он полагал, на повышение активности и укрепление мужского организма.



Праздник Святой Халявы

Служба в штабе флота имела свои особенности, которые состояли из выполнения дополнительных обязанностей. Наиболее запомнившееся для меня было участие в командно-штабных учениях Тихоокеанского флота. Как правило, учения проходили в условиях перевода флота на повышенные степени боевой готовностей и сопровождались передислокацией штаба флота на Запасной командный пункт, с которого и велось управление силами флота.
Если для нашего отдела такие учения носили в основном учебно-тренировочный характер, когда приходилось на поступающие вводные принимать условные решения, не вводя в действие резервные силы, то непосредственно для Управления Разведки и остальных разведывательных подразделений, которые также переводились в различные степени готовности, приходилось выполнять двойную нагрузку. Для участия в учениях выделялись и разворачивались дополнительные силы и средства.
Вместе с тем, как свидетельствовали факты, в такие периоды усиливалась активность боевых кораблей и самолётов вероятного противника и, прежде всего, Соединённых Штатов Америки. Такая обстановка требовала повышения бдительности и чёткого выполнения обязанностей на всех уровнях с тем, чтобы обеспечивать необходимой разведывательной информацией командование флота о фактических действиях иностранных военно-морских сил. Справедливости ради надо сказать, что Разведка Тихоокеанского флота всегда качественно выполняла поставленные задачи.
Для оживления нудного описания повседневности приведу несколько интересных случаев из нашей флотской жизни. Примером чётких, продуманных и грамотных действия командования флота, например, могли бы служить события, произошедшие в период вынужденной катастрофы южнокорейского пассажирского авиалайнера, нагло нарушившего воздушное пространство СССР. Писатель Николай Черкашин в своей книге «Россия в глубинах» дословно приводит подлинный рассказ Командующего ТОФ адмирала В.В.Сидорова о данном событии. Данный факт также широко освещался в средствах массовой информации. Однако, думаю, об этом следует кратко напомнить.



В период крупного учения Тихоокеанского флота с участием большого количества надводных кораблей и подводных лодок агрессивно воинствующие американцы предприняли беспрецедентную провокацию против СССР, послав мирный самолёт с ничего не подозревавшими пассажирами в основном корейской национальности для выполнения специального задания по разведке нашего учения. Самолёт-нарушитель, вторгшийся в воздушное пространство СССР, естественно, был сбит нашими средствами ПВО. К месту гибели авиалайнера стремглав, как волчья стая, устремилась армада американских кораблей, задачей которой было не спасение невинных жертв катастрофы, а ликвидация установленной американцами на самолёте разведывательной аппаратуры, улик их неправомерных действий. Однако американцы опоздали.
Средствами разведки Тихоокеанского флота удалось определить точное место падения корейского самолёта, что позволило командованию флота предпринять срочные меры по проведению спасательной операции, в ходе которой были обнаружены неопровержимые доказательства того, что данный самолёт нарушил наше воздушное пространство с целью выполнения разведывательных задач в интересах США.
Другой же случай, о котором пойдёт речь, иного содержания и другого направления. На флоте об этом аварийном случае всячески старались умалчивать и до сего времени стараются не вспоминать. Точно так же как молчали почти тридцать лет об аварии атомного реактора на нашей первой атомной ракетной подводной лодке «К-19», случившейся в период боевого патрулирования в Северной Атлантике летом 1961 года.
Этот случай, печальный и трагический, также связанный с взрывом атомного реактора подводной лодки, мгновенной гибелью более десяти офицеров и матросов и значительной дозой радиоактивного заражения большого количества личного состава, огромной по площади сухопутной территории и водной среды произошел в непосредственной близости от Владивостока.
От аварии практически никто не застрахован, но когда авария происходит из-за халатности или из-за слабого знания материальной части или, проще говоря, некомпетенции исполнителей, то это уже всеобщая трагедия и начальников и подчинённых.
Так вот, эту аварию, как мне стало известно значительно позже, назвали предвестником Чернобыльской катастрофы. А произошло следующее. В первых числах августа 1985 года, за восемь месяцев до Чернобыля, на современной тогда атомной подводной лодке К-431 проекта 675, входящей в состав флотилии подводных лодок Тихоокеанского флота, в заводских условиях у причала № 2 в бухте Чажма (посёлок Шкотово-22) производилась перезарядка зон с ядерным топливом носового и кормового атомных реакторов. После завершения работ по замене отработанного топлива все механизмы и измерительные приборы в отсеках были приведены в исходное положение. Затем согласно инструкциям должна была производиться проверка готовности реакторов, в том числе и на герметичность.



Аварийная атомная подводная лодка К-431 проект 675 в бухте Чажма (Приморский край, 1985 год)

Подводный атомный ракетоносец, имеющий на вооружении восемь крылатых баллистических ракет и торпедное вооружение в количестве десяти торпедных аппаратов с двадцатью торпедами, в плановом порядке, готовясь к очередному выходу в море на боевую службу, проходил необходимое заводское обслуживание. Казалось бы, что ничего необычного нет. К таким работам уже привыкли.
По воспоминаниям вице-адмирала Виктора Михайловича Храмцова, командующего в те годы флотилией подводных лодок, причина произошедшей катастрофы была та, что высококвалифицированные специалисты нарушили инструкции, потому что уже свыклись с атомом, считали, что с ним можно обращаться на «ты». Но любое нарушение инструкции – это уже критическая ситуация, а значит, непредвиденная случайность может стать роковой. Так оно и было.

На основании свидетельств очевидцев и анализа некоторых фактов установлено, что при подаче давления в тридцать шесть атмосфер носовой реактор выдержал проверку, а кормовой реактор потёк уже при двенадцати атмосферах. Проведённая рентгеновская съёмка показала, что под крышкой кормового реактора оказался обыкновенный электрод. Чья-то безответственная халатность привела к чрезвычайному происшествию. В подобных случаях согласно действующему приказу должны быть прекращены все работы, последовать незамедлительные доклады командованию флотилии, техническому управлению флота, с последующим экстренным передокладом Главному техническому управлению ВМФ вплоть до Главнокомандующего ВМФ для получения согласия на устранение подобной неисправности. Однако ничего этого не было выполнено. Такая вот непростительная и коварная распущенность, недисциплинированность, халатность.



Бухта Чажма 10 августа 1985 года.

Капитан 2-го ранга С., руководитель группы перезарядки, вопреки принятому накануне решению возобновить работы в понедельник решил действовать то ли самостоятельно, то ли под чьим-то давлением. Утром в субботу, когда командиры кораблей отсутствовали на службе, он приказал собраться на лодке бригаде специалистов в количестве десяти офицеров с тем, чтобы с помощью крана плавмастерской поднять крышку кормового реактора, вытащить злополучный электрод, поставить крышку на место и устранить допущенную неисправность. Казалось бы, что проще не бывает. Опытные офицеры перегрузочной команды не могли не знать, что малейшая неточность в работе крановщика-матроса может привести к непоправимому исходу. Кроме того, опасность подстерегала их ещё и в том, что подводная лодка и плавмастерская, на которой размещался подъёмный кран, не являлись жесткой закреплённой друг с другом системой. В случае раскачивания у кораблей могли возникнуть разные амплитуды перемещения на воде, что неминуемо должно было привести к трудно контролируемым действиям даже для сверхопытного крановщика.
Вероятно, надеясь на благополучный результат, офицеры по распоряжению капитана 2-го ранга С. заняли свои места в отсеке, а крановщик получил указание поднимать крышку реактора, которая медленно поползла вверх. Однако вместе с крышкой из ядерной зоны стала перемещаться и компенсирующая решётка, зацепившаяся своим штоком за втулку от крышки. Это возникло из-за того, что под действием тяжести поднятой крышки, плавмастерская получила небольшой крен в сторону к лодке. Создалась крайне опасная ситуация. Достаточно было случайного малейшего перемещения плавмастерской в обратную сторону, чтобы произошёл мощный неконтролируемый ядерный взрыв.
Собственно говоря, это и произошло. Роковая случайность или грубейшие нарушения установленных требований порядка и правил? В этот момент в бухту, игнорируя сигнал на брандвахте: «Идти малым ходом!», на полном ходу мчался торпедолов, который поднял волну. Плавмастерскую качнуло, стрела подъёмного крана резко пошла вверх, и компенсирующая решётка реактора оказалась выдернутой за сверхкритический допустимый уровень.



ПОЧЕМУ ЯДЕРНАЯ КАТОСТРОФА В ПРИМОРЬЕ НЕ ПРЕДУПРЕДИЛА ЧЕРНОБЫЛЬ?

В считанные секунды произошёл мощный атомный взрыв, вызвав цепную ядерную реакцию. Многотонную крышку реактора с невероятной силой, словно пушинку, выбросило почти на полукилометровую высоту, затем она упала точно на реакторный отсек. Возник пожар. Одиннадцать человек перегрузочной команды мгновенно полностью сгорели, практически испарились, исчезли. Обнаруженные на большом удалении по берегу и всплывавшие в разных частях бухты отдельные фрагменты человеческих тел имели белый, будто вываренный вид. Погиб также матрос, выполнявший работы на подъёмном кране.
От сильного механического удара и деформации при взрыве в прочном корпусе реакторного отсека образовались большие трещины, куда хлынула забортная морская вода, и лодка постепенно стала погружаться, а под килем в этом месте пятнадцать метров. Уровень радиации в повреждённом отсеке превышал в сотни раз допустимые пределы. Было совершенно понятно, если лодка ляжет на грунт и реакторный отсек уйдёт под воду, находящиеся в нём радиоактивные отходы распространятся в воде, что приведёт в конечном итоге к радиоактивному заражению большой территории залива, Японского моря, и это грозило экологической катастрофой всего региона.
Благодаря срочно принятым мерам по ликвидации последствий аварии лодку удалось сохранить на плаву и локализовать опасное распространение смертоносного радиоактивного излучения. Аварийно-спасательные группы, сменяя друг друга через каждые десять минут, работали самоотверженно. Это был настоящий подвиг! В конечном итоге разрушенный реакторный отсек был изолирован и законсервирован. Авария ценой огромных усилий с привлечением большого количества личного состава и технических средств была ликвидирована. Можно ли считать, что эта история имела счастливое завершение? С глубоким сожалением приходится вспоминать о погибших, о сотнях людей, получивших повышенные дозы облучения, говорить о больших материальных затратах, явившихся следствием чьей-то расхлябанности, недисциплинированности, трусости, очковтирательства, служебного обмана и, возможно, карьеризма. Полной ясности, реальной оценки и открытого объективного расследования по факту данного события, на сколько мне известно, до сегодняшних дней так и не существует. Всё было строжайше засекречено. Меры жёсткой конспирации и строгой скрытности от проникновения в средства массовой информации были неукоснительны для всех категорий военнослужащих, которым каким-то образом становилось что-либо известно об этой аварии. Всякие разговоры между офицерами даже на бытовом уровне были запрещены.
Вспоминаю, что в тот период мне никаких подробностей не было известно, кроме констатации самого факта, как о какой-то, якобы, «незначительной аварийной ситуации», произошедшей на какой-то подводной лодке, никаких разговоров даже близких к этой теме не велось.



Мы продолжаем ее платить

Мало ли что бывало, а случалось всякое и частенько: то подводная лодка, следуя в дневное время по фарватеру, вдруг столкнулась с рыболовецким сейнером; то атомная ракетная подводная лодка столкнулась с научно-исследовательским судном, что привело к человеческим жертвам; то два атомных стратегических подводных ракетоносца при выполнении учебного глубоководного погружения столкнулись и получили значительные повреждения, которые можно было устранить только в заводских условиях; то атомный подводный ракетоносец в ходе тактического учения при всплытии протаранил сторожевой корабль обеспечения; то матросы какой-то части на моторном катере самовольно вышли в залив на рыбалку и в неожиданно накрывшем их густом тумане потерялись, и только на вторые сутки эти «зиганьшины» были обнаружены; то речной катер на озере Ханко во время шторма потерпел аварию и затонул, то что-нибудь ещё.
Так думалось и на этот раз. Однако в городе среди гражданского населения всё-таки стали распространяться упорные слухи об аварии на атомной подводной лодке и повышенной радиации в районах, прилегающих к Владивостоку. На великолепном городском пляже заметно убавилось отдыхающих, купающихся, загорающих. А погода в те августовские дни стояла расчудесная: солнечно, тепло, море тихо и ласково.
Неожиданно Юрий Спиридонович Максименко вдруг объявил, что все офицеры управления в обязательном и организованном порядке ежедневно должны ходить на городской пляж для занятия плаванием, памятуя о том, что предусмотренные распорядком дня часы физической подготовки никто не отменял. Он, подавая пример для всех, лично сам возглавлял эти ежедневные занятия, несмотря на свою служебную занятость. Надо сказать честно, что занятия спортом я никогда не пропускал, а тут открывалась такая замечательная возможность поплавать в море, да ещё в рабочее время. Разве откажешься от такой удачи?



С набережной напротив гостиницы «Владивосток» отличный вид на городской пляж.

Наверное, для создания среди городского населения атмосферы умиротворённого спокойствия, всеобщего благополучия и радостного настроения, что, дескать, чего сомневаться, когда офицеры штаба флота организованно в массовом порядке ежедневно и демонстративно посещают пляж и безмятежно плавают в море. Благодать, да и только!
Но вот, что интересно, по прошествии некоторого времени у меня всё тело стало покрываться красными пятнами, похожими на ожоги неизвестного происхождения. Для меня это было очень неприятно, потому что я вдруг вспомнил, что несколько лет тому назад меня замучил псориаз. Но вновь появившееся покраснение кожи, похожее на ожог, отличалось по внешнему виду от ненавистного мне псориаза. Такое положение заставило меня обратиться в госпиталь к дерматологу, который был невозмутимо спокоен и моей тревоги не разделил. Более того, он даже не оставил никакой записи в моей медицинской книжке о результатах беглого медицинского осмотра, легкомысленно заключив, что эти покраснения кожи, как он выразился, «обыкновенная потничка». Мне ничего не оставалось, как поверить этому эскулапу, но краснота ещё длительный период украшала моё тело, а затем в местах наиболее сильного покраснения появились коричневые наросты в виде крупных родимых пятен. Хотя я не причисляю себя к особо мнительным людям, однако подумываю, что это результат излишнего пребывания в морской воде, в которой некоторое количество радиоактивного вещества, пусть даже не опасной для жизни дозе, всё-таки распространилось по обширной морской акватории залива Петра Великого, достигнув побережья Владивостока.
Осенью 1985 года мне исполнилось 50 лет. Наверное, в какой-то степени я тщеславный человек, если не могу удержаться, чтобы не привести те слова приветствия, которые тогда получил. Хабаровские сослуживцы на этот раз оказались более раскрепощены, душевны и словоохотливы.



Капитану 1-го ранга Верюжскому Николаю Александровичу!
Уважаемый Николай Александрович!
Сердечно поздравляем Вас с пятидесятилетием со дня рождения! Весь Ваш жизненный путь проходит под сенью славного советского Военно-Морского флага. Начав его юношей в Нахимовском училище, Вы успешно прошли обучение в Высшем Военно-Морском училище, Военно-Дипломатической Академии и ныне являетесь капитаном 1-го ранга. За 32 года службы в ВМФ Вам довелось служить на Черноморском и Балтийском флотах, в частях Центрального подчинения ВМФ и на Тихом океане.
В нашей части Вы прослужили двенадцать лет в должностях помощника, старшего помощника и начальника 1-го направления. Ваши сослуживцы всегда ценили в Вас творческий подход к делу, работоспособность и умение сплотить коллектив.
Досконально изучив специфику нашей многогранной деятельности, Вы и на вышестоящей должности в Управлении Штаба флота осуществляете тесное взаимодействие, большую помощь в решении сложных задач, стоящих перед нами и проявляете постоянную заботу в вопросах обеспечения деятельности нашей части.
Желаем Вам, Уважаемый Николай Александрович, крепкого здоровья, личного счастья, неутомимой энергии и новых достижений в службе на благо нашей социалистической Родины!

Продолжение следует.

Обращение к выпускникам нахимовских училищ. 65-летнему юбилею образования Нахимовского училища, 60-летию первых выпусков Тбилисского, Рижского и Ленинградского нахимовских училищ посвящается.

Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.



Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru

Н.Е. Загускин: "Я - и государственная безопасность". - О времени и наших судьбах. Сборник воспоминаний подготов и первобалтов "46-49-53". Книга 3. СПб, 2003. Окончание.

О ТОМ, КАК МЫ С ВОВОЙ НАНИМАЛИСЬ В РАЗВЕДКУ

Эта глава будет непропорционально короткой, потому что в ней рассказывается о единственном (увы, увы!) эпизоде позитивного, «плюсового» взаимодействия с органами ГБ, то есть о том уникальном случае, когда никто меня не вызывал, никто не ловил – сам пришёл, по доброй воле и с добрыми намерениями... Но лучше по порядку.
На третьем курсе подготии я, как и многие, стал задумываться: кем же, конкретно говоря, я хочу быть на флоте? А может быть, и не на флоте? Ведь скоро предстоит переход в иное качество – зачисление на один из факультетов высшего училища, и избранная специальность станет необратимым, не поддающимся изменению (как тогда думалось) делом всей жизни.
Автоматически оставаясь в своём училище (оно к этому времени уже превратилось в высшее и лишь доучивало последних «подготов»), я мог стать либо штурманом, либо артиллеристом, либо минёром-торпедистом. Последнее для меня было привлекательней (см. главу первую!). Но была и другая возможность – попроситься в какое-то другое военно-учебное заведение, с каким-то совсем иным профилем, вплоть до военно-медицинской академии. Об академии упомянул для красного словца, туда меня и палкой было бы не загнать. А вот некоторые иные специальности… нет, шире – некоторые иные теоретически возможные направления будущей деятельности, меня интересовали, и даже очень.



«Ты спросишь нас, откуда мы? Мы родом из разведки!»

По-свойски закрывая глаза на свои минусы (ведь они, в принципе, поправимы!) и оценивая свои плюсы – изобретательность, способность к психологическому анализу, и т.д., и т.п., в том числе и высокий «коэффициент удачливости» (показатель используемый американскими кадровиками), я счёл себя не только расположенным, но и пригодным для работы в органах разведки… или, на худой конец, контрразведки. Мои правонарушения, розыгрыши и «завирушки» во имя достижения желаемых результатов представлялись не как препятствие, а как полезный тренаж для такого же рода действий, но за рубежом и во имя высоких целей.
У абсолютного большинства из нас понятие об «органах» было туманным и романтическим. Туманным потому, что мы не имели представления об их реальной структуре и работе. Романтическим потому, что «чекисты» (пропагандистский собирательный термин), вопреки каким-то слухам, а то и прямым жизненным наблюдениям, представлялись нам (мне, по крайней мере) рыцарями справедливости, умело и мужественно защищающими интересы нашего государства. И вполне серьёзно воспринимались слова Маяковского (цитирую по памяти): «Юноше, обдумывающему житьё, ищущему делать жизнь с кого, – делай её с товарища Дзержинского». Немалую роль играли и кинофильмы, в особенности блистательный по тем временам «Подвиг разведчика».



Чтобы не показаться таким уж глупым и незрячим, чуть подробнее о негативных «слухах» и «жизненных наблюдениях». Конечно, я знал то, о чём дома предпочитали не говорить – один из четырёх маминых братьев – дядя Шура – сгинул в 1937-м. И многие, очень многие были репрессированы тогда. Кто за причастность к какой-то, вроде бы, контрреволюционной деятельности (троцкисты и всё такое прочее), кто – и это воспринималось как несправедливость – всего лишь за отдалённое знакомство с этими «контрреволюционерами». Знал, что по какой-то неведомой причине оказались вражески настроенными многие крупные военачальники, в том числе герои Гражданской войны (ещё в младших классах мы заклеивали или зачёркивали в учебниках их портреты). Про брата Шуру мама говорила «Он хороший, честный человек, он не мог быть врагом народа, его подставили, втянули во что-то». Но даже у неё не появилось мысли, что могли схватить просто так, для счёту, по разнарядке. Отец, конечно же, знал о происходящем если не всё, то почти всё. В 1935-1936-м он был откомандирован для усиления охраны в «Дальлаге», мы приехали к нему и почти год жили в городе с необыкновенно подходящим для лагерного центра названием – «Свободный». Мама работала в лагерной больничке. Однажды заключённый, будучи на приёме, шепнул: «Доктор, я вижу вы добрый, порядочный человек. Умоляю, отправьте с воли письмо моей семье. Здесь сказано только, что я жив, люблю их и где нахожусь… домашний адрес простой, Вы запомните». Мама побледнела и отрицательно покачала головой. «Тогда хоть не докладывайте». Мама утвердительно кивнула. И потом всю жизнь мучилась, оправдываясь перед собой: «Я не могла – а вдруг провокация, ведь такое бывало… а вдруг поймали бы, а у меня маленький сын и старая мать…» Наш отъезд из Свободного был внезапным, можно сказать ураганным. Как я узнал много позже, друзья из лагерного начальства сказали отцу, что освободилось местечко на «материке» и сматываться надо быстро, поскольку есть донос о его приятельских контактах с некоторыми заключёнными, бумага пока под сукном, где и останется, если он исчезнет. Вот уж точно – «не имей ста рублей, а имей сто друзей». Его роман с органами был краткосрочным. Окончив в 1941-м академию Фрунзе, он ушёл на фронт командиром батальона, а в 1945-м довоёвывал, сильно прихрамывая, как офицер военных сообщений. В политике и идеологии он меня никогда не просвещал – не хотел усиливать разлад между моим комсомольским видением жизни и реальным её содержанием. Как-то я спросил, а не податься ли мне в разведку или контрразведку? Ответ был лаконичным: «Я думал, что ты умнее!».
Вот и выходит, что я был не совсем уж чистым листом, на котором можно писать любые призывы и лозунги. Знал об убиенном Гумилёве и других невинных жертвах красного террора.



1914 г. Последняя фотография Н.Гумилёва сделанная в ЧК. - Николай Гумилёв : электронное собрание сочинений.

Не был убеждён, что при «рубке леса» непременно должны «лететь щепки». Слышал нелестное о заградотрядах… Да много ещё разного видел и слышал. Но всё это воспринимал как случайные или временные огрехи и искажения. Вот же расстрелял Сталин Ежова за необоснованные репрессии. Был бы жив Феликс Эдмундович – не было бы и нарушений законности… А как ярко и убедительно описывались в книгах и изображались в фильмах подвиги истинных, ничем не запятнанных чекистов… Разве можно этому не верить?
Примерно такой была морально-идеологическая подоплёка всё более вызревающего решения. А вот и конкретика действий. Среди приятелей-сокурсников, в ходе разговоров «за жизнь», обнаружился человек, думающий так же или почти так же, как я, и озабоченный той же проблемой – кем быть, «…чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» (Сверстники знают откуда эти слова, а вот внук Никита навряд ли – Николай Островский, «Как закалялась сталь»).
Единомыслие приводит к единодействию. И пошли мы с Вовкой Браиловым «наниматься в разведку».
– А, Биг Карамора!– негромко, но внятно сказал майор, когда мы предстали перед ним. Не знаю уж что подумал Вовка – может, счёл, что это моя агентурная кличка, может, решил, что особист чертыхнулся по-испански.
В общих чертах изложили свои соображения и попросили совета – как попасть в учебное заведение по развед или контр-развед профилю?
– Каковы ваши цели? – спросил майор.
Мы в два голоса:
– Служить Родине... добывать зарубежные секреты… или ловить шпионов… И работа яркая, интересная, требующая напряжения всех сил…
– Совета желаете? Ладно, будет вам совет. Во-первых, чтоб вы знали, тех, кто просится, в органы не берут, это аксиома. Людей мы выбираем сами. Сами выбираем и тех, кто просто помогает нам информацией… Хотите докладывать про своих товарищей? Ответа не жду, и так знаю, что не хотите.
А хотите всю жизнь копаться в чужих личных делах, выискивая компроматы? – он горячился всё более и более. – А в разведке, если уж вам так не повезёт, и вы в неё попадёте, хотите всю жизнь шарахаться от собственной тени и быть под колпаком, чужим или своим, без разницы?.. Это надо же, они хотят ловить шпионов!.. Болтунов – сколько угодно, инакомыслящих – пруд пруди, а вот по «шпиёнам», извините, недостача, можно за всю жизнь не увидеть ни одного. Лично я видел троих уже пойманных… вот только не уверен, что они шпионы…
Он понял, что наговорил лишнего, и после паузы, подвёл итоги:
– Вот что я вам скажу. Оставьте свои детские помыслы, основанные на незнании. Вас ждёт благородная, духовно чистая морская служба, что может быть лучше. Я завидую вам светлой завистью, поэтому и предостерёг. Вы парни порядочные и, надеюсь, не позабудете, что такого разговора у нас с вами н е б ы л о.
Мы поблагодарили и покинули кабинет умного и смелого человека. В 1949 году разговор, «которого не было», мог дорого ему обойтись.
Главное, что подействовало на меня, да и на Вовку, думаю, тоже – безрадостная технологическая картинка: пожизненное копание в бумагах в поисках компроматов… А разведка, она ведь как театр – на одного известного актёра, играющего главные роли, приходятся толпы актёров-неудачников… В результате подобных мыслей мои мечты о подвигах на незримом фронте довольно скоро улетучились. И на вопрос, поставленный в предисловии – каковы же в принципе мои отношения с органами госбезопасности, я в краткой форме ответил бы так: «Соприкасался, но не вляпался».
О некоторых соприкосновениях я уже написал, а о более жестких расскажу в последующих главах.

О ТОМ, КАК Я ЧУТЬ НЕ СТАЛ ТЕРРОРИСТОМ

Среди моих подруг не числилось разведчиц и контрразведчиц (банальные стукачки не в счёт), стало быть, отношения с девушками не подпадают под тему повествования, и писать про них не следовало бы. Но в этой главе придётся сделать исключение, иначе не будут понятны зигзаги моего летнего путешествия в 1949-м, по окончании подготии.
Весной упомянутого года я познакомился с Леной и в одночасье отошёл от Риммы, которая занимала мои мысли и сердце в течение двух лет. Нас с Леной связывало общее увлечение Грином. Но не только. У каждого человека есть скрытая сигнальная система, нечто вроде самолётного автоответчика «свой-чужой», так вот наши ответчики дружно сигналили: «Свой! Свой! Свой!».
В июле Лена, окончив, как и Римма, первый курс Холодильного института, уехала в Пятигорск, где жили её родители. А я несколькими днями позже выехал в Тбилиси с намерением пройти по Военно-Грузинской дороге. С Леной никаких договоренностей не было, но, видимо, существовал телепатический контакт. Иначе откуда бы пришла мысль о том, что ВГД имеет, в сущности, две точки, которые можно считать началом пути – одна в Закавказье, вблизи от Тбилиси, другая – в Северной Осетии, неподалёку, от Пятигорска… Одним словом, на ближайшей станций я дал Лене телеграмму, которая, прямо скажем, не очень-то соответствовала статусу наших едва зародившихся отношений: «Предлагаю совместный поход по Военно-Грузинской, ответа жду на станции Кавказская, востребования». Кавказскую выбрал потому, что "железка" там раздваивается – направо в Закавказье, налево – на Северный Кавказ. Сошёл с поезда и стал ждать ответа, чтобы в зависимости от «да» или «нет» поехать либо налево, либо направо. Ответ пришел к вечеру: «Ждём в гости, остальное решим совместно».
Утром я уже был в Пятигорске. Формула «совместно» предусматривала, оказывается, принятие решения… совместно с родителями! Разумеется, совсем ещё юную девушку не отпустили в путешествие с каким-то мореманом, пусть даже симпатичным. Но я с удовольствием гостил у них целую неделю. И всю неделю наши с Леной автоответчики беззвучно сигналили: «Свой!».



Пятигорск, 1949 год. «Свой, свой, свой…»

Автобусом выехал в Орджоникидзе, и началось девятидневное путешествие по горной дороге, в те времена ещё не вполне обихоженной. Вот тут самое время пригласить понятых и поговорить на тему «А что у вас, ребята, в рюкзаках?..»
В рюкзаке моём был пистолет «ТТ», без щёчки на рукоятке, но зато с полной обоймой патронов. И был весьма внушительный финский нож. Пистолет я приобрёл у моего однокашника Вальки Бидякина (надо ли говорить, что фамилия вымышленная?). При этом он клялся-божился, что «пушка служебная и крови на ней нет», а я в том, что и под пыткой не назову его имени.
Зачем был нужен пистолет? Во-первых, к этому призывала моя неизменная платоническая любовь к оружию («платоническая» потому, что смотреть на оружие, а то и поглаживать, люблю, а вот чистить – нет). Во-вторых, уже планировался поход по ВГД, а там ведь всякое может приключиться.
И приключилось! Перемещался я попутками и потому флотскую форму почти не снимал. В селениях, где были турбазы, останавливался и совершал радиальные вылазки. Так вот однажды, на горном пастбище, меня атаковали две здоровенные кавказские овчарки. Одна, скаля клыки, наседала спереди, другая норовила зайти сзади. Пистолет очень пригодился бы – хоть вверх пальнуть, для острастки. Но «ТТ» тяжеловат, да и кобуры не было. Зато был прихваченный из того же рюкзака пластмассовый пугач, похожий на «Вальтер». Пугач на собак впечатления не произвёл, форма тоже. И фотоаппарата я на сей раз не взял, отмахиваться было нечем. Единственное, что сдерживало собак – мой взгляд и ответное рычание. Хозяин издали кричал что-то, руками махал. Я на секунду отвлёкся, буквально на секунду, и одна из псин, вероятно сучка, проскользнула-таки за спину и мигом прокусила левую икру.
…Хозяйка бинтовала мне ногу, приложив какую-то травку, потом штопала брюки. Мальчонка лет шести напяливал на голову белый чехол, в котором я ходил вместо бескозырки. А хозяин готовил шашлык, время от времени выкрикивая: «Застрэлю стэрву, морячка покусала!». Я его успокаивал: «Генацвале, не надо, собака выполняла свой долг». Впервые пил вино из рога. Расстались друзьями. Я подарил мальчишке игрушечный «Вальтер», а хозяин пытался подарить мне барана.



Дорога всегда куда-нибудь приводит. Меня она привела сначала в Тбилиси, а потом… в Краснодар, расположенный отнюдь не по пути домой. Этот зигзаг связан со второй девушкой, упомянутой в начале главы.
Незадолго до описываемых событий Римма осиротела – в Краснодаре умерла её мама. Но осталась тётя. К ней-то Римма и поехала в отпуск, имея намерение провести пару недель на море, в Анапе, до которой от Краснодара рукой подать. Я твёрдо знал, что мы с Риммой безвозвратно расстались, но хотел сделать для неё что-то доброе и памятное (это «гринландские» штучки, конечно!). Вот и надумал тайно сфотографировать дорогую ей могилку и уже в Ленинграде подарить фотокарточку, как бы на прощанье. При этом в Краснодаре на глаза Римме попадаться нельзя, она не так поймёт мой приезд, да и сюрпризного эффекта не будет. Но самому мне могилу не найти, придётся привлечь Риммину тётю, уговорив её всё держать в тайне. А прежде всего надо убедиться, что Риммы нет в городе. Это не сложно: если часов до одиннадцати Римма не выйдет из дому, значит она в Анапе, и можно заглянуть к тётке. Адрес я знал. Точнее – предполагал. Книжица с адресами осталась в Ленинграде, а по памяти – улица Красная 39… или 59… Уточнение я ещё вчера запросил телеграфом у мамы, указав, где лежит записная книжка. Ответ должен прийти на главпочту. А пока буду высматривать Римму возле наиболее вероятного дома 39. Необходимо замаскироваться, чтобы она не опознала меня, если случайно увидит… Вот такой была детально продуманная схема действий.
Приехав в Краснодар на рассвете, поселился в общем номере гостиницы на той же Красной, которая оказалась главной улицей города. Номер шестиместный, пятеро постояльцев проснулись и с некоторым удивлением наблюдали за моими таинственными манипуляциями – то есть за процессом маскировки. Форма снята. Флотские брюки, конечно, остались, других не было, но их прикрывала рубаха навыпуск. Гвоздь программы – широкополая войлочная панама, вроде мексиканского сомбреро, и огромные тёмные очки. Заметив повышенное внимание и понимая, что меня принимают за маскирующегося агента, я охотно стал «работать на публику»: вырезал кружочек из лейкопластыря и наклеил на щёку, как бы прикрывая порез или прыщ. И последний жирный мазок: свой фотоаппарат – хорошо знакомую Римме «Экзакту» – я засунул в свежую наволочку, обнаруженную здесь же, на подушке, а горлышко этой самодельной сумки перевязал бинтом. Придирчиво осмотрелся в тусклом настенном зеркале… Мог ли я подумать, что этот спектакль окажется для меня спасительным!..
Элегантно бросив своим сожителям «До вечера!», занёс рюкзак в гостиничную камеру хранения и вышел на улицу во всей своей красе, с наволочкой в руках. Было восемь утра. Народ на меня не оглядывался – мало ли чудаков по улицам бродит.



«Агент 007» в Краснодаре. Лето 1949 года.

Дом 39 оказался неподалёку, всего в двух кварталах. Кирпичный, трёхэтажный, казавшийся небольшим по сравнению с серым массивным зданием, расположенным рядом. И что хорошо – выход со двора только один, через ворота. Если объект наблюдения пойдёт утром на реку или на рынок, то непременно "засветится".
Потоптавшись на улице с полчасика, приметил вблизи молочное кафе и решил позавтракать, не прекращая наблюдения – окна выходили в нужную сторону. Прежде, чем зайти в кафе, извлёк фотоаппарат и сделал пару хроникальных кадров – улица, дом, ворота, и снова аппарат в мешок.
Едва принялся за яичницу, в кафе зашел милиционер и прямо ко мне. Я думал, хочет позавтракать в приятной компании, даже стул навстречу подвинул, но он присаживаться не стал, а сказал, слегка наклонившись:
– Извините, вы не могли бы пройти со мной? – вежливый такой.
– Вы же видите, я завтракаю.
– Да, да, конечно, я подожду, – и он вышел на улицу.
Вскоре вышел и я. Без лишних слов протянул ему мятую, потрёпанную на сгибах бумаженцию – мой отпускной. Вот, дескать, «Читайте, завидуйте, я гражданин в/ч шесть-два, шесть-пять один!».
Уважительности в нём ещё более прибавилось:
– Это совсем рядом и всего-то на одну минутку, прошу Вас, пройдёмте.
– Кому и зачем я понадобился?
– Да тут вот, полквартала, и всё объяснится.
И привёл он меня в центральное отделение милиции. Зашли в кабинет к какому-то капитану, и вежливый милиционер доложил:
– Этот гражданин, а может, не гражданин, а военный, скрытно фотографировал обком партии. Аппарат в мешке спрятан, женщина шла по улице, всё видела и подсказала.



И началось! Капитан мне про обком, я ему про Римму. Всё рассказал – и кто я, и зачем, и почему маскировка, и про возможную путаницу с адресами, и как зовут моих друзей в Ленинграде. Но доверие не стопроцентное – уж больно всё выглядит опереточно. Хотя, возможно, мой внешний вид был больше на пользу, чем во вред.
–Посидите здесь, будем проверять. И плёнку проявим, и тётю найдём. Кстати, как её фамилия?
А я и не знаю. И номера квартиры не помню, на мамину телеграмму вся надежда.
В этот момент откуда-то из внутренних помещений появился солидный мужик в гражданском. Окинул меня орлиным взглядом.
– Почему посторонний человек в рабочей комнате?
– Временно задержанный.
– Почему не в обезьяннике?
– Он военнослужащий.
– Почему не в комендатуре?
– А он ничего не нарушал, обком партии фотографировал, но утверждает что случайно, якобы его интересовал соседний дом… курсант из Ленинграда… остановился в гостинице.
Мужик обернулся ко мне:
– Зачем обком фотографировали?!
Оскорблённый упоминанием про «обезьянник», ответил ему грубовато:
– Когда один разбирается, надо ли ещё кому-то вмешиваться?



Теперь разозлился мужик. Приказал капитану, принявшему стойку смирно:
– Выяснить всё! Проверить вещи в гостинице, – и удалился, не глядя на меня.
Я обмер: в рюкзаке пистолет и нож… А тут ещё капитан комментирует текущие события:
– Это генерал, краевой комиссар, зря Вы его зацепили, он у нас памятливый.
Иногда капитан выходил, давал кому-то отрывочно слышные распоряжения. А я сидел, делая вид, что читаю газету. Но сосредоточиться не мог – ждал, что сейчас вот войдут, доложат, и всё ясно – террорист…
Плёнку проявили. Ничего предосудительного, кроме, конечно, обкома, попавшего в кадр наряду с интересовавшими меня воротами.
Часа через два появился милицейский старшина с докладом о том, что в доме 39 ни ленинградской студентки Риммы, ни подходящей тётки никто не знает.
Я понял, что настал момент переломить судьбу и попросился на почту, за телеграммой: может, дом не 39, а 59. Но красной строкой только одна мысль – бегом в гостиницу и спрятать оружие.
Как ни странно, капитан отпустил, и даже документ вернул – иначе на почте делать нечего. До чего доверчива наша милиция!
Бегом сразу нельзя, метров тридцать прошел не спеша. И вдруг в голове совершенно отчётливо: « Стой, стой, не ходи туда!». Я остановился. Спросил у кого-то, где главпочта. Она оказалась совсем в другой стороне. Развернулся и пошел за телеграммой.
Ура, ура! – действительно, дом 59, и номер квартиры имеется.



Красная улица в 1950-е годы.

Принёс эти трофеи капитану, а вслед за мной вошел неприметный парень в гражданском.
– Ну, как?.. – с улыбочкой спрашивает капитан.
– Сначала подался в другую сторону, потом узнал где почта. Всё в норме.
Когда парень удалился, капитан пояснил:
– Это наш стажёр. Решил малость потренировать его. Заметили хвост?
– Нет, но я не оглядывался, не было в этом надобности.
Ещё через час капитан отпустил меня пообедать. Вот тут уж я прямиком ринулся в гостиницу. Изъял из рюкзака тяжеловесный пакет (всё обёрнуто газетой и засунуто в майку) и поднялся в номер, где никого из сожителей не оказалось. Куда спрятать? Хотел под подушку, но услышал в коридоре шаги и сунул в прикроватную тумбочку, под какое-то старое бельё. Вошли двое сожителей, и видно было, что уходить не собираются. А мне надо поторапливаться. Так пакет и остался в тумбочке. Перекусил здесь же в гостинице и возвратился в милицию, довольный собой и с уверенностью, что проверка личности вот-вот завершится.
Капитан беседовал с какой-то женщиной. Тотчас спросил, знает ли она меня.
– Да, видела на фотокарточках, Римма показывала, – и она приветливо мне улыбнулась.
Капитан поинтересовался деталями, в том числе знакомы ли ей имена, перечисленные мною в качестве наших общих с Риммой приятелей – Кармалин, Чигиринский, Гаврилов, Эренбург, Борис Козлов. Она подтвердила, что слышала про таких. Подтвердилось и то, что её племянница сейчас в Анапе.
Я тоже получил возможность поговорить с Римминой тёткой. В двух словах ознакомил со своим замыслом, объяснил причину, по которой оказался в милиции. Договорились, что я зайду, и соседская девочка проводит к могиле. Пообещала, что Римме ни слова.
Ещё через час меня отпустили и даже с извинениями. А я сказал, что обид не имею, понимаю – бдительность необходима. И особо поблагодарил капитана за то, что свёл с Римминой тёткой.



Краснодар в 1950-е годы

С лёгким сердцем пришел в гостиницу, поднялся в номер. Там были четверо из пяти. Разговор резко оборвался, они уставились на меня, как на привидение. И я мгновенно понял, что неприятности не закончились, а только начинаются. Действуя по наитию, автоматически, ринулся к тумбочке. Ни белья, ни пакета.
– Где моё оружие?!
– Так это Ваше? А тут уж подумали, что предыдущий постоялец, возможно бандит, позабыл под грязным бельём…
– Я спрашиваю, где оружие, а не что кто-то подумал.
– Да только что уборщица понесла к директору, на первый этаж.
И как это я не сломал шею, опрометью летя вниз через три ступеньки!
…Так бежать довелось только дважды. Во второй раз на практике в Полярном, когда убегал по крутым скалам от армейского патруля, прихватившего меня с давно просроченной увольнительной, выписанной на имя Лёхи Кирносова. Достигнув причала, спрятался в трюме какой-то баржи, среди мешков с цементом, а матросики направили патруль дальше, к соседним кораблям. Лёху, предупреждённого мною, на следующий день повезли на опознание. Мы с ним примерно одинаковой комплекции, но патрульные единодушно заявили: «Нет, не он, тот был маленький и очень вёрткий!»…
Когда я без стука ворвался в директорский кабинет, восседавшая в кресле дама лет тридцати пяти держала возле уха телефонную трубку и набирала номер.
– Оружие у Вас? – выдохнул я, не переводя дыхания.
– А я в милицию звонить собралась, – сказала дама и повесила трубку.
Значит, всего нескольких микросекунд отделяли меня от катастрофы.
– Разрешение есть? Предъявите.
– Я курсант военно-морского училища… вот мои документы… а разрешения нет… путешествовал в горах, это для самообороны…
– Откуда у Вас пистолет?
– Взял у отца… из сейфа… он полковник. – На моё счастье эта серьёзная, но очень миловидная дама не знала, что далеко не у всех полковников есть домашние сейфы, а если и есть, то в них не лежат старые пистолеты без щёчки на рукоятке.
– Да понимаете ли что Вы натворили? Вы не только себя подставили, но и отца, который всю войну, наверное, прошел?.. И меня подставили. Я обязана сообщить, это мой долг, но я же знаю, чем это кончится для Вас и Вашего отца…
Не простым был дальнейший разговор. Она колебалась. И отпускной мой ей не нравился. Спросила, есть ли у меня ещё что-нибудь, удостоверяющее личность. Порылся – ничего, разве что телеграмма от мамы и вырезка из училищной газеты – статья «Ровесник революции» с портретом Щёголева. Протянул ей и то, и другое, объяснил, кто такой Иван Сергеевич Щёголев.



И.С.Щёголев. Наверное, 1946 год. Все ордена – боевые, а не за выслугу лет. - В. Брыскин «Тихоокеанский Флот». - Новосибирск, 1996-2010. Часть 2.

– Человек, который носит с собой портрет командира, не можете быть плохим… – убеждала она скорее себя, чем меня. – Рискну, отдам… Благодарите судьбу, что такая добросердечная дура попалась… и никому не показывайте.
Но она не знала, что наверху в напряжённом ожидании четверо, а я знал. По лестнице пистолет и нож нёс в газетке, а в номер вошёл, поигрывая этими предметами. Народ сразу всё понял – конечно же, есть разрешение, а род моей деятельности они ещё утром угадали. Для порядка дал им вечерний спектакль – снова наклеил кружок из пластыря, снятый в милиции за ненадобностью, аппарат перезарядил, но прятать не стал, на грудь повесил. Когда уходил, встретил в коридоре пятого сожителя. Он приветливо кивнул, я тоже и даже улыбнулся, догадываясь, что ему сейчас наговорят остальные!
Оружие снова заложил в камеру хранения – раз не проверили, то уже и не станут. И быстренько к Римминой тёте – солнце склонялось к горизонту. Соседская девочка привела к могиле уже на закате, снимать пришлось на максимуме выдержки.
В гостиницу решил не возвращаться до глубокой ночи. Побродил по городу, пошел в кино на последний сеанс. Когда вернулся, все пятеро спали, похрапывая. Попросил дежурную разбудить в пять утра, чтобы смыться из гостиницы пораньше.
Но дежурная разбудить позабыла, проснулся около восьми вместе со всеми. Опять вынужденный «макияж» на скорую руку, для поддержания престижа, и на выход. Но заметил, что тот, пятый, тоже быстро-быстро одевается. Это слегка встревожило.
Иду по длинному коридору и слышу – точно, догоняет. Поравнялся, пошел рядом. Значит, разговор и не случайный, я опять на грани катастрофы… и директриса тоже…
– Что же ты, корешок, с оружием так небрежен?.. Я из ростовского… – он достал из нагрудного кармана красную книжицу, раскрыл на секунду и снова сунул в карман.
– А я из ленинградского… – полувраки лучше полных врак, можно ведь добавить, что из «Ленинградского подготовительного». Молчать нельзя, автоматом гоню банальщину:
– Да, друг, глупо получилось… и на старуху бывает проруха… но всё хорошо, что хорошо кончается… наука мне будет!..
Шаг, ещё шаг, нутром чувствую, он не удовлетворён – книжицу мне показал, а я ему нет, ещё секунда и попросит. Резко останавливаюсь, с досадой хлопаю себя по бокам:
– Ё-моё! Рубаху не отдал в стирку. Извини. И спасибо тебе! – разворачиваюсь и ухожу решительно и быстро.
А он стоит и думает. И я точно знаю его мысли: «Оружие ему вернули… и все эти фокусы с переодеванием… вроде наш, хотя молодой и неопытный… но книжечку не показал… остановить что ли… так подумает, что я его заложу… а он спасибо сказал…».
Тем временем я скрылся за поворотом и на цыпочках, по ковру, побежал к другой лестнице. Схватил в камере хранения рюкзак, через чёрный ход выскочил на улицу, прямо на зелёный огонёк такси. «На вокзал!..». Закомпостировал билет. Поезд на Москву через 15 минут. Они мне показались чудовищно длинными. Тронулись!..
Только в вагоне до конца понял, что вновь побывал на минном поле и вновь касался смертоносных усиков прыгающей мины. Это был второй самый страшный день в моей жизни, точнее не день, а целые сутки.
Денег не осталось совсем, но меня охотно кормили попутчики… как и мы с Леной делаем это сейчас, когда в купе оказывается демобилизованный солдатик или матросик.
Фотокарточка получилась темноватой, но всё-таки получилась. Римма была благодарна и очень удивлена – тётка и впрямь ей ничего не сказала. О драматической истории снимка рассказывать не стал – «гринландцы» не кичатся подвигами.
Пистолет хранил дома. В том же году его обнаружил отец и, понятное дело, решил уничтожить. Мама пыталась остановить, причём вполне в духе времени: «А вдруг наш сын тайно служит в органах?» Отец решительно отверг эту гипотезу: «Тогда пистолет не был бы в таком безобразном состоянии!». И разобранный на части «ТТ» нырнул в Фонтанку.
Я много раз собирался поехать в Краснодар, чтобы отыскать и поблагодарить спасительницу-директрису. Но флотские пути-дороги пролегали в стороне, так и не поехал. И до конца жизни буду об этом сожалеть.

НЕРПЫ ИМЕЮТ ДОБРОДУШНЫЙ ВИД.

Летом 1956 года ледовая обстановка на Севморпути была крайне неблагоприятной. Мы на полтора месяца застряли возле острова Диксон. Мы – это ЭОН-56, Экспедиция Особого Назначения, то есть большая группа кораблей, перегоняемых на Дальний Восток. Командовал контр-адмирал В.А.Пархоменко, бывший командующий ЧФ, подаривший нам командира группы, о чём ниже, а миру трагедию «Новороссийска». Его флаг нёс крейсер «Александр Суворов». В состав ЭОНа входили три или четыре сторожевых корабля, сухогрузный транспорт, несколько вспомогательных судов, в том числе танкер и водолей, две большие лодки 611 проекта и восемь (или 12?) наших, 613-х, на одной из которых – ПЛ «С-223» – я был командиром минно-торпедной боевой части. Командир – Е.В.Семёнов, замполит – Молотков, старпом – Ухов, помощник – Кюбар, штурман – Фролов, механик – Суетенко, командиры групп – Сергеев, Лощинин, Хуснутдинов, доктор – Янишевский.



Сутки длинные – солнце не заходит. Делать практически нечего, разве что за нерпами наблюдать. Есть возможность мысленно сняться с якоря и вернуться в недалёкое, но довольно бурное прошлое. Всего три года прошло после выпуска из училища, а сколько событий предшествовало великому диксонскому стоянию!..
В январе 1954-го, после отпуска, в коем я присутствовал при рождении сына, прибыл в Николаев командиром группы на новостроящуюся «С-178», к Капитонову. Но с этой лодкой на Север, а затем на ТОФ не ушёл, остался в Севастополе, на действующей «С-67», у Прибавина.
Той же осенью встретил однокашников – Толю Кюбара и Аполлоса Сочихина: «Давай к нам, в формирующийся экипаж, как раз вакантное местечко имеется – командиром БЧ-2-3» (тогда на 613-х ещё стояли две пушки). Вот так я и попал на «С-223», к Евгению Васильевичу Семёнову – на лодку, которая стала родной (и сейчас все питерцы с этой лодки, кто ещё жив, встречаются и дружат).
В тот период лодку достраивали в Николаеве, а мы старались подобрать приличный, знающий своё дело экипаж. Офицерских кадров ощутимо не хватало. Даже уже построенные лодки, уходившие с ЧФ на ТОФ, подчас не имели командиров групп, что осложняло жизнь. А нам, точнее сказать – мне, удалось заполучить командира группы ещё до отъезда экипажа в Николаев! Это был Игорь Лощинин, только что выпустившийся из нашего училища. В канун нового года Игорь привёз посылку для Командующего флотом – какой-то капитан 1 ранга вручил её прямо на вокзале, искал любого, убывающего в Севастополь.
Вот я и сказал Игорю, которого знал ещё по прошлогодней его стажировке: «Жми к Командующему. Посылку отдашь лично ему. Он спросит, как тебе служится, лейтенант? А ты проникновенно скажешь, что хотелось бы вот попасть к своим, на 223-ю… И потом проследи, чтобы адъютант не забыл позвонить в кадры». «А вдруг Командующий не спросит, как мне служится?». «Тогда атакуй: товарищ адмирал, разрешите обратиться».
Лощинин к Командующему прорвался. Разговор состоялся по второму, атакующему варианту. От любви Лощинина к друзьям-однокашникам Командующий и впрямь растрогался, даже по плечу похлопал: «Лейтенант, ты ещё молодой, мало чего в службе понимаешь. Мы стараемся как можно дальше развести однокашников, потому что, когда они на одном корабле, должного порядка не будет».
Всё это Лощинин доложил мне с огорчением и с мыслью, что операция «внедрение» сорвалась. Но он не знал, что в напряжённых ситуациях дамоклианцы черпают идеи из воздуха: «Игорь, иди в отдел кадров ЧФ, найди направленца-лодочника. Назовёшь Командующего по имени и отчеству и скажешь, что когда передавал ему посылку от своего дяди, он поинтересовался где бы ты хотел служить и отметил, что отдел кадров обычно прислушивается к пожеланиям молодых офицеров».
Результат превзошёл ожидания. Кадровик, капитан-лейтенант, перенося карандашиком фамилию Лощинина с одного места на другое, сказал: «Мне-то не сложно вот здесь стереть… а вот сюда записать… в приказ попадёт, но подпишет ли Командующий?». «Вот за это не беспокойтесь!» – нахально заявил Лощинин.
Приказ, естественно, был подписан. Командиры лодок, уже собирающихся в «дорогу дальнюю», прибежали к кадровику бригады: «Это какое-то недоразумение, явная ошибка!». А тот молча поднял указательный палец вверх. На том и разошлись. Пытались, правда, выведать у Лощинина, какая у него «мохнатая лапа», но Лощинин загадочно отмалчивался, только руками разводил, чего, дескать, не бывает на белом свете.



1955 год. Перед выходом из Николаева.

Наша жизнь в Николаеве, потом снова в Севастополе и в особенности перегон лодки в транспортном доке по внутренним путям заслуживают отдельного описания, за которое, быть может, возьмусь когда-нибудь. Название уже придумал: «Из греков в варяги». А сейчас всего лишь упомяну вкратце о некоторых эпизодах.
За три дня до отплытия из Севастополя мне удалось спихнуть на одну из лодок ЧФ двух совершенно неисправимых «годков», хронических пьяниц и самовольщиков. Разумеется, они были аттестованы как золотые самородки, как опытнейшие минно-торпедные старшины, желающие остаться на сверхсрочную, но непременно на ЧФ, поэтому мы готовы отдать, хотя и со слезами. Сверхсрочники – товар дефицитный, нужные приказы были оформлены мгновенно. А "золотых старшин" я опасливо попридержал до вечера накануне отплытия. Расставаясь, проинструктировал: «Дарую вам тёплое море, горячих женщин и крымские вина. Но за это вы должны хотя бы сутки не безобразничать и делать вид, что собираетесь остаться на сверхсрочную». Сердечно поблагодарили и отправились на новую лодку, где их уже заждались. А утром, прямо перед нашим отходом, прибежал обеспокоенный помощник с осчастливленной лодки (приношу ей запоздалые извинения!): «Не у вас ли Хроменко и Движенко? Ночью исчезли! Мы подумали, прощаться пошли».
Незабвенные происшествия связаны с милым нашим замполитом Игорем Ивановичем Молотковым, партийная кличка «Шрам». Он, будучи мальчишкой-сиротой, прибился в Белоруссии к партизанам. И на разведку ходил, и в боевых операциях участвовал на равных, отсюда и шрам на его красивом мужественном лице. Этот шрам был для женщин, как блесна для щук – Игорь Иванович пользовался чрезвычайным успехом, да и сам к этому успеху рвался всеми фибрами души и тела. Например, сойдя на бережок на каком-нибудь 32-м шлюзе старой Мариинки, на 34-м уже докладывал нам, что познакомился и сильно подружился с сельской учительницей. «Ну, Игорь Иванович, не томи, рассказывай!». «А что рассказывать? Мы расстались очень довольные друг другом». В интимные подробности вдаваться не любил, но мы-то знали – всё было.
Политработой он не допекал – делалось лишь самое обязательное, отчётное перед вышестоящими инстанциями. Ему свойственна была некоторая несобранность, то в зимнее время кошку вместо шапки пытается на голову надеть, то ещё что-нибудь в этом роде. Так было и этим летом при переходе по внутренним водным путям.
Док с лодкой, как правило, стоял на рейде в ожидании буксира. Сход на берег всему экипажу был запрещён. На шлюпке или на катере убывали лишь четверо: командир и доктор для доклада береговому начальству, комиссар – якобы для доклада и я, как избранный коллективом письмоносец и снабженец офицерской кают-компании разными яствами, отсутствующими в лодочном рационе. Сходы наши заканчивались посещением ресторана и прогулками по незнакомым городам.



Лето 1955 года. Лодка в доке под брезентом. Идём по Волге на буксире…

Так вот, в одном из волжских городов, кажется в Казани, прогуливались мы в предвечерний час по каким-то улицам. Вскоре совсем стемнело. После солнечного дня было душно. Молотков давно уже снял тужурку, нёс перекинутой через руку. «Игорь Иванович, а документы не вывалятся?». Он ощупал карман и замер, как соляной столб: «Партбилет!..» Искать не имело смысла – улицы почти не освещены, да мы и не помним, по каким шли. Но я уговорил поискать, хоть для самоуспокоения. Через полчаса на совсем вроде бы незнакомой улице я увидел на тротуаре нечто, похожее на сигаретную пачку. Пнул на всякий случай. А она и поехала по асфальту с характерным шелестом. Игорь Иванович бросился на этот предмет, как коршун на куропатку! А потом стал подпрыгивать и всех нас целовать. Пришлось повторно заглянуть в ресторан.
В другой раз, в другом городе, мы уговорили Игоря Ивановича купить новые полуботинки, просто неприлично Заму ходить в облезлых, потрескавшихся, почти дырявых. Слегка дождило, поэтому он новые надевать не стал, понёс запакованными в коробочке. Вся лодка знала, что Игорь Иванович приобрёл новые корочки. На следующее утро он решил расстаться со старыми, чтобы места не занимали. Вышел после завтрака на кормовую часть дока, где полкоманды собралось на перекур. Буксир попался мощный, за доком тянулся кильватерный след. Игорь Иванович встал в позу Стеньки Разина: «Прими, матерь-Волга подарок от советских моряков!» И швырнул увесистую коробку за борт. Народ изумлённо уставился на его ноги… обутые в старые, изношенные полуботинки. А новые уплыли, стало быть, по Волге-Матушке.
В Череповце служба военных сообщений (там-то она мне и приглянулась!) сообщила, что в Полярном перегруз, в этот ЭОН мы не попадаем, и нас заворачивают налево, на Ленинград. Восторг был беспредельным!..
В Питере вышли из дока и по пути в Лиепаю, где предстояло зазимовать, зашли на пару дней в Кронштадт. Упоминаю об этом не случайно – одно из ярчайших воспоминаний. Командир ошвартовался и вниз. На мостике Сочихин.



Встреча с флагом. - Сочихин Апполос Сергеевич, рижский нахимовец, затем первобалт.

На палубе ровняет концы швартовая команда. Вышли на перекур и освободившиеся от дел офицеры. А на причале толпа кронштадтских мореплавателей, пожелавших в обеденный перерыв посмотреть на пришельцев, в основном старшие офицеры. Слышны громкие язвительные реплики: «Глянь-ко, глянь – одни лейтенанты! Кто же у них кораблём управляет?» «А этот, на мостике, метр с кепкой, он не старпом ли у них?» «Труба-то у него какая, может антенна локационная?» Это они про Аполлоса Сочихина, действительно старпома, действительно невысокого, в шикарной фуражке от рижского мастера Якобсона и действительно он держал в руке огромный никелированный мегафон, созданный на заводе за литр спирта. Аполлос разобрался с обидчиками круто: «Внизу, подать воду на пожарную магистраль!.. Вооружить шланги!.. Проводим учение по дезактивации корабля и дезинфекции причала, посторонним предлагаю удалиться – обоссу!». Зеваки сочли за благо удалиться. Те, кто делал это с достоинством, оказались малость обрызганными. Как жаль, что Аполлос, на котором прямо-таки написано было, что он будущий адмирал, по болезни остался в Лиепае, а потом и совсем распрощался со службой…
Но вернусь на Северный морской путь, а вместе с тем и к генеральной теме повествования.
Остров Диксон не самое живописное место на Земле – невысокие серые, местами заснеженные берега. Одинокие мачты радиостанции. Городишко, точнее посёлок, с борта не виден, лишь отдельные дома различимы в бинокль. Стоять на якоре не только нудно, но и тревожно – вдруг не проскочим и вернёмся в Полярный, зимовать. И без писем соскучились, жёны пишут до востребования туда, где нас ещё нет, а может и не будет. И в этой переписке есть некоторый риск – нам категорически запрещено сообщать, где мы находимся и вообще ни слова об экспедиции, она хоть и каждый год происходит у всех на глазах, а всё равно ба-а-альшой секрет.



На рейде острова Диксон, лето 1956 года. Когда командир БЧ пляшет, командир группы должен аплодировать…

По вечерам, которые в полярный день весьма условны, все офицеры участвовали в состязании, именуемом «Первое якорное пятиборье имени Харитона Лаптева». В состав пятиборья входили шахматы и шахматы-поддавки (изобретённые мною), шашечки и шашечки-поддавки. А пятая, наиболее спортивная игра, называлась «Чапай». Для молодого поколения поясню: шашки устанавливаются сплошными рядами – «красные» против «беляков», задача щелчком по своей шашке сбить несколько вражеских. Если при этом погибнет и своя, щёлкать начинает противник. Битва многофигурная и может продолжаться час, а то и более. За победу в «Чапая» начислялось в три раза больше очков, чем за другие виды. Это потому, что шахматный уровень был очень разным, а равные шансы должны быть у всех. Командир наш считал своим прямым служебным долгом быть первым во всём, поэтому мы нередко слышали характерные щелчки, доносившиеся из его каюты по ночам – во всём нужна сноровка, закалка, тренировка! И он занял-таки первое место, отмеченное специальным дипломом.



Участники 1-го якорного пятиборья имени Харитона Лаптева. Подводная лодка С-223, остров Диксон, 1956 год. Слева направо вверху: Кюбар, Ухов, Янишевский, Загускин, Суетенко, Семёнов. Внизу: Сергеев, Игорь Иванович, Хуснутдинов.

В один прекрасный день (вы уже знаете, что такое начало не к добру) с флагмана сообщили, что адмиральский катер будет обходить все лодки, командир и замполит имеют возможность сойти на берег по делам, если таковые есть. Попросился и я по делам почтовым и снабженческим – печенья и конфет купить для кают-компании. Командир разрешил, но времени для написания писем не оставалось. Я предложил соплавателям дать телеграммы. Они: «А что писать? Где мы – нельзя, когда и куда придём тоже нельзя, да и не угадаешь». Я: «Где – станет ясно из самой телеграммы, а текст может быть любой оптимистический… например, нерпы имеют добродушный вид, целую и подпись». Текст понравился, все, кроме командира, зама и старпома, быстренько продиктовали адреса, благо у меня была пишущая машинка, а тут и катер подошёл.
На почте без возражений приняли одинаковый текст в семь разных адресов, в том числе и в Ставрополь, моей жене.
На следующий день в обед был осуществлён очередной художественный розыгрыш. Ещё утром до чуткого слуха Лёни Янишевского было доведено, что установлена телефонная связь с флагманом, и теперь жди беды – флагманские специалисты начнут кидать всякие вводные. Поэтому Лёня не удивился, когда в обед его потребовали в центральный пост – флагврач вызывает к телефону. Надо ли говорить, что звонил я из седьмого отсека. «Товарищ Янишевский, почему задерживаете отчёт о дератизации и дезинсекции?» «Разрешите доложить, мы не получали указаний… да и нет у нас ни крыс, ни насекомых». «Вот такой документ и пришлите за двумя подписями, вашей и командира». «А как прислать?» «Пусть командир вызовет катер, начальник штаба в курсе дела». Когда Лёня вернулся в кают-компанию и взглянул на уткнувшихся в тарелки, всё ему стало ясно. Сказал, что за такие шутки всех лишит спиртной добавки к обеденному красному вину.



Каково же было всеобщее изумление, когда перед ужином к нашему борту и впрямь ошвартовался адмиральский катер. Но он пришёл не за отчётом по дератизации. На катере прибыл оперуполномоченный особого отдела капитан 3 ранга Крутиков. Сперва зашёл к командиру, потом пригласил меня и предложил написать объяснительную по поводу инспирированных мною и мною же отпечатанных и отправленных телеграмм с текстом «Нерпы имеют добродушный вид».
– А в чём дело?
– А в том, что Вы переполошили все спецслужбы от Диксона до Москвы! Текст был воспринят как условный сигнал. Проводной связи с Диксоном нет, телеграммы передают по радио, значит на весь мир.
Я написал объяснительную, в которой явно придуривался. О том, что в тихую погоду, особенно когда включаем музыку, возле борта появляются нерпы – добродушные симпатичные животные. Поэтому текст телеграмм надо воспринимать исключительно в прямом, вполне реальном его смысле. Не удержался и добавил, что я, конечно, дилетант в этих делах, но мне кажется, что тайный сигнал имел бы более замаскированный вид, например: «Тётя серьёзно заболела». Крутиков прочёл и проявил удивительную сдержанность:
– Видно, что службой Вы не дорожите… А насчёт «заболевшей тёти» ошибаетесь, франкистский путч начался по сигналу, похожему на ваших добродушных нерп: «Над всей Испанией ясное небо».
Отобрать у меня пишущую машинку не удалось – нам было разрешено перевозить на лодке домашнее имущество. Начштаба пошёл на компромисс – приказал опечатать её сургучной печатью.



Пишу объяснительную записку особисту: «…Нерпы – симпатичные, добродушные животные…». Остров Диксон, 1956 год

По приказу свыше командир наказал шестерых «нерполюбов» своей властью, то есть влепил им по выговору, долго подыскивая подходящую для этого случая формулировку. А меня должна была наказать Москва. Но Москва позабыла, так я и остался ненаказанным.
"Зловредные" радиограммы, как ни странно, дошли до семерых адресатов, и некоторые из них подумали: «А не запил ли мой благоверный горькую где-то там, во льдах?..»

ЧТО БЫЛО ПОТОМ (ПОСЛЕСЛОВИЕ, ВЫХОДЯЩЕЕ ЗА РАМКИ ТЕМЫ).

Льды отступили от берегов, и мы резво понеслись на Восток за ледоколами и в кильватер друг за другом.



12 сентября 1956 года. Восточно-Сибирское море в ста милях от пролива Лонга.

Крейсер, сторожевики и большие лодки успели проскочить пролив Лонга, а все 613-е остановились, не входя в него. Пролив мог закрыться с минуты на минуту. Зимовка лодок во льдах – дело смертоубийственное, рисковать не стали. Несколько лодок, и моя в том числе, вошли в Колыму и зазимовали в Нижних Крестах (ныне Посёлок Черского), остальные возвратились за тысячи миль в Полярный и, как и мы, попали на ТОФ лишь в следующем году.



Мы не прошли. Идём зимовать на Колыму.

Многие офицеры, оказавшиеся в числе зимовщиков, были огорчены тем, что ещё год предстоит жить без семьи. Но были и любители преодоления трудностей, всяческих приключений и экзотики. Боря Козлов, тот, что "Б.И.", служил на лодке, уходящей в Полярный. Возле устья Колымы он пытался уговорить комбрига перевести его на любую из лодок, остающихся на зимовку, взамен какого-нибудь командира БЧ-3, отягощённого теми или иными семейными обстоятельствами. К сожалению, не получилось. Меня рядом не было, а он не придумал колоритной, неожиданной и потому убедительной мотивировки типа: "Журнал "Вокруг Света" умолял своего внештатного корреспондента описать зимний забой оленей". Так и не довелось нам совместно пострелять из ружей 16 калибра, приобретённых перед выходом из Полярного.



Нижние Кресты, зима 1956 года. Лена прилетела особым рейсом полярной авиации. Это наш «дом».

В Нижних Крестах невзрачный на вид человечек предложил купить дом, всего-то за половинку моей месячной зарплаты – ему на билет не хватало. Домишко был похож на сарай, хотя и имел одно окошко. Печка – буржуйка. Я сказал, что без кирпичной плиты и разговора быть не может. Человечек сказал, что через неделю будет плита, а сам он завтра улетает. Имея привычку верить на слово, расплатился. Мои моряки обили стены, пол и потолок брезентом, а сверху фанерой. Пришёл какой-то дедок с ведром глины и мастерком, натаскал кирпичей, сложил печку. От денег категорически отказался: «Если заказчик узнает, убьёт!». «Так он же улетел». «Всё равно убьёт». Всё-таки сунул ему сто рублей под обещание, что никому не скажу. Домишко оказался не вполне приспособленным для жизни при температуре минус 55. Но мы с Леной, которая тотчас прилетела полярной авиацией, были тогда молодыми и легко справлялись с любыми трудностями. Позже, при прощании с Крестами, у дома выявился ещё один мелкий недостаток: оказалось, что он принадлежит соседям, которые до самого моего отъезда боялись об этом сказать! Таким, видно, крутым был тот, улетевший человечек. Разумеется, я безвозмездно отдал милым соседям-якутам временно отчуждённую у них собственность.
Во время зимовки довелось познакомиться с колоритнейшими личностями, например, с дедом по прозвищу "Кривдун". Когда-то он участвовал в расстреле бакинских комиссаров. Отсидел. При спасении челюскинцев отличился, обеспечивая береговые мероприятия. Попал в список награждённых орденами. Список, ясное дело, попался на глаза НКВД, и герой наш вновь схлопотал червонец, а потом безвыездное проживание на Колыме. Он здесь уважаемый человек – хозяин зимнего забоя оленей. Вся его кухонная утварь – алюминиевый чайник, предназначенный и для чая, и для супа, и для спирта – ведь ничто из этого не употребляется одновременно. Дёшево предлагал мне бивень мамонта, но я отказался – нельзя лодку перегружать.



Колымский транспорт. Нижние Кресты, весна 1957 года.

Капитан 3 ранга Крутиков Александр Макарович остался с колымской группой лодок, и мы вместе с ним, как друзья-приятели, охотились на белых куропаток. Интересно, что в последующем, куда бы я ни попадал и на Камчатке, и в Ленинграде, Крутиков перемещался вместе со мной. Даже когда я поехал на целину в качестве помначштаба флотского целинного автобата, он не просто попал туда же, а ехал со мной в одном купе. Я говорю: «Александр Макарыч, не пора ли сменить тактику?» «Нет, дорогой, мы иной раз работаем от противного – ты же не поверишь, что я к тебе приставлен, подумаешь, случайные совпадения, этого мы и добиваемся!». Умел пошутить мой друг Макарыч. Вербовать меня он никогда не пытался, однако ценил мой нереализованный чекистский потенциал – подарил (по моей просьбе) значок «50 лет ВЧК-КГБ», которым я пуганул немало знакомцев и незнакомцев.
Дежурство на лодке… ежедневная околка льда вокруг корпуса… собачьи упряжки… шампанское, крабы, оленьи языки и консервированные ананасы в магазинчике, и бочонок с самодельной брагой в моей избе, по вечерам становившейся пристанищем для друзей-сослуживцев… – светлые, памятные времена!…



Вот так зимовали подводные лодки на Колыме…

Весной пробили взрывами канал во льду и вышли на чистую речную воду, а затем и в море. Ледовая обстановка была приличной.



Взрывами пробили канал для выхода лодок из реки Колымы. Май 1957 года.



Лето 1957 года. На сей раз пролив Лонга пройден!

Шли без приключений, если не считать того, что Игорь Иванович Молотков был вызван на флагманский корабль ЭОНа на парткомиссию для серьёзного разбирательства. В Крестах он активно «дружил» с женой райкомовского комсомольского босса. После нашего ухода это раскрылось. В политотдел ТОФ, а оттуда в политорганы экспедиции поступила жалоба на сексуального разбойника, разрушителя семьи. Одним словом, он мрачно готовился положить на стол так счастливо нашедшийся в Казани партбилет. Но не будем забывать, что на лодке присутствовал будущий киносценарист! Признаться, это один из лучших моих сценариев. Я предложил Игорю Ивановичу ворваться на парткомиссию без доклада и крикнуть в лицо восседающих там "старцев": «Я её люблю! Хочу жениться на ней!». А дальше они станут уговаривать не ломать чужую семью, а главное, свою собственную, многодетную. В ответ им только три слова, но эмоционально: «Я её люблю!». И лишь через полчаса, не ранее, можно остыть и сказать, желательно со слезами на глазах: «Вы уважаемые, опытные в жизни люди… я подавлю своё чувство и расстанусь с ней… сохраню свою семью… обещаю». Они обрадуются, расцелуют и отпустят с миром. Всё так и было. Правда, целовать Игоря Ивановича не стали, но ограничились смешным «выговором без занесения». А вот он меня расцеловал!.. .
Опыт мелодраматического воздействия на судей пригодился и года три спустя., в Петропавловске. Была очередная компания по борьбе с хулиганством. Под неё "замели" капитана рыболовного траулера Володю Завгороднего. Вернувшись с моря, он, будучи в избыточно весёлом настроении, слишком настойчиво ухаживал за дамой. Происходило это зимним вечером на автобусной остановке. В милиции обнаружили в его кармане рыбацкий нож, который был признан "холодным оружием". В результате однокашнику моему пришили статью "попытка к изнасилованию". Володя месяца на три попал за решетку, в "предвариловку". Я записался в свидетели. Сонное настроение судьи и двух старушек-народных заседательниц в момент изменилось, когда вместо банальной речи они услышали стихи Завгороднего, а среди них и мои, нацеленные на осветление личности подсудимого. Старушки всплакнули, а судья освободил его прямо в зале суда: " Автор таких стихов не может быть насильником".
…Наконец-то пришли на Камчатку! Бухта Крашенинникова, посёлок Тарья. А на другой стороне Авачинского залива в хорошую погоду просматривается симпатичный, заманчивый город Петропавловск. Первые камчатские впечатления – обилие грибов на сопках и тарелки, наполненные красной икрой, в офицерской столовой.
Уговорив командира не препятствовать, перешёл в давно уже приглянувшуюся службу военных сообщений, помощником Военно-морского коменданта Петропавловского порта. Должность командира боевой части передал Игорю Лощинину, а он, в надежде на последующее списание, вручил мне ракетницу, с которой не расстаюсь по сей день.
Уйдя с лодок, приобрёл то, к чему стремился – свободное время. Но что-то и потерял. И это утраченное «что-то», сопровождаемое воспоминаниями о постукивании дизелей, много лет снилось по ночам, да и сейчас дорого моему сердцу.



С флота ушёл, но «подводником» остался…

Санкт-Петербург. Апрель 2003 года.

Желающим познакомиться с воспоминаниями и творчеством подготов предлагаю посетить сайт ДВЕНАДЦАТЬ КНИГ http://www.airnat.narod.ru/ редактора и составителя сборников "О времени и наших судьбах" Ю.М.Клубкова.

Николай Загускин

05.02.2011.

Н.Е. Загускин: "Я - и государственная безопасность". - О времени и наших судьбах. Сборник воспоминаний подготов и первобалтов "46-49-53". Книга 3. СПб, 2003. Начало.



Загускин Николай Евгеньевич – человек творческий. Кроме подготовительного и высшего военно-морского училища, окончил сценарный факультет ВГИК, член Союза кинематографистов, автор более 40 документальных, научно-популярных и учебных фильмов.
Является одним из основателей Оргкомитета выпускников "46-49-53" и Морского клуба "Вторая суббота апреля"(ежегодные встречи у памятника "Стерегущему"). Автор большинства оргкомитетовских документов и бессменный тамада на юбилейных встречах однокашников.
В поисках свободного для творчества времени ушел в запас в 45 лет, с должности старшего научного сотрудника Академии тыла и транспорта, в звании капитана 2 ранга.
Сейчас продолжает литературную, сценарную и общественную деятельность.

Моим друзьям и внуку Никите

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ



Смолоду я был склонен к авантюрам, которые многим осложняли жизнь, а то и причиняли прямой ущерб. Сейчас, после семидесяти, самое время покаяться…
Но не во всём же сразу! Для этого понадобился бы целый роман. Да и есть ли смысл описывать банальные нарушения воинской дисциплины – как я становился в строй между командами «Шагом…» и «…Марш!», как дремал на посту, прислонившись к стенке и опершись на штык, как бегал в самовольные отлучки? И есть ли смысл говорить о хроническом моём «дамоклианстве» – о привычке делать что-либо только если над головой занесён меч, дамоклов или не дамоклов, ну, например, впервые открывать учебники в ночь перед экзаменами?.. Всё это не так уж интересно, а главное, не нужно, поскольку исчерпывается двумя словами ротного старшины Петра Евтухова: «Обнаковенный разгильдяй!».
Нет, я расскажу о событиях более острых, об эпизодах, в которых высвечиваются мои отношения с органами и службами, обеспечивающими правопорядок и государственную безопасность.
Каковы же эти отношения в принципе, с каким они знаком – плюс или минус? Отвечу, не таясь: ни на Лубянке, ни возле питерского Большого дома памятника мне не поставят.
Но если отношения были негативными, а поступки никоим образом не были образцово-показательными, то для чего посвящать повествование друзьям и внуку?
Друзьям – для того, чтобы они стали свидетелями покаяния, а внуку – чтобы не повторял чужих ошибок… и активней совершал свои собственные.
Некоторые фамилии изменены, хотя этого можно было и не делать – многих уже нет в живых, да и «срок давности» давно истёк.

ПОДРЫВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В БУКВАЛЬНОМ СМЫСЛЕ

«Раз и два, раз и два, – где нога, где голова?
Нет ни глаза, ни руки – подрывники, подрывники!»

Таков был припев к «Маршу подрывников», сочинённому мной в Костроме в 1943 году. Тем летом мы со Славкой Савичевым обитали вместе с отцами – майорами-преподавателями – в учебном лагере Военно-транспортной академии, эвакуированной из Ленинграда. Жили в палатках.
У слушателей были практические занятия по подрывному делу. Лёжа поблизости, за кустами, мы со Славкой прошли своего рода ликбез: виды ВВ, детонаторы, шнуры и тому подобное.
Однажды, когда заложенный в яму фугасный заряд уже начали засыпать землёй, наступил обеденный час. Группа во главе с проводившим занятие капитаном двинулась в столовую, оставив одного слушателя для охраны взрывчатки и прочего сапёрного имущества. Охранитель порылся в карманах, выбросил пустую папиросную пачку и, оглядевшись, пошёл к палаткам, очевидно за куревом – ну что может случиться за какие-то пять минут на закрытой для посторонних территории.



И всё-таки случилось. Многоопытному капитану показалось, что взрыв прозвучал слабее, чем следовало. Он приказал осмотреть воронку и выбросы из неё – нет ли почему-то не взорвавшихся толовых шашек. Неразрешимая для капитана загадка имела простое объяснение. За несколько бесконтрольных минут мы успели докопаться до взрывчатки, благо лопатка была тут же, и умыкнули две четырёхсотграммовые шашки, а, кроме того, оттяпали метра два бикфордова шнура и прихватили из коробки три капсюля-детонатора.
Вскоре один из капсюлей – лишний – опробовали под маневровым паровозиком. Нам показалось, что передняя колёсная пара малость подпрыгнула! Паровозик дал реверс и замер. Машинист высунулся и стал смотреть вверх – не бомбят ли?.. Да, тринадцатилетние не слишком задумываются о последствиях. К счастью, колесо, наехавшее на детонатор, не лопнуло.
Толовые шашки были использованы для глушения рыбы, а остатки шнура пригодились в Ленинграде, куда осенью 1944-го возвратилась академия.
Преподавателей с семьями поселили в жилом городке на Таврической, возле полуразрушенного Суворовского музея. Однотипные пятиэтажные дома составляли прямоугольное каре, внутри которого был большой двор, разрезанный пополам бетонным тиром – вот уж где мы постреляли из «личного оружия» в вечернее и ночное время с последующим разбеганием во все стороны!
Особенно бесконтрольным и безнаказанным это стало в начале 1945-го, когда академия в полном составе убыла на 2-й Белорусский фронт для транспортного обеспечения стратегических операций, завершавших войну.



Почти все ленинградские пацаны, а в особенности, не охлаждённые блокадой «возвращенцы», были «на ты» с оружием и боеприпасами. И то, и другое находили под городом в великом множестве. Несчастные случаи не отбивали пытливости и азарта, помноженного на хулиганские навыки, почерпнутые в эвакуации или приобретённые вследствие повальной безотцовщины. Во дворах, а то и в школьных коридорах зигзагами летали дымящиеся пороховые «макаронины». От щёлканья ружейных патронов вздрагивали и плевались горящими угольками школьные печи.
Мы со Славой, как и примкнувший к нам Витя Ипатов по прозвищу «Хобот» (он учился в одном с нами классе и жил в нашем дворе), «детскими шалостями» не занимались. Наша деятельность была целеустремлённей и изящней. Например – художественный подрыв почтовых ящиков у некоторых «зловредных» обитателей городка. Ящики были в те времена на каждой двери. Убедившись, что в намеченном ящике нет писем,– как видите, мстители не были лишены благородства, – мы всовывали туда старые газеты и детонатор с коротким бикфордовым шнуром. За 15-20 секунд горения успевали либо выбежать во двор, либо взлететь на чердак. Фанерные ящики разлетались в щепки, жестяные разворачивались, как цветок, и газетное «конфетти» устилало всю лестничную площадку.
Домохозяйки большого двора поговаривали, что орудует «Чёрная кошка» и присочиняли, что на месте ящика всегда нарисован крест. После третьего взорванного ящика появился академический «смершевец». По слухам, он тщательно изучал биографии потерпевших, вероятно, искал нечто общее, переcекающееся, известно же: отыщешь мотив – найдёшь и преступника. Но, видно, не догадался он спросить, а не ругают ли потерпевшие ребятишек, играющих во дворе в футбол и в «12 палочек», а не гоняют ли их из тира?.. Хочу запоздало извиниться перед потерпевшими – не слишком-то мы были разумными.



Вариант пряток

А вот другая «изящная» история.
Как-то Женька Юдкин, – тоже с Большого двора, но уже восьмиклассник, – раздобыл целый короб немецких патронов. Можно бы пострелять от души, да нет подходящей винтовки. Но мы видели такие в залах Музея обороны Ленинграда. Огромный был музей, с танками, самолётами, орудиями, не говоря уже про всякую стрелковую мелочь.
Главная роль досталась Женьке. Дело было ранней весной, на улицах ещё лежал снег, в музее не раздевались. Женька пришёл в тулупе и в валенках, опираясь на инвалидную палочку и активно хромая, – видно было, что нога в колене не гнётся. На всякий случай «ассистенты» акцентрировали на Женькиной ноге внимание охранников при входе:
– Ну чё шкандыбаешь, тянешься как сопля! Навязался на нашу голову.
– Бесчувственные вы! – ругнула нас старушка-вохровка.
Двое отвлекали смотрительницу зала, трое прикрывали Женьку. Вожделенная винтовка была закреплена еле-еле, поскольку экспонат не слишком ценный, да и вынести невозможно.
А зачем выносить? Винтовка покинула музей самоходом: ствол – в валенке, цевьё и приклад – под тулупом. Теперь Женькина нога в самом деле не гнулась, и он вполне реально хромал целых два квартала, до парадной, где был припрятан мешок.
Нанесенный нами ущерб не сопоставим с тем, что произошло года три спустя. Москва, ревниво охранявшая свой приоритет во всём, приказала уничтожить музей, запечатлевший подвиг Ленинграда... Но это уже за рамками моей темы, это другой, более высокий уровень отношений с госбезопасностью.



Экспозиция Музея обороны Ленинграда была развернута в 1944–1953 гг. в трех соединенных зданиях по адресам Фонтанка, 10, Гангутская, 1 и Соляной, 9. Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда — был, по сути, репрессирован в 1952 году в ходе Ленинградского дела. Возобновлен в 1989 году.

Летом тройка самодеятельных подрывников – Слава, Витя-Хобот и я – приступила к крупномасштабным загородным операциям. Идея была светлой: незримо помочь сапёрам в уничтожении бесхозных боеприпасов и тем самым защитить от увечий пацанву, не обладающую нашей теоретической и практической подготовкой.
Ездили мы на станцию Мга, в лесах под которой всего было навалом. Натаскивали в ДЗОТ, в землянку или в окоп ящики со снарядами, миномётные и противотанковые мины и прочую взрывчатку, найденную поблизости. К коротенькому бикфордову шнуру прилаживали самодельный фитиль-замедлитель – обработанный селитрой пеньковый канатик длиной и толщиной с сигару. За 40-50 минут, пока он тлел, мы успевали вернуться на станцию и мирно беседовали, сидя на скамеечке – этакие благопристойные ребятишки, приехавшие по грибы. И вот, километрах в трёх, вспышка, мощный взрыв и столб чёрного дыма. На станции переполох, а мы преисполнены гордости – получилось!.. Пригородные пассажирские поезда ходили редко, но нас устраивал и товарняк – были тогда вагоны со служебной укрытой от дождя площадкой, где находилось колёсико ручного тормоза. Как тут не вспомнить фразу из учебника немецкого языка: «Дети возвращались домой усталые, но довольные».
В один прекрасный день поездки закончились. Прекрасным называю этот день лишь потому, что было солнечно и сухо, но это один из двух самых страшных дней в моей жизни.
В бору, километрах в пяти от станции, набрели на нехоженое местечко: ящики со снарядами и горка ранее нам не попадавшихся мин – штук 30-40, ну прямо мечта! Взяли одну, с самого верху, принялись изучать. Противотанковая или противопехотная? Для противопехотной крупновата и слишком тяжела. Гладкий стальной цилиндр, а из верхней крышки торчат три проволочных усика. Вероятно, противотанковая. Попросил Славу и Виктора отойти – так и в кино показывали, когда герой разоружал незнакомую мину. Отошли. Я осторожненько выкрутил усики вместе с трубкой, уходившей вглубь цилиндра. Внутри трубки оказались пружина, боёк и на конце маленький капсюль типа охотничьего «жевело». Одним словом, устройство совершенно безобидное, что я и продемонстрировал, слегка надавив на усики – система сработала, капсюль исправно щёлкнул. Соратники подошли для дальнейших исследований. Перевернули мину и потрясли над травой – непременно должен вывалиться капсюль детонатор. А его нет, пусто, только чёрные порошинки посыпались совсем уж изнутри, от самого донышка. Точно такой же оказалась и вторая разоруженная нами мина. Проанализировали ситуацию. Скорей всего, мины собранны и обезврежены нашими сапёрами – ведь детонаторы кем-то вынуты. Хотя возможен и другой вариант: немецкие сапёры вкладывали детонаторы непосредственно перед установкой мин и эту партию просто не успели подготовить. Пожалуй, мины всё-таки противопехотные и при том подпрыгивающие – именно для этого в поддон насыпан порох. Без детонатора взрыва быть не может, но прыгать-то, мины не разучилась? Надо бы посмотреть, как они прыгают. Можно лечь рядом и стукнуть по усикам палочкой, но куда после прыжка упадёт корпус, весящий килограмма два, не менее?.. Решили смотреть чуть издали, а на усики нажать бревном, выдернув из-под него подставку с помощью найденной в карманах верёвочки длиной метров десять.



Мины-лягушки: Как из-под земли « журнал «Популярная механика»

Задумано – сделано, мина под бревном, бревно на подпорке, осталось только потянуть за верёвочку, я уже и слабину выбрал. На всякий случай залегли.
– А что если нам ещё раз её осмотреть?.. – задумчиво произнёс несколько флегматичный, всегда молчаливый Витя. Признаться, я тоже чувствовал некоторую неуверенность, хотя и не подавал виду, поскольку был за старшего.
– Ну, что ж, давайте, бережёного Бог бережёт.
Извлекли мину из-под бревна, снова выкрутили усики. Но на сей раз выкрутили и три винтика, образующих на верхней крышке равнобедренный треугольник. Ранее мы считали эти винтики просто крепёжными, однако под ними оказались глубокие полости… из которых вывалились сразу три детонатора!.. Доступными стали и внутренности, скрытые внешней оболочкой: примерно шестисотграммовый столбик взрывчатки, окружённый двумя рядами шариков шрапнели. Такая мина, выпрыгнув из земли, способна угробить целую роту. Только тогда стало страшно. Поняли что это значит – «быть на волоске».
– Драпанём-ка отсюда, пока ноги шевелятся?
– А мины?.. Сколько «трофейщиков» может подорваться!
И не хотелось, но выполнили обычные процедуры и подожгли замедлитель.
Едва начали отход, тот же Витя, можно сказать герой дня, вдруг хрипловато крикнул:
– Стоп!.. Взгляните… вот, возле ноги!
Замерли. Осмотрелись. Увидели усики, на которые чуть не наступил Витя, а поодаль ещё одни, прикрытые жухлой травой. Значит, часть мин немцы всё-таки успели поставить.
– Вляпались!.. Пойдём медленно, друг за другом, след – в след.
Через бор шли не менее получаса, высоко, как аисты, поднимая ноги и высматривая куда ступить. Выйдя на тропинку, ведущую, вроде бы, к железной дороге, побежали.
Взрыв прогремел, когда мы, с корзиночками, где лежало несколько сыроежек, уже пересекли "железку" и оказались на более обжитой территории.
По пути на станцию нас отловили то ли милицейские, то ли какие иные оперы, оба в штатском, очень сердитые.
– Эй, грибники херовы, на той стороне были?
– Не, мы туда не ходим.
– Может, видели кого?
– Нет, только взрыв слышали.
– Марш на станцию! И никогда сюда не ездите, минные поля вокруг.



Захоронения возле Синявинских высот

Уехать удалось только вечером, на открытой платформе с углём, да и то лишь до ленинградской сортировочной. Больше по Мгинским лесам не шастали – хорошенького понемножку.
От последнего похода остались два капсюля детонатора. Один хранился у меня, другой – у моего друга Николая Кармалина, который, хотя и не был безразличен к подрывным делам, но предпочитал «стрелковый спорт», используя для этой цели старенький Смит-и-Вессон, сохранившийся, вероятно, ещё с предыдущей войны. Мы с Кармалиным зимой 1945-1946-го, наряду со стрелковыми упражнениями (в коридоре садили в какую-то политическую книгу), издавали многостраничный, хорошо иллюстрированный «подпартный» журнал «Премудрый пИскарь», снискавший большую популярность в нашем хулиганистом, но прогрессивно мыслящем 7-м классе 157-й школы. Сейчас четыре номера этого журнала стали вполне легальными – переданы в школьный музей.
Однако, вернёмся к детонаторам. Хранили мы их со всеми предосторожностями, обернув в вату, – как-никак, могут взорваться от любого нажима или от падения на пол. Но хранили так долго, что и вовсе про них позабыли. Вспомнили через несколько лет, когда мы с женой были в гостях у Кармалиных. Их годовалая дочка Леночка вышла из соседней комнаты… удерживая в зубах хорошо знакомый алюминиевый цилиндрик!
Я первым обрёл дар речи:
– Леночка, деточка… дай дяде карандашик!..
Есть у меня глубокая убеждённость, что взрывчатка злобно выискивает, как отомстить своим пользователям, стремится на чём-нибудь их подловить. Не удалось! Последний детонатор немедленно был спущен в канализацию.
О.Генри справедливо утверждал, что «дороги, которые мы выбираем, живут внутри нас».



Витязь на распутье — картина Виктора Васнецова

Витя-Хобот окончил «Военмех» и всю жизнь был связан с оружием.
Я, окончив Подготовительное, а затем Высшее военно-морское училище подводного плавания, стал минёром-торпедистом. Опыт подрывника очень пригодился при освобождении из ледового плена на Колыме, где в 1956-1957-м зазимовали подводные лодки, не пробившиеся на Дальний восток по Северному морскому пути.
Слава Савичев в 1946-м поступал в «Подготию» вместе со мной, но, неожиданно для себя, оказался дальтоником. Это не помешало ему по окончании «Ин'яза» стать, как пишут иной раз, «сотрудником одной из спецслужб». Не различая зелёный и красный, он великолепно водил машину, ориентируясь по движению транспортных потоков и расположению огоньков на светофорах. Подрывал ли он где-нибудь что-нибудь, кроме устоев капитализма, – не знаю, говорить об этом Слава воздерживался, а сейчас уже и не спросишь – нет его на белом свете.
Один Коля Кармалин остался, вроде бы, мирным и безоружным – стал торговым моряком. Но кто же, как не он, возил оружие и боеприпасы во многие «не наши точки» для обеспечения «наших государственных интересов»? А кроме того он, как и я, нередко оказывался «подрывником» в переносном смысле слова, о чём будет рассказано ниже.

ПОДРЫВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЧТОВОЙ СИСТЕМЫ

Это было на первом курсе «Подготии», если по-школьному, то в восьмом классе. Старшина роты Евтухов шепотом приказал мне сразу после занятий прибыть к особисту-смершевцу майору Светикову, обитавшему в отдельном кабинете на втором этаже, и никому об этом не говорить.
– А зачем? – тоже шепотом спросил я.
– Там всё тебе разъяснят, всё из тебя вытрясут, – плотоядно ухмыльнулся не очень-то ко мне расположенный старшина. – И чтоб без никаких опозданий!
На уроках разложил свою жизнь, а также жизнь родителей и родственников, на чёрные и белые квадратики. Чёрных оказалось немало. По какому из них придётся держать ответ?…
Настольная лампа светила прямо в лицо, хозяин кабинета оставался в густой тени.
– Что такое Биг Карамора? – спросил он как бы между прочим, как несущественное.
– Не знаю... Какое-то насекомое?
– Так. Откуда знаете, что насекомое? И что должны делать, получив этот сигнал?
– Товарищ майор, про насекомое подумалось по созвучию. А сигналов таких мы ещё не проходили.
Светиков сменил тему:
– Так. А где находится и какому государству принадлежит, – он взглянул на нечто лежащее перед ним, – остров Грин Габе?



Лев Кассиль. Кондуит и Швабрания (аудиокнига)

– Остров Зелёных Жаб?! – обрадовался я, поняв, наконец, в чём дело.– Он в южных морях, в прошлом колония, а сейчас состоит под протекторатом Парнасской республики, которая на материке…
И пришлось мне рассказать майору, что у нас игра такая, по почтовой переписке. Мы с Николаем Кармалиным – он в средней «мореходке», будущий радист – как бы возглавляем Парнасскую республику. И есть у нас коварный противник – Мавритания, где у власти находится наш школьный приятель Андрей Чигиринский по кличке «Мавр», отсюда и название его страны. А остров Зелёных Жаб наш союзник.
– Ваш государственный строй, программа, замыслы?
Осознав серьёзность вопросов, возрадовался, что майор не спросил про герб. А у Парнаса был таковой – кот с задранным вверх хвостом, вид сзади. Его хорошо знали в моём 112-м классе, поскольку на занятиях я только и делал, что писал письма и разрисовывал конверты. Был и флаг с рисунком в центре зелёного полотнища: половинка солнца, выглядывающего из-за горы Парнас, и всё это в обрамлении лавровых ветвей.
– Никакого строя, никакой программы, никаких замыслов, – уверенно доложил я, – всё чистая фантазия. Смысл игры в самодельных марках на конверте, которые как бы рассказывают о происходящих или предстоящих событиях. Такие марки клеятся или дорисовываются в дополнение к обычным, нормальным. Это когда мы пишем в Мавританию, то есть Чигиринскому. Марки отражают индустриальную и интеллектуальную мощь Парнаса. А Мавритания обычно присылает нам письма с марками, на которых изображена грозная военная техника – танки самолёты, мавры, идущие в атаку, и прочее. Бывают мавританские марки обгорелые по краям, в чём мы видим угрозу – прямой намёк на то, что ждёт Парнас и Зелёных Жаб в ближайшее время.
– Так, так, продолжайте.
– На письмах ко мне и от меня нормальные марки клеить вообще не надо – войсковая часть, почтовая связь бесплатная. А наши, рисованные, они ведь никому не мешают? Могут быть также рисунки на конверте или какие-нибудь открытки с тематически подходящим изображением. Текста в письмах может и не быть, или же он самый обыкновенный, про нашу учёбу и жизнь.
– Значит, кодовая, шифрованная переписка? Объясните, например, от кого пришли и что означают вот эти послания?
Он положил передо мной зарубежного происхождения открытку с симпатичными лягушками, дающими концерт, и рукописной надписью «Остров Green Gabe». А рядышком положил небольшую тусклую фотокарточку, на которой огромный комар и размашистая надпись «Big Karamora», а на обороте – мой адрес, овальный штамп, означающий, что письмо доплатное… и больше ничего – ни текста, ни адреса отправителя.



Вещественные доказательства тайной шифрованной переписки заговорщиков

Ага, подумал я, значит других письмишек у него нет, это хорошо. И с удовольствием дал исчерпывающие объяснения:
– Обе открытки от Кармалина. Истолковывать их можно по-разному, в этом-то и прелесть нашей игры. Открытку с островов я, вероятно, истолковал бы так: «Накапливаем потенциал на случай войны с Мавританией. Начали откорм лягушек для продажи в итальянские и французские рестораны».
Майор отвернулся и как-то странно закашлял. Тем временем я пристально рассматривал фотографию комара, хищно растопырившего лапы.
– А эта открытка, вне всякого сомнения, уведомляет о намерениях Мавритании использовать против нас специально выведенных особо ядовитых комаров…
Майор хрюкнул, высморкался и стал сурово-официальным.
– Ну, вот что, поговорил бы с Вами ещё, да некогда. Забирайте эти глупости. Развели тут парнасию-швамбранию. Детский сад! И ничего подобного, зарубите это на носу, ничего подобного чтобы в училище больше не приходило! Так и скажите своим приятелям. Вы свободны. О разговоре – никому.
На третьем этаже подкарауливал старшина Евтухов.
– Ну, об чём была беседа?
– Да вот, поинтересовались порядком в нашей баталерке… и в ротном хозяйстве вообще... Я сказал, что всё в норме, потому что старшина опытный.
– Ладно, остряк, уволишься ты у меня в субботу! Я тебе покажу весь мой опыт!
Но терять мне было нечего – в классном журнале две жирные пары, не поддающиеся выведению с помощью бритвы. Путь в город один – в самоволку, через забор.
Несмотря на испытанные гонения, парнасско-мавританская переписка продолжалась, но особо броские послания, эпатирующие, если не общество, то, по крайней мере, почту, пошли на мой домашний адрес.



Рисунки на письмах и другие необычные идеи от Gabriella Barouch | Современное искусство | Арт. Куда им... до Льва Кассиля...

До сих пор не пойму, как почта могла быть столь терпеливой? Вот лишь некоторые экспонаты, прошедшие по почте и хранящиеся в моём домашнем «почтовом музее». Письма с иностранными или нарисованными марками вместо советских. Марка размером покрупнее, превращённая в «открытку» – адрес меленько написан на обратной, клеевой стороне. «Открытка» в виде ребристого картонного блюдечка, на котором когда-то что-то ели. Узенькая полутораметровая полоска кальки, скатанная в тугой рулон, с невидимым адресом, обозначенным где-то внутри. Парнасские марки не только рисовались, но и печатались с помощью зеркально перевёрнутого чернильного рисунка, нанесенного на глянцевую фотобумагу С такого клише получалось пять-шесть одинаковых отпечатков. А чего стоят лохматые, как бы объеденные крысами открыточки с наклеенными газетными и журнальными текстами-уродцами типа «Швея закричал» или «Бедный лев и бал бабочек»!.. Всего не перечислишь.
И вот, в один прекрасный день… Вы уже заметили, что я довольно однообразно начинаю рассказывать о дне, после которого вынужденно заканчивались те или иные авантюры?.. Так вот, в один прекрасный день, перед самым окончанием первого курса, в учебном классе, на переменке, слоноподобный Эдька Цыбин затеял борьбу и сломал мне левую голень. Лёжа на полу и слегка постанывая, я пытался доказать прибежавшему командиру роты, незабвенному Семёну Павловичу Попову, что Цыбин ни в чём не виноват – мы изучали приёмы французской борьбы, и это я сам неудачно подвернул ногу.
Госпиталь, гипс, костыли. Почтовые отправления сомнительного вида и содержания исправно приходили в палату и столь же исправно уходили. Тема марок и рисунков – лозунги Госстраха, крушения, катастрофы и, конечно, костылики и инвалидные коляски во всех видах.
Когда гипс был уже снят, я получил письмо с необычным адресом и убийственным машинописным текстом. Волосы встали дыбом: отправитель – Горпрокуратура. Мне предлагалось прибыть такого-то числа. в такое-то время, по такому-то адресу в качестве свидетеля по делу о фальсификации знаков почтовой оплаты. И подпись – Старший следователь.
Первая мысль – надо как-то сговориться о линии поведения с Кармалиным и Чигиринским, которые наверняка тоже вызваны для дачи показаний. Но как? Домашнего телефона ни у кого из нас не было, – телефоны тогда являлись редкостной роскошью, вроде телевизоров и холодильников. Родители придут навестить только послезавтра. И вот, после ужина, я раздобыл плащ, палочку, шляпу и, подтягиваясь на руках, преодолел госпитальный забор. На Фонтанке поймал такси, договорился об оплате в пункте назначения, и рванул домой, на Таврическую.



В таком виде сбежал из госпиталя выручать друзей

Неприятностями пришлось поделиться с отцом, и без того обеспокоенным моим побегом из госпиталя. Мать мы решили не информировать о прокурорском письме – спать не будет. Попросил отца сегодня же вечером, в крайнем случае, завтра утром, передать от меня записки обоим будущим "подельникам". В записках говорилось, что я жду их завтра, в определённый час возле госпитальной проходной для переговоров по важному и для всех опасному делу. Отец пообещал, хотя и выразил вполне закономерное недовольство:
– Я вам говорил, что допрыгаетесь? Вот и допрыгались со своими дурацкими и аляповатыми марками!
В марках он был профессионалом – с детства филателией занимался. По молодости я мало интересовался подробностями его пребывания на фронте в сорок первом, да оно и было недолгим – до тяжёлого ранения в июльских боях под Ельней. А из боевых эпизодов сорок пятого хорошо запомнил только рассказ о штурме берлинского почтамта. На следующий день,– с пистолетом в руке, мимо трупов, по пояс в воде,– он заглянул-таки в почтамтские подвалы-кладовые. Увы, наиболее ценные марки – германские княжества, колонии, полёты «Цеппелина», середина 1930-х – всё это лежало под водой на нижних полках, а на верхних только банальные сороковые годы, в основном с разноразмерными портретами Гитлера и так называемая «военная серия», чем-то схожая с последующими мавританскими творениями Чигиринского. Впрочем, и от всего этого отец не отказался – обменный фонд. В результате, когда в жилой городок академии стали поступать традиционные в те времена трофеи, вплоть до мебели, мы скромненько получили только один фанерный ящик, набитый марками снизу доверху…
Но возвратимся к текущим драматическим событиям.
Ни Кармалин, ни Чигиринский на переговоры ко мне так и не пришли. Более того, как выяснилось чуть позже, серьёзно обиделись, посчитав меня причастным… к крутому «профилактическому» розыгрышу, учинённому моим папой! Это он изготовил и разослал всем троим «прокурорские» письма.
При первой же встрече оба «подельника» заявили, что сразу обо всём догадались. Понятное дело, не могли же они признаться, что купились и струхнули, как и я. Но через годик-другой всё-таки раскололись: «Хотя и были некоторые сомнения, мы всё же съездили по указанному адресу и убедились, что нет там ничего похожего на прокуратуру».



Художник Н. А. Носкович

На этом парнасская почта свою деятельность завершила. И очень вовремя. Со дня на день мы могли получить повестки на настоящих бланках с подлинными подписями – времена-то были нешуточные.

КРЫМ, РЫМ И МЕДНЫЕ ТРУБЫ

На втором курсе подготии мы c мореходцем-Кармалиным переселились из Парнасской республики в «Гринландию» – в романтический мир, созданный Александром Грином и дорисованный Паустовским и Леонидом Борисовым, автором «Волшебника из Гель-Гью». Мы были отнюдь не одиноки, увлечение Грином быстро распространялось среди молодёжи. Начало положили «Алые паруса» и «Бегущая по волнам», массово изданные в 1944-м, с предисловием Константина Паустовского. Позже появились «Автобиографическая повесть», «Дорога никуда», «Золотая цепь», «Блистающий мир», сборники рассказов. Одиозными критиками всё это рассматривалось как идеологическая диверсия. В каких только грехах ни обвиняли писателя, не издававшегося с середины тридцатых! И писать-то он не умеет (тут же пример: …собака лайнула…), и герои у него ущербные, и идеология не наша – пустомечтатель, уводящий молодёжь от реальности, от активного участия в строительстве социализма…
Он и впрямь уводил. Но не от реальности, а от псевдореальности, настырно навязываемой всеми способами воздействия на глаза и уши – романами типа «Кавалер Золотой звезды», радиовраньём, бесчисленными потёмкинскими деревнями, однотипными, насквозь заорганизованными комсомольскими собраниями и прочее, и прочее. Хотелось глотка свежего воздуха, вот им и стали произведения Александра Грина. Хотелось чаще встречать в жизни людей, подобных гриновским героям, – отважных, прямых, сильных духом и в то же время наделённых чутким, доверчивым сердцем. Мечталось и самим быть такими же.



В училище я знал многих, увлечённых Грином. Особо выделялся Слава Колпаков, со старшего курса. Он выучил «Алые паруса» наизусть, а главное и в жизни чем-то напоминал гриновского капитана Грея. Быть может, не все знают, как погиб Слава Колпаков, хотя живы легенды об этом, да и Виктор Конецкий описывал. Слава был помощником на «малютке». На выходе из Балтийска лодку протаранил возвращавшийся в базу эсминец. Она сразу затонула, легла на грунт на глубине около 50 метров. Живые собрались в первом отсеке, старшим среди них оказался Колпаков. Спасательное судно подошло довольно быстро. Прибыл и Командующий флотом. Выловили аварийный буй, связались с лодкой по телефону. В отсеке темно, он полузатоплен, люди в воздушной подушке. Колпаков доложил, что может попытаться вывести личный состав через торпедные аппараты. Командующий, понимая насколько это рискованно, запретил – «Ждите, всех поднимем». Ожидание длилось долго. Планы и попытки спасательных действий оказались нереальными, и Командующий дал разрешение на самостоятельный выход. Но к этому времени ситуация изменилась, открыть передние крышки аппаратов стало невозможно. Что же ответил Колпаков? Выругался? Упрекнул Командующего? Нет и нет. Оставаясь самим собой и заботясь о поддержании духа тех, кто был в отсеке, он ответил: «Доложите Командующему, выходить отказываемся – мы одеты не по форме!». Затем буй оторвало волной и связь навсегда прекратилась.
Но вернёмся к текущим делам, то праведным, то грешным. Ещё зимой мы с Кармалиным задумали в период летних отпусков (сроки почти совпадали) посетить городок Старый Крым, отыскать дом, где жил и умер Александр Грин, и его могилу. Замысел вынашивали несколько месяцев.



Весна 1948 года. Полностью погружён в мечты о предстоящем путешествии на могилу Грина

И вот отпускной билет у меня в кармане, вещички собраны – компас, котелок и всё такое прочее, необходимое для пешего, именно пешего паломничества. А Кармалин в полном прогаре! За какие-то грехи, учебные и дисциплинарные, он оставлен в училище, где тоже военные порядки: морская форма, бескозырки с ленточками, строевые роты, офицеры-воспитатели, в общем, всё как у нас. В увольнения он иногда ходит, чаще в самоволки, а отпуск не дают, хоть убейся.
Расставаться с замыслом было обидно, я пошёл на Большой Смоленский, в Среднюю мореходку, «разбираться». Разумеется, был в форме, с уже тремя гордыми красными галочками на рукаве.
– Веди меня к командиру роты.
– И что я ему скажу?
– Так и скажи, что пришел твой друг и хочет побеседовать.
– А что ты ему скажешь? Он мужик твёрдый, Грином его не проймёшь.
Я и сам не знал, что скажу, но при пиковых ситуациях дамоклианцы (см. предисловие!) черпают идеи из воздуха. Взгляд упал на старую газету, которой была застелена тумбочка: «…присутствовал командующий Московским военным округом генерал-полковник…» и далее – его имя, отчество и фамилия. Тут меня и осенило.
– Есть тема! Пойдём, пока блин горячий. Ты только поддакивай, если понадобится.



Николая Кармалина упоминает Конецкий В. В. За доброй надеждой. Роман-странствие. - Л.: Худож. лит., 1989.

И мы пошли. Комроты, капитан, на месте оказался случайно – ведь все его подопечные уже разъехались. Повезло, фортуна показала нам передок, и это добавило вдохновенья. Ходатай из другого училища – гость редкий, мне было предложено сесть, а Кармалин был выдворен в коридор. Но стены-то фанерные, он слышал весь наш разговор.
Я представился и сказал, что пришёл по поводу отпуска курсанта Кармалина. Тут же, в качестве мотивировки, сообщил, что мы дружим с детсадовского возраста, ещё с тех времён, когда папа Кармалина был радистом у Папанина, на одной из первых ледовых дрейфующих станций… (Здесь была только одна привиралка – существенное преувеличение реальных сроков нашей дружбы)… и мы с моим другом и тёзкой Николаем так надеялись провести этот отпуск вместе…
Теперь слово взял комроты. Он сказал, что прекрасно меня понимает и даже тронут столь явным проявлением дружеских чувств, но… и он выложил целый букет кармалинских прегрешений. Свой впечатляющий монолог комроты завершил справедливым утверждением, что, предоставив нерадивому курсанту Кармалину отпуск, он подорвал бы (заметьте: п о д о р в а л бы!) основы дисциплинарной практики, а кроме того нарушил бы приказ начальника училища, «относящийся к данному контингенту лиц, являющихся, по сути, кандидатами на отчисление».
Наши не пляшут, подумал я, и извлёк из рукава главный козырь:
– Да, понимаю... Вы правы, возразить нечего… Жаль только дядя огорчится, он ждёт нас вдвоём…
– Какой дядя? – ради приличия спросил комроты и посмотрел на часы, давая понять, что аудиенция окончена.
– Мой, московский… по материнской линии… да вы, наверное, слышали про него, он иногда парадами командует на Красной площади… – и я назвал воинское звание, фамилию и имя-отчество командующего Московским округом. (Да простят меня уважаемый генерал и мама моя, не ведавшая, что я подыскал ей такого братика!).
Пауза показалась мне длинноватой.
– Ради такого уважаемого человека отпущу Кармалина в Москву на пять дней … даже на семь.
– А на десять можно? Дядя вчера звонил, сказал, что культурную программу подготовил на десять дней, включая поездку на танкодром.
– Ладно, десять. Видеть его не хочу. Передайте, пусть завтра приходит за отпускными документами.



Мы счастливы – впереди отпуск!

Так решилась основная проблема. Но появились мелкие. Отпускной у Кармалина до Москвы, а надо бы до Симферополя, как у меня, – иначе не уедешь, касса билетов не даст, да и в Крыму прихватить могут. К тому же дарованных десяти дней маловато, надо бы, как минимум, две недели. И ещё накладочка – Кармалину вместе с документами был вручён сургучом опечатанный пакет от начальника училища, адресованный Министру Морского флота, со строжайшим указанием передать из рук в руки.
Призвав на помощь опыт создания зеркальных клише для парнасских марок, Кармалин изобразил на фотобумаге гербовую печать училища и умыкнул из канцелярии чистый бланк отпускного билета. Выписали до Симферополя, на 18 дней. Подпись поставил я. Печать перевелась сносно и, если не приглядываться, могла сойти за подлинную.
Решили и проблему передачи таинственного пакета. В день отъезда телеграфировали Эдику Цыбину и Вите Логинову, – моим друзьям-однокашникам, находящимся в отпуску в Москве, – попросили встретить транзитный поезд такой-то, вагон такой-то.



Загускин, Цыбин и Логинов любили «испить чаёк на клотике»…во время практики на шхуне «Учёба»

Поезд пришел в Москву около полуночи. Оба бравых подгота стояли на перроне.
Провели краткое совещание. Передать пакет взялся Цыбин, ему же мы отдали подлинный отпускной Кармалина – иначе как пройдёшь в министерство.
– А вдруг министр начнёт выспрашивать про мореходку?
– Сейчас расскажу кой-чего, – начал Кармалин. Но до отправления оставалось полторы минуты, и на выручку пришел будущий ООНовский дипломат Витя Логинов:
– Эдик, напиши на пакете «лично», поставь восклицательный знак и дважды подчеркни. Отдашь секретарше, которая вскрыть не посмеет, передаст из рук в руки.
И мы продолжили свой вояж с фальшивым отпускным, но с лёгким сердцем.
Три дня гостили в Симферополе, у моего дяди по материнской линии… на сей раз у подлинного дяди.
Пешком в Старый Крым не пошли – далековато и слишком жарко. Но не ехать же в святое место рейсовым автобусом. Вышли на трассу и остановили старенький грузовичок. Моряков тогда подвозили охотно, доброжелательно и, конечно, бесплатно. Ехали в открытом кузове. Тёплый ветер обдувал лицо, душа ликовала от близости желанной цели.
Запомнилась аллея гигантских тополей, по которой мы, с рюкзаками на плечах, вступили в город. Вдоль улиц посажены и плодоносят вишни и дикие абрикосы, рви сколько пожелаешь. Маленькие чистые южные домики, в большинстве своём саманные. Встречные дети вежливо здороваются – так было принято в Крыму, да и в любой сельской местности. Спросили, где кладбище. Мальчик предложил проводить, но мы под благовидным предлогом отказались – сами должны найти, только сами.
И нашли! Едва ступив на ничем не ограждённую кладбищенскую землю, оказались возле могилы А.С.Грина и безмолвно высказали друг другу одну и ту же мысль: провидение знало куда и как нас вести!
Опасались увидеть нечто обыденное или официозное, но могила была истинно гриновской. Пребывала она в грустноватом запустении. Невысокая, рассечённая трещиной стела с потускневшим овальным портретом и выцветшей именной табличкой. Надгробие, живописно окаймлённое мхом, в лучах предзакатного солнца казалось многоцветным. Над стелой нависали зелёные ветки то ли кустарника, то ли маленького вишнёвого деревца. Трещали цикады, перекликались птицы, а по чёрному могильному камню бесстрашно ползла оранжевая улитка.



Старый Крым, лето 1948 года. Паломники у могилы Александра Грина.

Посидели на соседнем камушке. Сфотографировались. Говорить не хотелось, а думалось одинаково, и мы это чувствовали.
Лет через десять, когда я вместе с Леной, – моей женой, а в юности такой же «гринладкой», – снова побывал в Старом Крыму, могила сохранила свою изначальную архитектуру, но была качественно обновлена – новые стела, портрет, табличка. Да, всё почти то же, однако прежняя могилка, грустновато-запущенная, жившая в памяти, неохотно уступала место новым впечатлениям… Мы гостили у Нины Николаевны, вдовы писателя. Вернувшись в 1955-м из ссылки, она восстановила могилу и домик Грина, который из года в год становился всё более посещаемым музеем. Приезжали как индивидуалы, вроде нас с Леной, так и целые молодёжные клубы с одинаковым названием – «Алые паруса». Уже не первая по счёту толстенная книга отзывов была заполнена трогательными записями. Остался в ней и мой след – стихотворение, написанное у могилы Александра Грина:

В давным-далёкие года от дел земных и бед
Ушёл Дорогой Никуда мечтатель и поэт.
Ушёл он тихо, как Бит-Бой – герой его новелл,
Бит-Бой, обиженный судьбой водитель каравелл.
Могильный камень и портрет остались от него...
Могильный камень и портрет? И больше ничего?
О, нет, позвольте возразить, позвольте возразить!
Кто славил жизнь, тот будет жить,
тот вечно будет жить.
Неукротимый бег часов дано ему презреть –
Создатель «Алых парусов» не может умереть.
В весенней ветреной листве живёт его язык,
А сердце ожило в траве, и там родник возник.
Куда же делась кровь его и слёзы где его?
А море, море из чего? Я знаю из чего.
Его мечта, как Фрези Грант, на вахте каждый час
И, проявляя свой талант, спасать готова нас.
Мечта шагает по воде, по воздуху плывёт,
Она – во мне, она – в тебе живёт и не умрёт!…



Главной историей Александра Грина стала встреча с Ниной Мироновой, его будущей женой. - Вячеслав Недошивин — "Жизнь - это черновик выдумки..."

С Ниной Николаевной мы переписывались до самой её смерти. Дружили в Ленинграде с семьёй Бориса Степановича Гриневского – младшего брата писателя и с Леонидом Ильичом Борисовым, автором «Волшебника…». Но всё это было потом…
А сейчас, вдоволь посидев на кладбище, мы с Кармалиным отправились на ночлег, в сельскую гостиницу, именуемую, как и все подобные, «Домом колхозника» – рубль койко-место.

На следующий день отыскали пожилую, сгорбленную школьную библиотекаршу и от неё узнали судьбу Нины Николаевны и судьбу гриновского домика.
Немцы, мобилизуя население на работу, заставили Нину Николаевну, филолога по образованию, работать корректором в местной газете. Когда вернулись наши, её, понятное дело, загнали «куда Макар телят не гонял». Упоминание о телятах косвенно соприкасается и с послевоенной судьбой дома. Местный князёк Аралов, – то ли секретарь райкома, то ли председатель райсовета, – держал в пустующем доме свою корову! (Вещички и мебель разобрали соседи. И спасибо им! Когда возвратилась Нина Николаевна, эти вещи стали основой для музея, созданного её трудами).
Сопровождаемые нашей сгорбленной, но полной энергии проводницей, мы заглянули сквозь настежь распахнутые двери внутрь бывшего гриновского домика. Коровий дух ещё не выветрился. Горкой навалены использованные бинты, вата, гипс. Их выносили сюда из сельской больницы – вывозить хлопотно, да и зачем, если рядом есть пустой хлев?..



Grinlandia - Карта Гринландии. Перейдите по ссылке и кликните на названии города, чтобы узнать о нём побольше

К морю, в Судак, добрались снова грузовиком. Посетили старую, но хорошо сохранившуюся генуэзскую крепость и пустились-таки в пеший поход от Судака до Ялты, прямо по берегу, преодолевая иногда и труднопроходимые участки. Консервы съели в первый же день. Ночевали на берегу, укрывшись за скальным выступом. Прятались потому, что побережье являлось погранзоной – как же, Турция неподалёку, всего лишь за морем!..
Крым был в запустении гораздо большем, чем могила Грина. Вместо недавно выселенных крымских татар загнали сюда крестьян из средней полосы. Акромя картошки да лука, никаких сельскохозяйственных культур они не ведали и ведать не желали, виноградники зачахли, сады стали дичать. Даже поднявшись в гору, к бывшим татарским селениям, мы не смогли купить хлеба или ещё чего-нибудь съедобного. По записке председателя колхоза, бывшего фронтовика, разжились двумя килограммами недозрелых груш: «Для флота выдать по госцене, по полтиннику».
Решили питаться мелкими крабами, снующими в прибрежных камнях. Наловили, развели костерок и сварили – вот умники – в остатках имевшейся пресной воды, да ещё и всю соль на варево извели. Это вместо того, чтобы просто залить в котелок морскую водицу!..
Близ Алушты, гонимые жаждой и стремлением поспать не на камнях, а на чём-нибудь помягче, снова поднялись в гору и уже затемно постучали в ближайший приличный на вид дом. Хозяйка – школьная училка, симпатичная, лет двадцати пяти-тридцати, одинокая, без тени сомнения пустила переночевать. Накормила и разместила на чердаке, снабдив матрасами и простынями.
Полночь, сквозь треугольник чердачного окна виден чёрный ковёр южного неба с вышитыми на нём золотыми звёздами. А у нас медленно оплывающая свеча и блаженное предчувствие отдыха после двух суток пешего пути.



– Может, рискнуть, спуститься к хозяюшке?… – сонно произнёс Кармалин, хотя мне-то было ясно, что он и шагу ступить не может от усталости.
И тут скрипнула приподнявшаяся крышка люка, и хозяйка сама явилась нашему взору в виде поясного портрета в ночной сорочке, явно встревоженная.
– Мальчики, извините, мне как-то не по себе. У нас положено сообщать о постояльцах пограничникам. Ну вот, я сбегала в школу, позвонила на заставу, говорю, морячки, отпускники. А начальник поблагодарил и сказал, что пошлёт проверить, что за люди. Вот я и думаю, не подвела ли вас, всякое ведь бывает.
– Нет, нет, у нас всё в порядке! Спасибо Вам и спокойной ночи.
А у самих сон, как рукой, сняло – ведь пограничники мгновенно «расколят» кармалинскую фальшивку. Но и уходить сейчас нельзя, да и некуда. Может, до утра не придут? А мы смотаемся на рассвете.
Глаза закрывали с тревогой, но спали спокойно – проснулись только в десять. Нашли внизу записку от хозяйки: что поесть и как закрыть дверь, если уйдём до её возвращения. Раз пограничники не взяли нас тёпленькими, особо спешить не стали, чувствуя себя под охраной провидения. Поели. В стихах поблагодарили хозяйку за приют. Заперли дом и двинули вниз, к причалу, разумно решив, что до Ялты лучше добираться катером.
Пассажиры выстроились в очередь. И мы встали. А когда началась посадка, возле трапа, переброшенного на рейсовый катерок, появился солдат-пограничник – проверка документов!.. Но оказалось, это не нас отлавливают, как подумалось сначала, здесь всегда такая процедура. Решили рискнуть, авось проскочим, больно уж хотелось пройтись морем.
Я подставился первым. Солдатик бумагу рассматривал внимательно. Пришлось притормозить на трапе, и когда Кармалин подал свою ксиву, малость отвлечь служивого:
– Друг, подскажи, морем дойдём быстрей, чем на автобусе?
– На трапе стоять нельзя, проходите!
Кармалин решил, что это относится и к нему, и сноровисто выхватил свою бумаженцию, так и оставшуюся полупроверенной.
Домой возвращались с пересадкой в Москве. Повидались с Логиновым и Цыбиным. Забрали подлинный, хотя и давно уже просроченный кармалинский отпускной. И никаких приключений, если не считать посадки в поезд Москва-Ленинград.



Почему-то у нас оказался только один билет на двоих. И не то, чтобы проводники были тогда совсем уж неподкупными, просто не нашлось средств, чтобы проверить нашего, вполне конкретного. Зато нашлась сигара. С ней в зубах, так и не зажженной, я несколько раз входил и выходил – короче, примелькался. В удачно выбранный момент с этой же сигарой и в моей бескозырке в вагон вошёл Кармалин (его собственная бескозырочка имела жористо-блинчатый вид и сильно отличалась от моей – классической). Сигара и бескозырка через окно вернулись ко мне на перрон.
– Скоро ли трогаемся? – безмятежно спросил я у проводника, пожевывая сигару.
– Поднимайтесь, сейчас поедем.
Сигару выкурили уже на ходу. Постельное не брали. Спали по очереди, пока не нашлась ещё одна свободная полка.
Кармалин, погуляв в городе с неделю, запасся больничной справкой и явился в училище вместе со всеми отпускниками. На счастье, в отпуске оказался и его командир роты. Никто вопросов не задавал – прибыл без замечаний, ну вот и отлично.

Окончание следует

В.К.Грабарь."Пароль семнадцать". Часть 9.

Как театр начинается с вешалки, так прием пищи – с перехода в столовую. К несчастью для малышей их путь проходил мимо классов старшеклассников. Формально все воспитанники училища делились на учащихся старших и младших классов. Негласно существовало другое деление: старшие именовались питонами, младшие сосами. Слово «сос» одни возводят к слову «сосунок», другие объясняют сигналом «SOS» - Save Our Souls - Спасите наши души. И то и другое по существу было близко к истине. Нельзя сказать, что старшие издевались над младшими. Как раз, наоборот, у нас было много друзей старшеклассников. Но одна училищная традиция была довольно неприятной и связана она с переходом в столовую. Даже присказка такая была: «мичман Косов водит сосов».
Не раз описываются случаи, когда старшие сажали младших на шкаф, да еще закрывали у себя в классе, предварительно обставив пространство вокруг перевернутыми стульями, что и не спрыгнешь. Это случалось и с нами, но, разумеется, не со всеми.



Современный класс, современный шкаф.

Московенко: «Меня десятиклассники посадили на шкаф. Причем в начале урока. Вошедший в класс преподаватель немедленно это прекратил, и меня также мягко сняли, как и посадили. Даже не помню, плакал я или нет». Слово Строгову: «Лично меня сажали на шкаф, причём, думаю не со зла, но получилось, на мой взгляд, очень зло. Наша рота шла в столовую через старшую роту (старше нас года на четыре). Вдруг открывается дверь одного из классов, меня хватают и сажают на шкаф, вокруг стулья ножками вверх. Короче говоря, просидел на шкафу весь обед, затем меня сняли со шкафа, наша рота как раз шла с обеда, я встал в строй и пошел вместе со всеми обратно, единственное отличие было в том, что я-то остался голодным. Разговора о том, чтобы жаловаться, и быть не могло. Обидно было очень, да и голод не тётка».
Ясно, что Витя с Мишей пали жертвой в силу своего минимального тогда веса. А рота, миновав опасную зону, выходит на парадную лестницу. Там сходятся голодные потоки со всех этажей. Однако, как ни хочется есть, никто ни с кем не сталкивался. Потому что и порядок установлен, и командиры смотрят, и сама лестница обязывает. Там витиеватые поручни, и фонари, висящие на цепях по всему пролету. Внимание невольно отвлекается, и подъем на пятый этаж происходит незаметно.
Прием пищи начинался и заканчивался по команде. Времени на еду выделялось достаточно для того, чтобы тщательно пережевать пищу, но в столовой кроме процесса еды находилось масса интересных занятий: потолкаться с соседями ногами под столом; потихоньку спрятать ложку соседа, а потом «помогать» ее искать; рассказать или послушать новый анекдот и прочее. И вот, время вышло. Мичман, конечно, подождет, но недолго. Кто не успел, тот не съел. В итоге все успевали. Домашнего понятия «Не хочу!» у нас не было.

***

Нахимовская норма питания значительно отличалась и от матросской, и даже от курсантской. Факт зачисления в училище мы ощутили на своих желудках. Особое впечатление произвел первый нахимовский обед. Поскольку зачисление происходило не для всех одновременно, то случилась такая история. Одним сентябрьским днем питание кандидатов было переведено с «Авроры» в училище. И вот, войдя в обеденный зал, ребята увидели, что столы были разделены на две части. Уже зачисленных ребят ожидали свежие скатерти на столах и накрахмаленные салфетки в кольцах.



В бачках дымился куриный бульон и картофельное пюре с аппетитными кусками курицы. Рядом на тарелочке - румяные пирожки с рисом и яйцом. Да еще от завтрака оставались масло, сыр и кусок арбуза. И еще что-то… А в тарелках кандидатов было то, что и прежде – матросский паек и ни крошки больше! В результате у одних – восторженные лица с сияющими глазами, другие от обиды едва сдерживали слезы! И вот, рыдания, душившие Толю Крамаровского, вырвались наружу, повергнув в уныние всех. Его утешила официантка, принесла ему чего-то вкусненького. Через несколько дней всех ребят, слава Богу, уровняли в правах. И все пошло установленным порядком.
Блюда были разнообразны: молочный и другие известные супы, картофельное пюре, макароны по-флотски или каша: рисовая, пшенная и, что в иные периоды было вообще редкостью - гречневая. Самым экзотическим был бигус [3] – тушеная капуста с нарезанными сосисками. У нас его звали – силос. В рацион нахимовцев обязательно входили фрукты. В те времена наличие овощей и фруктов было делом сезонным. От времени года зависело, что мы будем есть. Осенью – все свежее: сначала был короткий сезон арбузов, затем яблоки, апельсины. А зимой чаще всего давали консервы (ах, какими же вкусными были консервированные груши!). Еще одной особенностью нахимовского пайка является обилие молока и яиц. Яйца нам давали в разных видах: вареные вкрутую, яичницу, омлет и пр. В общем: разнообразие блюд, непременные фрукты, молоко, яйца – все выверено по калориям и витаминам - это и есть нахимовский рацион. Но перечислить его – это только половина рассказа.
Разнообразить стол помогало подсобное хозяйство.



Приходилось и картошку убирать.

В училищном лагере заготавливали варенье – клубничное и смородиновое. Но ягодники надо было пропалывать, для чего по весне нахимовцев классами вывозили туда на несколько дней, называлось это ездить на латифундию. Ежегодно туда же отправлялись работницы камбуза для варки варенья. И нам действительно иногда давали пироги с вареньем. А хотелось клубнички. Той самой, которую мы пропалывали, которая созревала буквально перед самым концом лагерного периода. И самые отчаянные пускались по-пластунски в опасный рейд между грядками. Добытые 3-5 ягодок могли восстановить справедливость, но не утолить аппетит. Зато в лесу к тому времени успевали созреть земляника и черника.
А еще в подсобном хозяйстве был свинарник. Для откормки свиней употреблялись отходы питания нахимовцев. Так что наши отходы нам же и возвращались в виде лишней отбивной. Кроме того, в подвале квасили капусту. Механическая овощерезка строгала кочаны в два дубовых чана выше человеческого роста, а мы месили это крошево ногами, обутыми в резиновые сапоги. Сапоги были обычные до колена и, когда чан постепенно заполнялся, длины сапог уже не хватало. «После того как мне довелось квасить капусту, - признался Саша Белогуб, - я год ее не ел, а потом ничего, опять стал употреблять».
Там же в подвалах находились и другие продукты, их перевозил на тележке и поднимал на лифте камбузный рабочий по имени Аркаша (А.Н.Петров – Ред.), жилистый детина, казавшийся нам Герасимом из только что пройденного «Му-Му». Свою тележку он прикреплял цепью на замок. Но, какой там! На этой телеге мы раскатывали по двору, навалившись целой кучей. Из трех колес телеги одно свободно разворачивалось, потому и телега на полном ходу сначала плавно, а затем вдруг круто поворачивала. Куча рассыпалась по двору.



Двор Нахимовского училища. Современный вид.

И однажды случилось неизбежное. Разгоняющим был Н.Петров (Филимон), впередсмотрящим – М.Хрущалин, он же Чама, ему и слово: «Когда телега вышла в режим неуправляемого движения, я сидел спереди, свесив ноги вниз. Все спрыгнули, а я успел только поднять одну ногу. В итоге левая нога попала между платформой тележки и стеной, Перелома или трещины не было. Был сильный ушиб». – «Спасли ботинки» – резюмировал Калашников. Главный недостаток «гадов», их дубовость, обернулся в данном случае спасительным достоинством. Через трое суток Мишу уже выпустили из санчасти.
А в хлеборезке работала одна вредная, да ещё и необъятных размеров тётка (кажется, тётя Тося). Что-то она нам однажды такое плохое сделала, что мы почти всей ротой обстреляли её окошко чёрствым хлебом так, что она спешно и в панике закрыла свое кукушкино гнездо.
Надо еще отметить, что при достижении 14 лет каждому нахимовцу отдельным пунктом в приказе увеличивалась норма хлеба. Но хлеб в то время уже не являлся мерилом сытости нахимовца. Часть хлеба оставалась не съеденной, и остатки хлеба сушились на сухари. В иные времена, как нам объясняли - из-за неурожая, с хлебом случались перебои. Тогда для экономии, чтобы не оставалось надкусанных огрызков, хлеб резали на маленькие кусочки.



Начальник политотдела А.А.Стенин в такие периоды вывешивал по пути на камбуз плакаты: «Кто кусок хлеба бросил, тот гроша ломанного не стоит».
Порции разных блюд на младших и старших нахимовцев были одинаковы, а потребности в пище разнились весьма значительно. Поэтому младшие делились остатками еды со старшими, равно как и меньшие с большими. Запомнился один, чуть ли под два метра старшеклассник, у нас он имел прозвище Рубон, потому что часто, особенно по субботам и воскресеньям, когда наши ленинградцы были в увольнении, он подходил к столам нашей роты и говорил: «Ребята, а рубон у вас не остался?».

***

Едоки, как и на кораблях, делились по бачкам. Один из них попеременно назначался бачковым, в обязанности которого входила дележка поданной на стол еды. На каждом бачке делили по-своему, однако годами были выработаны устойчивые приемы дележа, в особенности это касалось порциальных блюд и штучных продуктов. Один способ - справедливый, типа игры в фанты, другой – быстрый: «на хапок». И, конечно же, бытовал старый проверенный – бросить «на морского». Суть его такова. По команде каждый показывал (считалось, что бросал) своё количество пальцев на одной или, по договоренности, на двух руках. Количество всех пальцев суммировалось, и начинался счёт по кругу. При этом заранее оговаривалось: направление счёта (по часовой стрелке или против), с кого начинать счет (с меньшего или с большего), и на кого падает (на конечного, на следующего или еще как). Таким способом можно выбрать все, что угодно: учебник, лакомство, трофей, очерёдность на экзамене и т.д.
Важной особенностью сервировки нахимовского стола является одна незаметная деталь, которой нет нигде на флоте. Нахимовцам масло подавалось единым куском на бачок, оно не делилось на каждого. Придумано это было еще в 1945 году и тогда считалось достижением педагогической мысли – общее масло напоминало домашнюю обстановку. Попутно этот прием избавлял и от одного человеческого порока – жадности, или, по крайней мере, внешнего ее проявления.
Фрукты также давали сразу на весь стол, на четверых, и по весу, а не по количеству. Если яблоки были мелкими, то их число было больше, чем количество едоков, и одному могло достаться два яблока, другому только одно. Но по справедливости завтра такой расклад не должен был повториться. Поэтому очередность выбора «бросалась на морского». При этом трогать руками лежащие на тарелке фрукты запрещалось. В.Калашников признал, что семилетний опыт выбора фруктов без прикосновения к ним пригодился ему в жизни. С вероятностью не ниже 0,8 он может на рынке выбрать яблоки нужного вкуса. В чем не раз убеждалась его жена – опыт не пропьёшь!



Но Слава является также изобретателем деления масла, которое было в каше. Тут – дело такого рода. Более или менее твердые каши (рисовая и т.п.), возвышались в бачке горкой. В продавленной лунке на макушке находилось прилагаемое к каше масло, уже растопленное. Масло в каше – самое вкусное и ценное. Разделить его можно было бы просто - перемешав кашу, но тогда, если не съесть до конца кашу, то пропадало и масло. Слава решил этот вопрос с пользой для себя: если в горке каши быстро сделать подкоп снизу к масляному озерцу, то его можно спустить в свою сторону. Гениальный ход!
Были среди нас, как уже сказано, ребята из разных семей. Особенно это бросалось в глаза именно за столом.
Саша Берзин бы вегетарианцем. Просто они с бабушкой жили так бедно, что мяса на их столе в хлебном городе Баку не бывало. Он и здесь, уже по привычке, не ел мяса, и мог его выменивать у соседей по столу на сахар. На пачке сахара часто писалось по-украински «Цукiр», и процесс обмена такого рода получил название «цукориньга» - с английским выразительным окончанием ing. Этим словом стали дразнить Сашу. Грабарь с Сиренко изобразили его в стенгазете в виде менялы на восточном базаре. Дразнилка существовала недолго. Под давлением Калашникова Саша превозмог себя, и перешел на всеядный образ жизни. Теперь, наверное, жалеет об этом.
Особенно мы не терпели ребят с претензией в манерах. Эдаких «аглицких снобов». Этикету нас специально никто не обучал, и в нашем тогдашнем, детском понимании морской офицер – это несколько грубоватый по причине суровости моря, ладно сбитый атлет. А манерные, жеманные ребята – не мужчины вовсе. И, если такие появлялись, то возникало желание привести их в общий со всеми меридиан.



Первым этапом перевоспитания «сноба» было истребление у него чувства брезгливости. Для этого достаточно было опустить палец в его кружку, и при этом грустно доложить всему столу: «А компот-то сегодня тёплый!». Брезгливый мальчик после этого естественно свой компот уже не пил, на радость соседям. Так продолжалось до тех пор, пока он не переставал обращать внимание на фокусы соседей. Он становился таким же, как и мы все. Моряк – не барышня, в обморок не упадет! Братья Козловские могли вылить компот один другому на голову, и – ничего!
Можно, конечно, сказать, что манеры нашего поведения за столом совершенствовались со временем. Хватать еду мы перестали довольно скоро, это ушло вместе с детством. Во-первых, эту дикость старались пресечь офицеры и мичманы. А, во-вторых, в начале шестидесятых годов столы были заменены на квадратные. То есть где-то в шестом или седьмом классе мы уже сидели в столовой по четыре человека за одним столом. И, конечно же, четверки формировались в основном по взаимным симпатиям. Но желание выкинуть какой-либо фортель не пропало. На этот счет можно отнести следующий случай.
В столовом зале стояли огромные, вероятно, трофейные буфеты. Туда ставилась большая бутыль с рыбьим жиром. Как известно, этот жир богат витаминами, поэтому в январе-марте в разгар авитаминоза он был особо необходим. Но также известно, насколько этот жидкий витамин противен на вкус. Употребляли его натощак перед обедом, и сначала, можно сказать, из-под палки. Руководила этой экзекуцией наш врач А.Д.Будникова, а следил за исполнением кто-нибудь из командиров. Нахимовцы становились в очередь к большой бутылке с рыбьим жиром со своими столовыми ложками. Со временем мы смогли всё же себя перебороть – полезно, значит нужно, тем более, говорили, что от него растут. Но однажды Миша Хрущалин, склонный к экзотическим поступкам, «хлопнул» этой гадости целую кружку, а во флотской кружке – не менее 300 грамм. Рассказанный в подробностях, этот факт имеет и некую научную ценность. За столом с Мишей сидел Слава Калашников, Горелик (?) и еще один, теперь уже неизвестный, который и поспорил с Мишей на 10 рублей. Причина спора также не запомнилась. Предмет спора, как вспоминает сам Хрущалин, – выпить половину наличного ротного запаса, а это - двухлитровая бутылка. Значит кружка, по всей видимости, была не одна! Миша по условиям спора, не торопясь, съел первое, второе и компот, а потом преспокойно выпил рыбий жир и даже не поморщился. В течение последующих двух часов при нём неотступно находились свидетели, дабы убедиться, что выпитое оставалось в организме испытателя. Миша доказал, что это возможно, и в этом состоит биологическая сторона эксперимента. Но есть еще и историческая! Спор был выигран, и надо было отдавать деньги, а это – целых 10 рублей! Много это, или мало?



Вопрос в том, что еще 26 февраля 1960 года начальник училища запретил хранить на руках более 10 рублей, а с 1 января 1961 года в стране началась денежная реформа, десять «старых» были приравнены к одному «новому». Теперь 10 рублей стали для нахимовцев просто неслыханной суммой. В общем, спор наверняка состоялся в 7-м классе, а датировать точнее нет никакой возможности. Может быть прав Боря Горелик, утверждая, что в тот раз спорили не на деньги, а по компоту с каждого. Может прав Калашников, говоря, что с того случая пошло поветрие спорить по любому случаю, но на деньги, причём ставка всегда была стандартной – 10 рублей. В таких расчетах следует учитывать, что тогдашнее время, теперь уже основательно подзабытое, делилось на две части: до и после денежной реформы.
Кажется, Лёша Мирошин тогда глотал хромированные шарики от спинки кровати и ел сырые лапки лягушки, по Горелику - купленной в зоомагазине напротив «Великана», по Крылову – пойманной в лагере, а по другим воспоминаниям лягушек глотал сам Горелик. Таково свойство памяти.
Можно еще вспомнить соревнование: кто больше съест. Стандартом являлась манная каша – ее не надо было жевать. Количество каши, съеденной претендентом на звание чемпиона, казалось, превышало его собственный вес. В чемпионах ходили Овчинников и Грабарь – вполне приличные в будущем люди, хоть и не худые, но вовсе не жадные до еды.
Вот столько всякого может быть связано с одним только приемом пищи.

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru

О.В.Сильвестров. ВОСПОМИНАНИЯ О ЮНОСТИ И СЛУЖБЕ. Севастополь, 2006. Часть 2.

Он спрашивает меня, почему я не хочу поступить в училище.
Отвечаю, что служил всего 2 года, на следующий год обязательно поеду в Ленинград поступать и хочу быть военным гидрографом.
Он отвечает мне, что вовсе незачем мне ждать год. Что мне надо срочно поступать на штурманский факультет. А если я захочу стать гидрографом, то потом – штурманом – я смогу легко им стать.
Я говорю, что уже октябрь, и набор в училище уже закончился.
Он говорит: «Ну, это не твоя забота».
Корабль швартуется в Севастополе у Минной стенки. С ведома штурмана, Лёня ведёт меня впервые в ЧВВМУ. На КПП его пускают, а меня нет.



Это мой «крёстный папа» – Леонид Кудин (Снимок из личного дела, Он уже мало похож на того юного мичмана, каким был в 1952 году).

Он говорит: «Жди меня».
Идёт в училище и приносит на КПП записку от начальника штурманского факультета капитана 1 ранга Афонина. Меня пропускают, и мы идём с ним в училище.
За столом в кабинете сидит стройный, высокий, подтянутый седой капитан 1 ранга. Таким – в моём представлении – и должен быть настоящий морской волк.
Кудин говорит ему, что привёл штурманского электрика, который отслужил уже 2 года, хвалит мои знания схем приборов, умение вести прокладку. Говорит, что я хочу быть штурманом.
Афонин смотрит мой аттестат зрелости. Он недолго думает, после чего подвигает к себе на столе полевой телефон в красивой кожаной коробке и вращает ручку.
Далее я слышу: «Товарищ Адмирал, тут ко мне привели старшего матроса – штурманского электрика, хочет в училище».
Всё во мне замирает. Слышу стук своего сердца. Время словно останавливается для меня…
Он говорит: «Есть, товарищ Адмирал», – и кладёт трубку, дав отбой. После чего поднимает голову. Я вижу его волевой подбородок, седые брови и слышу: «Адмирал Колышкин – начальник училища – дал добро, в порядке исключения, принять Вас в училище, если сдадите экзамены».
Судьба моя решилась в эту минуту.
Я сдал экзамены и был зачислен 126-м человеком во вторую роту. 125 курсантов уже сидели за партами и учились. Мне надо было их догонять.
На каком факультете я буду учиться, сомнений не было – только штурманом.
Так осуществилась моя детская мечта.



Решайте сами, на сколько процентов зависело это поступление в ЧВВМУ от меня, и на сколько – от случая.
А как я сдавал экзамены – это сюжет для отдельного рассказа.
На ту же тему – судьба, случай и упорство в достижении поставленной цели.

Путь в Черноморское ВВМУ (часть вторая)

МОЙ «РУБИКОН». ЖРЕБИЙ БРОШЕН.

(Ю. Цезарь)

Итак, адмирал Колышкин дал «добро» на моё поступление в училище. Но это ещё совсем не означало, что я уже принят. Вернувшись в часть, я доложил о самовольном с помощью Лёни Кузина посещении училища, и что разрешение на поступление получено. Мой непосредственный начальник капитан-лейтенант Гензель Пётр Иванович особого энтузиазма по этому поводу не высказал. Ему незачем было отпускать меня, которого он знал два года, как отличного электрика, чертёжника, приборщика и вообще матроса-тихоню. Менять меня на нового электрика – кота в мешке – он не хотел!
Помог, как всегда, случай. Была осень, конец сентября. Проходило отчётно-выборное комсомольское собрание части. В клубе сидело человек 200. Я скучал в задних рядах и мечтал о будущем. Внезапно мой непосредственный начальник старший штурманский электрик старший матрос Маевский, то ли желая сделать мне подлость, то ли желая оправдаться в моих глазах, внезапно встал и предложил избрать меня секретарём всей комсомольской организации. Большей подлости он придумать не мог. Моряки радостно загалдели: «Достоин, достоин!» (Каждый думал: «Лишь бы не меня!»). Я встал и заявил, что на днях ухожу в училище и дел принимать не смогу. Все поостыли и успокоились.



Следующим моментом собрания под пунктом «разное» шёл вопрос о даче рекомендации П.Маевскому для поступления в Киевское высшее политическое училище (оно только что открылось). Петя – ялтинец, на гражданке был техником-рентгенологом. С шиком носил форму, знал кучу блатных словечек и пользовался большим авторитетом в команде. Был он и моим кумиром. Я уважал его. И вдруг незадолго до собрания я увидел, как он украл у меня деньги, которые я собирал на памятник отцу (он умер в Краснодаре в июне). Я был в шоке, как от пощёчины. Кумир оказался подлым вором! Все дружно загалдели: «Достоин, достоин!» Тогда я перешёл свой «Рубикон», встал и сказал, что Маевский – уважаемый матрос, но вот офицером он быть не может. Так как он – вор. Он украл у меня деньги (я это сам видел) и новые яловые ботинки, которые пропил. Слово «вор» в то время не пользовалось таким авторитетом, как сегодня. Собрание как-то сразу приуныло. Рекомендации до разбора дела решили не давать. А ему подпирало ехать в Киев. Словом, я сознательно нажил себе смертельного врага на всю оставшуюся службу. Правда, Петя служил уже по четвёртому году. Но и за полтора года он успел бы много сделать мне подлостей и гадостей.
На следующий день меня вызвал капитан-лейтенант Гензель и с раздражением спросил, почему я не доложил ему, что Маевский вор, а сразу ляпнул это на собрании. Я честно ответил, что мне было стыдно за Маевского. Он всегда был в моих глазах идеалом и авторитетом, пока я не узнал, что он вор. Но допустить вора воспитывать моряков мне не позволила бы совесть. Гензель поверил мне. Узел надо было развязывать. Пришли (очень кстати) молодые штурманские электрики, и я был откомандирован в ЧВВМУ для сдачи экзаменов. Дальше – полный провал в памяти. Кто вёл меня в училище, как меня сдавали, – ничего не помню. Помню только вдребезги разбитые «гады», которые вручил мне Петя взамен украденных новых, чтобы аттестат был полным.
Помню первый этаж первого курса. Мне почему-то поставили койку отдельно под лестницей на второй этаж. Когда рота с грохотом летела на обед, проспать я не мог. И тоже следом шёл без строя. Столовался я отдельно вместе с кадровой командой и моряками – абитуриентами. Их было человек пять или шесть. Все старше меня, и в их глазах я выглядел «салагой».
Не помню, какой срок мне был дан. Но возвращаться под «крыло» Маевского было невозможно. Чётко помню свой разговор с начальником по учебной части майором Зайцевым. Он коротко спросил: «Сколько служил?» Ответ – два года. «Русский забыл?» – «Забыл». – «Какой язык учил?» – «Немецкий». «Русский и немецкий сдавать не будешь!!! Сдай математику, физику и химию. И всё!»
Даёт мне экзаменационный лист и, кажись, неделю сроку. Сверху вниз: Алгебра, геометрия, тригонометрия, физика и химия. Аттестат зрелости у меня был приличный: алгебра, геометрия, физика – «пять», тригонометрия, химия – «четыре». Но это было два года назад!



Решил я начать с самого трудного, – математики. Единственным моим пособием стал справочник по элементарной математике Выгодского. Он умещался в кармане. Никаких учебников у меня не было. Ума сходить в библиотеку и что-то попросить не хватило. «Надо сдать!» – и всё! Три дня я штудировал справочник. Вызубрил все формулы и решил, что готов сдавать.
Поймал в коридоре начальника кафедры высшей математики полковника Нерцессова и нагло заявил: «Я должен сдать Вам экзамены». Он страшно удивился. Занятия уже шли полным ходом. «Где я возьму столько времени принять у Вас шесть экзаменов, три устно, три письменно?» – Дословно! «И как Ви это себе представляете?» Говорил он с акцентом и «Вы» у него звучало как «Ви». Ответил я уверенно: «Представляю себе это так. Мы идём в пустой класс. Я становлюсь к доске, Вы задаёте мне десять вопросов и затем решаете, достоин ли я поступления». – Это тоже дословно.
Он был ошарашен, но моя решимость ему явно понравилась. Мы зашли в класс, я вытер доску и взял в руки мел. Сердце стучало, как после бега на стометровку. Он секунду подумал и сказал: «Виведите мне формулу тангенса двойного угла».
Говорят, что когда человек летит с десятого этажа на землю, то он успевает вспомнить всю свою жизнь. Словно молния озарила мой мозг. ВИЖУ, как я в десятом (или девятом?) школьном классе вывожу эту формулу на доске для математика Пантелеймона Тимофеевича. Словно в сновидении увидел чертёж, обоснование и формулу. Уверенно нарисовал прямоугольный треугольник с углами в тридцать и шестьдесят градусов, начал логически выводить формулу. За несколько минут формула была выведена безошибочно. Последовала длинная пауза, затем град вопросов: «Объём шара, пирамиды?» и т.д. и т.п. Ответил всё без ошибок, – помог справочник, что я зубрил целых три дня! Снова длинная пауза. У меня затеплилась надежда: «Неужели проскочил?» Наконец, слышу из его уст: «Ви математику не знаете». – Пауза. – «Ви математику когда-то знали». – Длинная пауза. – «Ви математику будете знать!» – (Утвердительно!!!)



Он кивнул головой с гривой волос и белым локоном в чубе, как у Райкина, затем размашисто на все шесть строк устных и письменных экзаменов нарисовал огромную в пол-ладони тройку и расписался. Я почти выхватил лист, сказал спасибо, и дай Бог ноги, пока не передумал! Больше мы с ним никогда на лекциях не встречались. Вёл у нас математику Сагомоньян Вартан Акопович, тоже армянин. Задушевный человек.
Оставались физика и химия.
Физики я совсем не боялся. Любил этот предмет. Имел всегда пятёрку и понимал суть физических процессов. В этот же день явился на кафедру высшей физики. Принял меня лейтенант Синельников. Он хмуро посмотрел на огромную тройку и стал деловито раскладывать на столе тридцать билетов. Посадил за стол лаборантку. Старшекурсники звали её «Дэ два эс», что означало: «Доска два соска». Кто именно её раздевал и осматривал, не знаю. Она была особа хмурая, видно, очень хотела замуж, уже не один выпуск прошёл. Но замуж её не брали. Я вытащил билет и от радости расхохотался. Первый вопрос: «Законы преломления и отражения света». Второй вопрос: «Второй закон Ньютона. Сила, масса, ускорение. (Зависимость!)». Третий вопрос: «Работа электронной лампы в усилителе». Я бодро ответил, что угол падения света равен углу отражения и лежит в одной плоскости и т. д. – «Переходите ко второму вопросу». – «Ускорение обратно пропорционально массе при одинаковой силе приложения. Пример. Стреляет пушка. Газы одинаково давят на снаряд и казённую часть. Но снаряд, имея малую массу, имеет огромное ускорение и далеко летит. А пушка имеет большую массу и поэтому малое ускорение и слегка откатывается назад». Третий вопрос. Тут я начал рисовать на доске диод, триод и т.д., – до лампы с пятью и семью сетками и начал объяснять сетки управления и т.д. и т.п. Экзаменатор бегло взглянул на мой нарукавный штат штурманского электрика с гиросферой и двумя молниями. – «Ну, это Вы знаете!» и быстро поставил четыре балла. На моё вопросительное: «А почему не пять?» последовало что-то типа: «Скажи спасибо и за это. Вали отсюда!» Я отвалил, хотя надеялся на пятёрку, так как знал всё на пять с плюсом.



Итак, два экзамена сданы. Оставалась химия. Тут дело обстояло плохо. Химию я не любил. Когда учился в девятом классе, то органику проходили в десятом. В девятом осенью я плавал в Кубани в холодной воде (закалялся) и заболел. Высокая температура, бред. Диагноз – тиф. Отправили в инфекционный барак, где я и должен был отдать концы. Но на моё счастье, когда в лёгких появились хрипы, молодая врачиха поставила правильный диагноз – эскудативный плеврит. Словом, я выжил. Но один год не учился. Пророчили туберкулёз лёгких. Через год я пошёл в десятый класс (мои друзья уже учились в институтах!) и окончил его уже с новыми друзьями. Но! Органику проходили уже в девятом, а не в десятом классе. (Любят у нас всякие новации). И я её не учил вообще! Перед государственными экзаменами подчитал и как-то сдал. Тут меня подбодрили «старики» – абитуриенты с флота. – «Иди к капитану первого ранга Астахову. Он спросит: «Химию знаешь?» Отвечай: «Нет». Задаст два вопроса: формула воды? (Н два О); формула этилового спирта? (С два Н пять ОН). Что будет, если их смешать? Отвечай: «Водка!» И всё!» Причём сказали мне это несколько человек. Я уже мнил себя сдавшим химию и отправился на кафедру. Высмотрел, когда был свободен Астахов и подошёл к нему. – «Разрешите сдать экзамен?»
Он открывает рот. Но в это время звонит телефон и его куда-то срочно вызывают.
В меня клещом впился его заместитель капитан второго ранга. Тучный, неприятный, желчный человек. Под глазами огромные мешки; видно, болят почки и ему плохо. Я пытаюсь удрать, говорю, что приду позже. Он не отпускает меня, забирает мой лист. Задаёт вопрос: «Какая реакция будет, если в соляную кислоту опустить алюминий?» – «Не помню». – «Берите пробирку. Налейте кислоту. Опустите туда алюминиевую проволоку. Что Вы видите?» – «Вижу пузырьки газа». – «Какого газа? Почему он выделяется? Какая идёт реакция? Напишите на доске». Я чувствую, что гибну и гибну безвозвратно. Конец мечтам!!! В этот момент возвращается Астахов. Видя моё страдальческое лицо, он всё понимает. Приказывает заму: «Иди, тебя вызывают». Тот упрямится и хочет добить меня. Астахов чуть не силой выставляет его за дверь. Участливо смотрит на меня. – «Давно служишь?» – «Два года» – «Забыл химию?» – «Да, забыл». – «Ну, два вопроса. Напиши формулу воды».



Радостно хватаю мел и на доске крупно пишу. – «Верно! Ну, а теперь – формулу этилового спирта». Пишу. – «А что будет, если их смешать?» – Я облегчённо отвечаю: «60% воды плюс 40% спирта получится водка!» – «Верно. Быстрей давай листок». Ставит мне три балла и вполголоса говорит: «Быстро отсюда, пока мой зам не вернулся!» Я говорю от души спасибо и дай Бог ноги с кафедры!
Принёс экзаменационный лист майору Зайцеву. Тот хмыкнул носом и сказал: «Жди приказа». В этот же день я был зачислен в ЧВВМУ им. Нахимова приказом № 0142 от 03.10.52г. в 122-й класс двадцать шестым курсантом (при норме в 25 человек). Итак, 1-ый курс, 2-я рота, 2-ой взвод! Теперь я уже смело отправился со своим вещмешком в роту. Первым, кого я увидел, был старшина 2-й статьи Иван Придатко. Он пучил глаза и орал на курсантов, которые дружно тащили огромный шкаф-рундук. Мне определили койку, я бросил на неё свой мешок и пошёл искать свой класс. Уже вечерело, и шла самоподготовка. Вхожу в 122 класс. Старшина класса Юра Коряк, увидев незнакомого во флотской форме, орёт: «Встать! Смирно! Тов. Старший матрос, 122-й класс на самоподготовке!» Я отвечаю: «Вольно. Сесть» и заявляю, что я не начальник, а буду учиться с вами. «Где есть свободное место?». Сел за первым столом. Завтра утром нашил себе погоны курсанта и галочку со звёздочкой на рукаве. Моя мечта осуществилась. Я – курсант Высшего Военно-Морского училища!



Огромное спасибо всем добрым людям во главе с контр-адмиралом Колышкиным, что помогли мне осуществить свою мечту. Думаю, что я оправдал их доверие и был неплохим моряком.

Продолжение следует

Страницы истории Тбилисского Нахимовского училища в судьбах его выпускников. Часть 14.

И начнем с конца, с его отъезда к новому месту службы. Слово контр-адмиралу Юрию Леонидовичу Коршунову, закончившему Ленинградское, а начавшему путь в моряки в Тбилиси в первом наборе 1943 года.

Воспоминания и размышления о службе, жизни, семье / Ю.Л. Коршунов. - СПб. : Моринтех, 2003.



В Тбилиси приехали вечером. Город был полным контрастом увиденному по дороге — это был глубокий тыл, совершенно мирная жизнь. Дом на улице Камо, где разместилось училище, разыскали быстро. Собственно, училища еще не было. Оно только начинало формироваться. Первое время даже спали не на кроватях, а прямо на полу, на матрацах, правда, с бельем. Впрочем, порядок чувствовался сразу — с вокзала в баню, стрижка под нулевку, утром медосмотр. Надо сказать, что поначалу нас, гражданских, было мало. Большинство составляли ребята с флотов и фронтов — сыновья полков и кораблей. Щеголяли они в форме, многие с медалями и даже с орденами.
Флотские отличались от нас широченными клешами. Но хвативших фронтовой жизни мальчишек в училище вскоре осталось мало — почти всех их отчислили, и с их уходом постепенно водворился порядок. Прекратились начавшиеся было на первых порах мелкое воровство, стычки между конфликтующими группировками и установленные ими бурсацкие порядки.



Новый 1944 год встречали в актовом зале с елкой. Начальник училища контр-адмирал В. Ю. Рыбалтовский вручал каждому подарок - пакет со сластями: американский шоколад, печенье, конфеты и мандарины. Таких вещей я не видел давно и решил часть съесть, а часть оставить на потом. Утром, достав пакет из-под подушки, обнаружил в нем далеко не столь приятные вещи. Впрочем, первое время бывало и похлеще.
И все же постепенно жизнь налаживалась. В спальном корпусе появились койки, в классах — столы. Местные школы делились с нами учебниками, лабораторным оборудованием, тетрадями. Вскоре нас обмундировали сначала в рабочее платье, а затем и в настоящую флотскую форму. Почему-то довольно долго ходили без погон. Они появились лишь весной 1944 года. И вот в один из солнечных воскресных дней распахнулись ворота, и училище, рота за ротой, в полном составе, офицеры в парадных мундирах, с большим шелковым военно-морским флагом, под оркестр вышло на свою первую строевую прогулку. Для жителей города зрелище было необычным. Тбилисцы тепло приветствовали маленьких моряков. Местные мальчишки бежали за нами толпой. Помню, как пожилые грузинки осеняли нас крестным знамением. С этого дни строевые прогулки по городу стали традицией. Приурочивались они, как правило, к очередной победе на фронте.
Особое внимание в нашем воспитании уделялось дисциплине, военной выправке и уходу за формой. Следили мы за ней тщательнейшим образом: драили пуговицы и бляхи, гладили брюки. Естественно. все делали сами, но не без помощи старшин — помощников офицеров - воспитателей. Старшины были с нами постоянно, даже спали в кубриках. Одним словом, порядок в училище устанавливался военный, хотя и без какого бы то ни было солдафонства.



Воспитатели нахимовцев

Взрослые нас любили, любили по-отечески. Ни у кого из нас в Тбилиси не было ни родных, ни близких. Местные ребята стали появляться в училище позже, как правило, это были дети грузинского руководства. Долгое время мы жили довольно замкнуто, практически без каких бы то ни было контактов с внешним миром. Разве что на уроки танцев и бальные вечера из соседней школы приглашали девочек. Для нас училище было и домом, и семьей. Взрослые это понимали и делали все, чтобы мы не чувствовали себя лишенными детства.
Несомненно, главным источником заботы о нас являлся В. Ю. Рыбалтовский. Его квартира располагалась при училище, и был он с нами практически все 24 часа. Высокий, представительный, с добрым, умным, я бы сказал даже породистым, лицом Владимир Юльевич являлся душой и сердцем училища. Фамилия Рыбалтовских исконно морская. Русскому флоту она дала не одно поколение моряков. Увы, в 1917 году Рыбалтовские оказались по разные стороны баррикад. Владимир Юльевич принял новую власть и всю свою жизнь отдал советскому флоту. Приспосабливаться к новой жизни, наверное, было нелегко. Мама вспоминала, как Надежда Евгеньевна, жена В.Ю.Рыбалтовского, рассказывала, что однажды муж попросил ее поджарить макароны. Положив на сковородку неотваренные макароны, она долго ждала, когда они станут мягкими. Потом ей многое пришлось узнать и многому научиться, смеясь, вспоминала она. Доброта была свойственна не только Владимиру Юльевичу, но и его жене. Воспитанники младшей роты часто бывали их гостями. Зная меня по дому на улице Чапыгина, Надежда Евгеньевна приглашала и меня, но я стеснялся.
В общем, начальника училища мы любили, пожалуй, даже обожали. Это было несколько странно, ведь обычно любят доброго, заботливого старшину, справедливого, разумного офицера-воспитателя, Даже командира роты, с которыми сталкиваются постоянно. Но чтобы обожали начальника училища — такое случается редко. Между тем именно так и было. В конце 1944 года В. Ю. Рыбалтовский получил новое назначение - должность начальника училища им. М.В.Фрунзе. Предстоял отъезд в Ленинград. Училище приуныло. Но самое невероятное произошло в день отъезда. Поезд уходил поздно вечером, и по ротам пошел шепоток: «Проводим». Почти все училище, старшие и младшие, через ворота и щели в заборе ринулось на вокзал. Остановить созревшее решение было невозможно. Перед вагоном на платформе собрались почти все нахимовцы. Естественно, привокзальные клумбы остались без цветов. Еще помню, что мы ревели навзрыд, по-детски, размазывая слезы по щекам. Плакала Надежда Евгеньевна, да и сам всегда выдержанный В. Ю. Рыбалтовский украдкой смахивал слезу. В училище мы возвращались уже строем, под командой офицеров. Шли осиротевшие.



В.Ю.Рыбалтовский - начальник ВВМУ им. М.В.Фрунзе.

Прежде чем пойти далее по теме, отвлечемся на рассказ о братьях В.Ю.Рыбалтовского, дополним сказанное Ю.Л.Коршуновым. По другую сторону баррикад оказался старший брат - Юлий Юльевич.

Рыбалтовский Юлий Юльевич, р. 18 июня 1886 г. в Минске. Окончил Морской корпус (1906) (офицером с 1907), Офицерский артиллерийский класс. Старший лейтенант линейного корабля «Слава». В белых войсках Северного фронта с 27 ноября 1918 г.; командир канонерской лодки «Опыт», затем командир группы бронепоездов Двинского фронта. Капитан 2-го ранга. Взят в плен и расстрелян в марте 1920 г. в Вологде или в Холмогорах.

Бронепоезда интервентов и белой армии на севере в 1918-1920 годах.



В Архангельской области в частях белой русской армии было четыре бронепоезда. Наиболее сильным был бронепоезд “Адмирал Колчак”. Он был изготовлен силами флота и вооружён 8-ми дюймовыми орудиями снятыми с кораблей. Экипажем бронепоезда были матросы.
Бронепоезда были приданы частям Железнодорожного укреплённого р-на- участка фронта войск Северной области и действовали на железной дороге Архангельск-Вологда. В апреле 1919 бронепоезд “Адмирал Колчак” в числе других частей прикрывал станцию Обозёрская. Судьба всех бронепоездов белых на севере была видимо идентична. Все они достались Красной Армии в почти неиспорченном состоянии, а экипаж бронепоезда “Адмирал Колчак” в середине февраля 1920 года отпустив своих офицеров перешёл на сторону Красной Армии и даже взял в плен и доставил в Архангельск ген-майора И.А.Данилова.

О втором по старшинству брате известно на сегодня немного. Рыбалтовский 4-й Александр Юльевич. Лейтенант (25.3.1912) 25.10.1887 - ? Мичман - 1908.



Младший брат, Рыбалтовский Николай Юльевич (1896 – 1967). Родился в Петербурге. Окончил Морской Корпус в 1917 г., ВМА в 1925 г. В 1937 – 1941 гг. служил старшим преподавателем в ВМА. В 1941 г. был назначен флагманским штурманом Морской обороны Ленинграда и озерного района. Участвовал в десантных операциях на северо-восточный берег Ладожского озера, Участвовал в формировании Ладожской военной флотилии и Невской военной флотилии. В октябре 1941 г., после расформирования штаба Морской обороны Ленинграда и озерного района, был направлен на преподавательскую работу в ВМА. С 1942 г. по 1952 г. служил начальником факультета, начальником кафедры ВМА им. Ворошилова, ВМА кораблестроения и вооружения им. Крылова. Летом 1942 г. принимал участие в Иранской гидрографической экспедиции Каспийской военной флотилии в качестве старшего руководителя слушателей ВМА. Летом 1943 г., вместе со слушателями ВМА, участвовал в конвойных перевозках на СФ, а осенью 1943 г. был в командировке на БФ. Инженер-капитан 1 ранга.
Был награжден: орденами Ленина, Красного Знамени, медалями «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 гг.».
Доктор военно-морских наук, профессор, почетный работник морского флота. С 1953 г. по 1967 г. работал профессором кафедр судовождения, мореходной астрономии ЛВМУ, ЛВИМУ им. адм. С.О.Макарова. В 1956 – 1966 гг. руководил кафедрой мореходной астрономии ЛВИМУ им. адм. С. О. Макарова.



Участник похода кораблей во Владивосток через Панамский канал доцент, капитан 1 ранга Н. Ю. Рыбалтовский рассказывает слушателям Военно-Морской академии о маршруте похода.

О преемнике на посту начальника Тбилисского нахимовского училища капитане 1 ранга Игоре Ивановиче Алексееве к ранее сказанному добавить нечего. В апреле 1950-го года его сменил капитан 1 ранга Гаврилин Георгий Иванович (26.11.1895–05.08.1952). Родился в с. Выгозерский Погост Петровско-Ямской вол. Повенецкого у. Олонецкой губ. Образование: Курсы бухгалтеров (21), ВМУ (30), ККС УОПП (32). Награды: 6 орденов и медали. Капитан 1 ранга.
Интендант ШДипл МСБМ (18–27), ПК пб «Смольный» (30), ПК «Рысь» (33), «М-18» (11.33–09.37), «Щ-117» (09.37–03.38), Ком бербазы (38–41), Ком ВМБ Комсомольск-на-Амуре (41–42), Ком Отр верк (42–43), Нач Отд Упр тыла ТОФ (43), Нач Отд ШТОФ (43–45), Ком УО ТОФ (45–48), Зам Нач по оргчасти Ш 5ВМФ (48–50).

Скончался Г.И.Гаврилин на своем посту, боевой офицер, один из первых советских подводников. Об одном из эпизодов его биографии можно прочитать в книге В.Г.Реданского "Во льдах и подо льдами" (Москва: «Вече», 2004.):

"11 февраля 1937 г. флотская газета «На боевой вахте» (ныне «Боевая вахта» — газета Краснознаменного Тихоокеанского флота) опубликовала очерк «Будем плавать, товарищи!» своего корреспондента М.И.Куртынина, ходившего в зимний учебно-боевой поход на подводной лодке «М-18» (командир Г.И. Гаврилин). Вот выдержки из этого очерка, дающие некоторое, конечно, далеко неполное представление о том, как проходили такого рода плавания:



«Командиру части принесли ледовую карту. Радостного в ней мало. Сплошной ледяной покров тянулся из бухты далеко в залив. Но и там, за кромкой, нанесенной на карту тонким пунктиром, выход к чистой воде таил много неприятностей. Там плавают, гонимые ветром и течениями, острые и крепкие ледяные глыбы...
В проливе разводья стали шире, да и лед слабее... Командир выбрал относительно широкую полынью и приказал готовить лодку к погружению. Наступило самое ответственное испытание. Пожалуй, нигде так не нужна строгая последовательность команд и безукоризненная точность их выполнения, как при дифферентовке лодки. А в условиях зимы тем более. Забортные отверстия забиты мелким льдом, как пробкой. Недосмотр — в бесконечных лабиринтах воздухопровода образуется лед...
Командир, не отрывавшийся от перископа, видел, как стремительно заходили по морю ледяные поля. Начинался шторм. Гаврилин настойчиво и терпеливо выбирал место для всплытия. И все же, когда рубка была уже над водой, внезапно налетела огромная льдина. Как пилой она срезала антенную стойку.
...Лодки прибыли в базу со следами сурового поединка с зимой. Палубы обледенели. На надстройках висели, как припаянные, комья льда. Но зато дизель и все приборы лодки служили безупречно, а люди работали мастерски.
Наблюдавший за этим походом т. Кузнецов (По-видимому, К.М.Кузнецов, капитан 3 ранга, с апреля 1936 г. по февраль 1937 г. начальник штаба 2-й бригады подводных лодок Тихоокеанского флота) выслушал доклады командиров и сказал: —- Ну, теперь будем плавать, товарищи!»

Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru

С вопросами и предложениями обращаться fregat@ post.com Максимов Валентин Владимирович

О.В.Сильвестров. ВОСПОМИНАНИЯ О ЮНОСТИ И СЛУЖБЕ. Севастополь, 2006. Часть 1.

Друзьям-подготам 46-49-53 от примкнувшего к ним выпускника ЧВВМУ им.Нахимова 1957 года Сильвестрова О.В.



Глава 1. МЕЧТА СТАТЬ МОРЯКОМ – СБЫЛАСЬ

Путь в Черноморское ВВМУ (часть первая)


После 60 лет все мы, так или иначе, начинаем вспоминать о своей молодости. При этом начинаем думать, почему в нашей жизни случилось всё так, а не иначе…
Что мы сумели сами сделать в своей судьбе, а в чём это игра случая, судьбы, рока, провидения, – назовите как угодно.
Я родился 4 сентября 1930 года в Брянске. Мои предки никогда не видели моря. Никто из них и не помышлял о море и морской службе.
Откуда же у меня с малого детства такая тяга к морю? Почему романтика морских плаваний начала манить меня почти с 5-ти летнего возраста?
Где-то в 1935 году родители для нас – детей (нас было трое) выписывали журнал «Пионер». И однажды я увидел на цветной вклейке в журнале картину советского художника. На ней были изображены крупным планом летящие белые дикие гуси, они летели в голубом небе высоко над морем. Море тоже было голубым. А вдали виднелся берег, горы были почти фиолетовые с жёлтыми мысами, а, по мере удаления , берег голубел, светлел и, наконец, растворялся в голубой дымке моря.
Картина называлась «В голубом просторе».



Много лет спустя я увидел её в Третьяковской галерее.
Слева, вдали от берегов, был нарисован маленький – с высоты птичьего полёта – корабль под прямыми парусами. Именно корабль, а не яхта или шхуна…
И от всей этой картины веяло призывом улететь вместе с этими птицами куда-то в неизведанную даль.
От этой картины у меня впервые защемило сердце, и я понял, что море – это огромное безбрежное пространство. Дорога в неведомые страны и дали.
А потом, в том же журнале «Пионер», через какое-то время, на двойном развороте была цветная картинка. Изображён на ней был учебный 4-х мачтовый барк-парусник «Товарищ» под всеми парусами. И тогда я понял, что парусные корабли не только в прошлом, что они существуют в реальности.
Это дало новый толчок мечтам о море и далёких плаваниях.



А потом однажды, мне было лет 6, когда отец принёс от букиниста подшивки журнала «Нива» за 1904 и 1905 год. Читал я ещё неважно, а вот картинки смотрел в них с огромным интересом. А это были снимки кораблей Порт-Артурской эскадры, портреты С.О.Макарова и других офицеров. Затем были снимки всех уходящих кораблей 1-й, а затем и 2-й Тихоокеанской эскадры.
На некоторых снимках были групповые парадные фотографии экипажей кораблей. Обычно в середине снимка в кресле сидел командир корабля в эполетах, с орденами, часто с бородой, как у адмирала Макарова, руки его покоились на эфесе парадного морского палаша, который стоял у него между колен, а вокруг рядами стояли офицеры, старшины и матросы экипажа корабля. У всех них были хорошие волевые лица, наполненные чувством собственного достоинства. Это были лица людей, уходящих в бой.
А потом были картинки, которые изображали бой «Варяга», Цусимский бой. На всех картинках развевались Андреевские флаги наших кораблей. Под картинками описывались подвиги наших моряков. Всё это дало мне чувство особенной гордости и уважения к бесстрашию наших моряков. Песня «Варяг», которой научил меня отец, стала для меня символом мужества и верности долгу, любви к Родине.
В 1937 году отец решил показать мне море. В сентябре мы прибыли в Севастополь.



Комендоры «Варяга» ведут бой. С картины П.Т. Мальцева

Это было незабываемое впечатление. Ослепительное солнце, белые здания, голубые бухты. Мы смотрели «Панораму», четвёртый бастион, чугунные орудия на нём. В Морском музее стояли большие модели всех кораблей эскадры Нахимова.
Целый день мы провели в ожидании теплохода. Шли учения Флота, и теплоход не пускали в бухту. Мы бродили по Приморскому бульвару, любовались памятником затопленным кораблям. Под ногами хрустела мелкая ракушка, которой были посыпаны дорожки на Приморском бульваре.
К вечеру пришёл теплоход «Аджария». Ночь я проспал, устав за день, и не видел ни берегов, ни Ялты. А рано утром проснулся и побежал на верхнюю палубу. Матросы на баке скатывали её из шлангов и лопатили. Теплоход подходил к Феодосии. Солнце всходило по носу корабля. А слева было синее море и фиолетовые горы Крыма. Солнце золотило мысы, это были берега у мыса Меганом, горы Кара-Даг и мыса Илья. Всё это было наяву, но совсем как на картине «В голубом просторе».
Мечта стать моряком с новой силой овладела мною.



Константин Васильев, "Парад 7 ноября 1941 года"

Наступил роковой 1941 год.
Мне было 11 лет. Война застала нас в Ленинграде. Как и мои любимые писатели-маринисты Валентин Пикуль и Виктор Конецкий, страшную блокадную зиму 1941-1942 года я провёл в блокаде.
Жили мы на Пушкинской улице, в старинном доме №16. Во время дежурств на крыше осенью 1941-го, обнаружил на чердаке среди хлама огромный сундук. В нём лежали старые письма, открытки с видами Египта, Ливана, Палестины. Кто-то в 1911 году путешествовал по Ближнему Востоку и писал о своих впечатлениях любимой девушке. Пару открыток с видами пирамид и развалин дворцов я в 1942 году увёз в Сибирь в эвакуацию. Жаль, что по молодости я их потом потерял…
Но главное богатство в сундуке были старинные ветхие журналы «Мир приключений». Это были большие журналы вроде «Вокруг света», но за 1910-1912 годы. Я их унёс домой. Читал их запоем. Там были моря, океаны, путешествия. Помню картинку – моряк с секстаном в руках определяет место по Солнцу.
Но, к сожалению, после прочтения все журналы были преданы огню в крошечной самодельной «буржуйке». Мне их было очень жаль. Но надо было греть чай (чай – это кипяток с солью).
Потолок в комнате был белым от инея, окна покрыты толстым слоем льда.
Летом 1942 года все лишние рты были эвакуированы из Ленинграда. Да мы и не пережили бы вторую блокадную зиму. Ладогу пересекали на «тендере».
Это была маленькая коробка-катер, сваренная из листов железа. Она имела двигатель и магнитный компас. Экипаж – рулевой и моторист.



На дно этого «плавсредства» садились 40 человек на свои узлы и чемоданы. Помню тёмный берег, Осиновецкий маяк, он не горел. А дальше от берега к берегу у села Кобоны по компасу.



Я сидел рядом с рулевым и смотрел на картушку компаса, которую освещала масляная лампа-коптилка. Шли всю ночь без огней. Дважды прошёл над нами низко самолёт «У-2», он как бы показывал курс катерам (их было много).
Так я очутился в Сибири, в г.Бердске.



Городской парк Бердская коса

В 5-м классе в Сибири я испытал горькое разочарование и стыд, когда на уроке физкультуры ребята-сибиряки могли влезть на одних руках 3 метра по канату вверх, а я не одолел и 1 метра.
– Эх! – думал я, – а ещё хочу стать моряком! (В то время у меня была дистрофия, и сил совсем не было!!!). С тех пор, несмотря на страшную худобу, я начал «качать» руки. К 10 классу, уже в Краснодаре, я мог подтянуться на турнике 15-18 раз, влезть на одних руках по канату на 5 метров. Научился прилично плавать, и мог проплыть 2-3 километра. Это мой рекорд на Старой Кубани.
Словом, в 1950 году я кончил 10 классов и думал, что теперь я смогу стать моряком. Судьба вроде улыбнулась мне. В военкомат прибыл капитан-лейтенант в тужурке (с кортиком) из Каспийского военно-морского училища и начал набор абитуриентов. Я вместе с другими оформил комсомольскую путёвку, сдал ему документы и начал ждать вызова.
Увы! Вызова никому в Краснодар не пришло. Даже не объяснили, почему. Говорили, что вроде в Баку прибыла большая группа выпускников-нахимовцев, и их приняли без экзаменов, а число абитуриентов сильно сократили.
Военком полковник Платкин предложил мне на выбор несколько училищ, но я упорно твердил, что хочу быть только моряком. Наконец, он сказал: «Воля твоя, иди на Флот». Со спецкомандой я прибыл в Севастополь. Это было в октябре 1950 года.
Затем был учебный отряд, и я стал штурманским электриком. Впереди было 5 лет срочной морской службы. Но я был счастлив.



Осень 1952 года. Я уже старший матрос.
Штурманская рубка эсминца «30-бис». Идём в Севастополь в открытом море. 2 часа ночи. Штурман отдыхает. Прокладку ведёт мичман-стажёр из ЧВВМУ Лёня Кудин. Он похож на молодого Лермонтова, его лицо украшают маленькие бакенбарды. Я записываю ему отсчёты лага. В штурманской темно. Горит только настольная лампа на подвижном кронштейне над картой. Сонливо и монотонно поют свою песню сельсины в штурманских приборах. Работает автопрокладчик «Путь-1». Крошечное светящееся перекрестье ползёт по карте. Это включена подсветка карты на автопрокладчике. Лёня Кудин настроен благодушно. Вдруг он ни с того, ни с сего спрашивает меня: «А ты женат?». Я отвечаю, что нет.

Продолжение следует

Верюжский Н.А. Офицерская служба. Часть 28.

На смену Афанасьеву неожиданно, как снег на голову среди жаркого лета, прибыл неизвестный и таинственный капитан 1го ранга Иван Иванович Тетерников. Однако кое-какие сведения о нём всё-таки просочились, и нам стало сразу понятно, что Иван Иванович здесь долго не задержится. Предыдущая его офицерская служба для нас была полностью скрыта и не обсуждалась. Тем не менее, появились разговоры, что он из особистов, и это было вероятней всего. Окончил Высшую школу КГБ. Вызывало некоторое удивление то обстоятельство, что контрразведчику с высшим образованием не нашлось места в органах комитета государственной безопасности. Неужели, как нам думалось, что не может жить без флота? Вскоре стала известна другая, ещё более шокирующая новость: оказалось, что Тетерников является зятем самого Н.К.Байбакова, в ту пору бессменного председателя Госплана СССР. Теперь наконец-то прояснилось – Иван Иванович метит в адмиралы!



Н.К.Байбаков: светлые вехи биографии

При посещении с проверками нашей части начальник 2-го отдела каждый раз беседовал с оперативными офицерами. У меня в памяти о Тетерникове сохранилось впечатление как о весьма интеллигентном, вежливом, деликатном, даже чересчур скромном для своей должности и положения человеке, в котором не было, как мне показалось, ни капельки нахрапистости, самоуверенности и безаппеляционности суждений. Чувствовалось, что он имеет опыт работы с агентурой, но подходы, методы и оценку деятельности он давал, основываясь на привычной для него позиции контрразведчика. Другим моментом, который меня несколько удивил и насторожил, это новаторская попытка Ивана Ивановича внедрить в разведывательную деятельность сетевое и перспективное параллельное планирование, о котором в те годы среди хозяйственников с позиций Госплана велись широкие дискуссии.
Долго не задерживаясь на дальневосточных рубежах нашей Родины и не оставив о себе ничего заметного и значительного, кроме удивления, Иван Иванович Тетерников, наверное, предполагая, что приобрёл значительный практический опыт руководства разведывательными частями, убыл к благодатным, тёплым и лазурным берегам на новую более ответственную должность Начальника Разведки Черноморского флота. Мне не известно, дослужился ли Иван Иванович до адмиральского звания. Но то, что у него на новом месте в скором времени возникли какие-то неприятности, так эти инфинитивные сведения к нам доходили.
К слову сказать, за весь период с 1969 года моего пребывания на Тихоокеанском флоте сменилось пять начальников Разведки. Контр-адмирал Николай Петрович Сотников – временщик, получив звание «контр-адмирал», сразу же перевёлся в Москву. Контр-адмирал Виктор Александрович Домысловский оставил о себе добрую память на флоте и на завершающем периоде своей службы перевёлся в Ленинград. Контр-адмирал Геннадий Фёдорович Леонов, самый энергичный, толковый, на мой взгляд, из числа руководителей этого уровня, к великому сожалению, трагически погиб в авиакатастрофе в феврале 1981 года, о которой я ранее упоминал. У капитана 1-го ранга Лопатина Э.П. служебная карьера в этой должности по неизвестной мне причине совершенно не сложилась. Прослужив чуть более двух лет, он по собственной инициативе уволился с военной службы.



Контр-адмирал Максименко Юрий Спиридонович

Очередным начальником Разведки неожиданно для многих сослуживцев оказался молодой сорокасемилетний капитан 1-го ранга Юрий Спиридонович Максименко, вскоре получивший звание «контр-адмирал», закалённый дальними морскими походами, инициативный, резкий, амбициозный, с повышенным самомнением, но не злопамятный и не обидчивый, с большим опытом службы на разведывательных кораблях. Преимуществом перед другими кандидатами для назначения на эту должность послужило наличие у него академического образования. Скажу откровенно, что по агентурному профилю деятельности разведки у него не то что знаний, но, как мне казалось, вообще никакого представления не было. Это создавало, мягко говоря, некоторые трудности в принятии окончательных решений, поскольку требовалось великое терпение, чтобы убедить в важности того или иного мероприятия, преодолевая при этом его любимые лихие командирские навыки «махать шашкой» и «рубить с плеча», что было на первых порах его характерной чертой поведения в новой для себя должности начальника Разведки.

Разведкой Военно-морского флота в эти годы руководили, как я отмечал в первой книге, с 1965 года вице-адмирал Иванов Юрий Васильевич, а затем с 1978 года на этой должности также успешно выполнял обязанности вице-адмирал Хурс Иван Кузьмич.



Вице-адмирал Иванов Ю.В. Вице-адмирал Хурс И. К.

23. Коллеги по второму отделу.

Мои коллеги в отделе, с которыми мне вместе довелось прослужить пять лет, встретили меня поначалу несколько сдержанно и, как мне показалось, даже настороженно, но в целом дружелюбно. По возрасту, они были младше меня от трёх до пяти лет. Имея хорошую специальную подготовку, они уже приобрели необходимый и достаточный практический опыт работы на должностях оперативных офицеров, что позволяло им грамотно осуществлять руководство определёнными направлениями деятельности. Мне хочется кратко рассказать о каждом из них. Поскольку у каждого у нас был свой участок работы, и наши интересы по вопросам специальной деятельности не пересекались, то, естественно, не было никакой профессиональной конкуренции. Это, на мой взгляд, создавало достаточно спокойную, даже доброжелательную обстановку.
Каждый из моих коллег имел свой характер, свои взгляды, и поэтому мне все они были интересны по своему. Вот, например, Николай Демьянович Жигалин. Родился он перед самой войной в Пушкино под Ленинградом. Родители пережили блокаду. Николай не часто вспоминал о том тяжелом периоде, да, видимо, ещё был мал, чтобы самостоятельно что-либо запомнить. После окончания десятилетки поступил в Высшее Военно-морское инженерное училище и через пять лет стал инженер-лейтенантом, по специальности – инженер корабельных силовых энергетических установок. По его словам, он учился в училище на одном курсе вместе с будущим космонавтом Валерием Ильичем Рождественским, с которым, кстати говоря, через несколько лет вновь встретился уже в Звёздном городке в отряде космонавтов.



Капитан 1-го ранга Николай Демьянович Жигалин. Владивосток. 1980-е годы.

Жигалин в приватных беседах после одного или другого стаканчика с водочкой уверял нас, может для красного словца, что он успешно проходил все проверки, в том числе и барокамеру, и «вертушку», он так называл центрифугу, и что-то ещё значительно лучше Валерия Рождественского, но в конечном итоге, как он с горечью констатировал, в постоянный состав космонавтов не попал. Я помню, мы слушали, развесив уши и раскрыв рты, его увлекательные рассказы из неизвестной для широких народных масс жизни космонавтов и гордились своим коллегой, который находился какой-то период, пусть даже и короткий по времени, среди первых известнейших людей космической элиты.
Вообще, надо сказать, Николай Демьянович был не только отменным рассказчиком, но и слыл весьма хозяйственным человеком и по этой причине за глаза получил, на мой взгляд, незаслуженную кличку «куркуль». Он любил зимнюю рыбалку, которой, как мне казалось, увлекалась, чуть ли не половина мужского приморского населения. На своём автомобиле совершал дальние поездки в уссурийскую тайгу за грибами, ягодами, кедровыми орехами, молодым папоротником орляком и ему даже удавалось находить корни женьшеня. В своём гараже он оборудовал погреб, где хранил бесчисленные банки, бутыли, канистры с разными соленьями, маринадами, настоями и другими заготовками собственного изготовления. Поскольку всё это замечательное разнообразие являлось великолепной закуской, его жена, видимо, исходя из приобретённого опыта и женского разумения, весьма предусмотрительно и строго контролировала, чтобы Николай слишком долго не задерживался в своём гараже, посетить который он иногда приглашал и нас.



Папоротник Орляк. Необыкновенно ценное лекарственное растение.В Японии орляк настолько знаменит, что его причисляют к национальным блюдам. Японцы ценят этот продукт за омолаживающий эффект, повышающий иммунитет к заболеваниям, как эликсир долголетия!

В профессиональном отношении Жигалин имел хорошую подготовку, окончил Третий факультет нашей «консерватории» с «золотой медалью», прилично владел английским и японским языками, неоднократно выезжал в зарубежные командировки. По своему служебному положению выполнял обязанности заместителя начальника отдела и, вероятней всего, надеялся в перспективе стать во главе его.
Всё было бы хорошо, но, на мой взгляд, в поведении Николая Демьяновича порой проявлялись, особенно при отсутствии начальника отдела, черты характера угодничества, подобострастия, приспособления перед вышестоящим начальством с нескрываемым желанием непременно подстроиться под руководящее мнение и настроение. К счастью, в мою бытность в отделе это не создавало сложности во взаимоотношениях между сотрудниками и не приводило к конфликтным ситуациям. Но, сужу на основании опыта предыдущей службы, такая линия поведения не могла служить гарантией длительной благоприятной обстановки в коллективе.
Другой сотрудник нашего 2-го отдела В.П.Турандин, как помнится, был назначен не намного позже меня на освободившуюся должность после перевода в Разведку Балтийского флота Михаила Язовских. Хотя за точность последовательности произошедших событий в хронологическом порядке из-за давности времени, я не могу ручаться. Да это и не столь важно.
Мои личные воспоминания о Владимире Павловиче ограничиваются только периодом совместной службы в отделе. О прошлой жизни он вспоминал весьма редко и неохотно. Мне известно очень мало, только то, что иногда сам рассказывал. Родился он в Ленинграде, там же окончил ВВМИУ по инженерно-механической части надводных кораблей. Женился. Служил механиком на кораблях. После окончания Третьего факультета «консерватории», по неизвестным мне причинам, его жена с сыном не последовала за мужем на Тихоокеанский флот и осталась в Ленинграде. Владимир Павлович оформил развод и стал на сына выплачивать алименты. Во Владивостоке женился вторично, вскоре родилась дочь. В этом отношении у него было всё хорошо. Да и по служебной линии не было претензий. Вскоре ему присвоили звание «капитан 1-го ранга».
По характеру он был прямолинеен, убедителен, твёрд и напорист в высказывании своих взглядов, принятии решений, определении оценок, и никогда не юлил, не подстраивался ни под какое чужое мнение. Возможно, некоторых, особенно московских начальников, не устраивала такая его независимая позиция. В то же время свои ошибки, если они случались, он имел смелость признавать и исправлять.



Капитан 2-го ранга Владимир Павлович Турандин. Владивосток. 1980-е годы.

В нашем 2-м отделе, организационно входившем в состав Управления Разведки штаба КТОФ, были и другие сотрудники, с которыми приходилось общаться в процессе выполнения своих функциональных обязанностей. Со всеми из них у меня были нормальные рабочие отношения. В нашем сравнительно небольшом коллективе в целом была уважительная, доброжелательная и спокойная обстановка, что обеспечивало продуктивную и успешную деятельность.
По правде сказать, на моей памяти произошли два или три момента, которые оставили у меня, в частности, неприятный осадок на душе. Вот, например, на одной из первых ознакомительных бесед в Политическом отделе после моего назначения ,помимо общих, так скажем, стандартных установочных вопросов, политработник в ранге заместителя начальника политотдела упорно и настойчиво интересовался не только моим отношением к событиям в Чехословакии и Афганистане, но и въедливо допытывался, ухищрённо выспрашивал о том, какие разговоры по этому поводу ходят среди моих сослуживцев. Что же это я буду за других отвечать? Помню, что я тогда попытался уклониться от развёрнутого и обстоятельного ответа на эти вопросы, сославшись на необходимость направлять свои устремления, прежде всего на качественное выполнение своих непосредственных обязанностей, а не расспрашивать у своих коллег, кто, о чём думает и как оценивает происходящие события.
Вообще-то говоря, внутренняя жизнь в стране и внешняя политическая деятельность нашего государственного руководства на начало 1980-х годов уже вызывала много недоумения, непонимания и необъяснимого чувства надвигающейся тревоги. Во всяком случае, для меня это было особенно заметно, когда приходилось совершать длительные командировки в разные концы Советского Союза. Однако даже в страшном сне было трудно предположить, что с такой лёгкостью огромная страна рухнет сама собой, без блокады и войны. Думалось, что придут новые инициативные, энергичные, молодые руководители и уведут страну от надвигающейся неминуемой катастрофы. Но этого, как оказалось в реальности, не произошло.
Другой момент, который также случился в первые месяцы моего пребывания на новом месте, был ещё более неприятный, гадкий, подлый и оскорбительный как в обыденном человеческом понимании, так и с позиции моего нынешнего военного статуса.
Дело было в следующем. Однажды в расположении Управления Разведки флота появился представитель Особого отдела, который мне был лично хорошо знаком по прежнему месту моей службы. Не более двух лет тому назад в Особом отделе, сотрудники которого осуществляли соответствующий контрразведывательный режим на дивизии речных кораблей в Хабаровске и одновременно тщательно следили за нашей «конторой», появился молодой, высокий, статный, энергичный, бесцеремонный, нахальный офицер в звании старшего лейтенанта, с ярко выраженными чертами амикошонства в поведении. Вскоре выяснилось, что новый назначенец, являясь лицом чеченской национальности, называл себя Александром Андреевичем Жириковым. Подлинная или легендная для удобства личного общения была его фамилия, мне не известно. Но жена его черкешенка по национальности, очень красивая женщина, имела своё национальное кавказское имя.



С Днем Победы поздравляет Александр Жириков

Вот этот так называемый Александр Андреевич развернул на дивизии речных кораблей такую кипучую деятельность по разоблачению иностранных шпионов, врагов и предателей, что начальство его заметило и направило во Владивосток на повышение. Став уже к тому времени капитан-лейтенантом, он появился в нашем служебном расположении Разведывательного управления штаба флота в роли нового куратора. В скором времени произошло самое неожиданное для меня происшествие. Мне уж неизвестно, с каких позиций исходил этот молодой контрразведчик, но только он, выбрав благоприятный момент или специально подготовив удобную для себя ситуацию, когда мы оказались одни в кабинете, вдруг ни с того ни с сего стал меня брутально вербовать в число своих доносчиков. От такой наглости я был обескуражен, крайне ошеломлён и дико возмущён. С великим терпением, сдерживаясь, чтобы не послать «открытым текстом» его куда-нибудь подальше, туда, например, куда «Макар телят не гонял» или ещё дальше, я всё-таки злорадно поинтересовался, как же так случилось, что он остался без своей агентуры. Видимо, не рассчитывая на мою резкую реакцию, наглый Жириков, заявил, что, если я не изменю своего решения, он, используя свои неограниченные возможности, распустит слух о том, что я все годы службы якобы являлся сексотом и занимался доносами на своих сослуживцев. Не выдержав такого грубого шантажа, я саркастически рассмеялся и добавил, что таким бредням никто и никогда не поверит. На этом наш «душещипательный» разговор завершился, содержание которого, естественно, во всех деталях и красках доложил начальнику отдела.
Такие факты или подобные им случаи, нередко происходившие в нашей жизни, лишний раз свидетельствовали, что соответствующие инстанции и контрольные органы могли шельмовать людей, делать всё что угодно и, вероятней всего, практически без угрызения совести совершали всевозможные действия, в том числе и сомнительного характера, даже в отношении лиц, имеющих определённое служебное положение. О каких правах человека тогда могла идти речь? Примеров тому – бессчетное количество.
К счастью, в дальнейшей моей успешно складывающейся служебной деятельности в Управлении Разведки флота, которая объективным образом подходила к завершению, других ненормальностей не происходило.
Своевременно без всяких задержек, буквально день в день к окончанию установленного срока выслуги лет в прежнем звании, мне присвоили последнее офицерское звание «капитан 1-го ранга».



Капитан 1-го ранга Николай Александрович Верюжский. Владивосток. Октябрь. 1981 год.

Кстати говоря, в скором времени пришло сообщение, что представление к награждению медалью «За боевые заслуги», о чём упоминал ранее, «переработали» для награждения орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» Ш степени. Этот орден мне вручил Командующим Тихоокеанским флотом адмирал Владимир Васильевич Сидоров на общем торжественном собрании офицерского состава штаба флота накануне праздника 23 февраля 1985 года – Дня Советской Армии и Военно-Морского флота.
Попутно в порядке общей информации скажу, что за весь период моей службы на дальневосточных рубежах с 1969 года сменилось четыре Командующих Тихоокеанским флотом: адмиралы Н.И.Смирнов, В.П.Маслов, Э.Н.Спиридонов и В.В.Сидоров. Место же Главнокомандующего ВМФ незыблемо в течение почти тридцати лет оставалось за С.Г.Горшковым, который взошёл на этот пост ещё в далёком 1956 году, сместив Адмирала Флота Советского Союза Н.Г.Кузнецова.

Продолжение следует.

Обращение к выпускникам нахимовских училищ. 65-летнему юбилею образования Нахимовского училища, 60-летию первых выпусков Тбилисского, Рижского и Ленинградского нахимовских училищ посвящается.

Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.



Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru

Н.В.Лапцевич. Точка отсчета (автобиографические записки). Училище. - О времени и наших судьбах. Сборник воспоминаний подготов и первобалтов "46-49-53". Книга 8. СПб, 2008. Часть 20.

«Как закалялась сталь»

Говоря об учёбе нашего поколения и шире - о его воспитании, нельзя не остановиться более подробно на идеологических установках, которыми, благодаря упорной и целенаправленной работе партии, были буквально пропитаны упомянутые процессы. Без учёта этого фактора уже нашим внукам, не говоря о более отдалённых поколениях, будет невозможно уяснить - далее цитирую своего однокашника - «что нам втюхивали, как втюхивали», насколько глубоко мы это воспринимали. И соответственно: какими мы были, почему такими стали, что составляло основу нашего мировоззрения.
Советская школа, которую нашему поколению выпала судьба пройти от начала до конца, была официально устремлена компартией на формирование «нового человека - строителя коммунизма». Поэтому именно в ней, как ни в какой другой, уделялось максимум внимания воспитанию в учениках таких неотъемлемых для «нового человека» качеств как гражданская и общественная активность, самостоятельность (точнее - инициативность), моральная чистота.
Подобную устремлённость воспитательного процесса следовало бы только приветствовать, но, к сожалению, при этом слишком жёстко была задана извне колея, по которой он направлялся, и предельно
сужены рамки проявления указанных качеств. Колеёй служили партийные решения, отклонения от которых не допускались ни «вправо», ни «влево».
Рамками были провозглашаемые и последовательно осуществляемые во всех сферах жизни принципы: примат общественных (сиречь партийно-государственных) интересов над личными и право общества (опять же партии и государства) на этой основе контролировать и «направлять» как трудовую, так и личную (включая моральную и духовную стороны) жизнь каждого члена общества.
Программа средней школы, уже отработанная и просеянная сообразно этим идеям, в первую очередь по предметам, касающимся духовного мира ученика (литература), законов развития общества (история), естествознания (основы дарвинизма) и так далее, представляла собой монолит без единой щели, в которую возможно было бы проникнуть свежему воздуху сомнения или, тем более, просунуть лезвие критики. Всё, что было написано или сказано когда-либо «вождями», преподносилось как окончательная истина и являлось той «печкой», от которой должен был «танцевать» любой учащийся.



Наши преподаватели

Хотя учебный процесс сам по себе вещь достаточно рутинная, скучноватая, и в отношении к нему ученика частенько преобладает желание «спихнуть» изучаемый предмет с наименьшими усилиями, а не получить прочные знания, нас учёба увлекала, и большинство ребят относились к ней серьёзно.
Этому способствовали не только реальная угроза лишиться увольнения за двойку, хотя для отдельных нерадивых это было по существу единственным эффективным средством как-то приохотить их к учёбе, но и высокий профессионализм (за очень редким исключением) педагогов, как правило, колоритных и интересных людей.
В своём большинстве это были мужчины солидного возраста с богатым опытом, уверенные в себе, способные без видимого напряжения твёрдо держать класс в руках.
Поскольку в результате войны мужской контингент школьных учителей очень сильно поредел и больше не восстанавливался, преподаватели такого уровня были большой редкостью. Наличие их у нас объясняется не столько блестящей работой кадровиков училища, сколько некоторыми материальными преимуществами, которые, благодаря опять же прозорливости высшего командования ВМФ, имели гражданские преподаватели училищ.
В частности, многие из них были одеты в морские офицерские кители, приобретаемые, надо полагать, преподавателями в вещевой службе училища по государственной цене, которая тогда была почти символической. Возможно, такой порядок распространялся и на другие предметы обмундирования, что в условиях тотального вещевого дефицита было немалым подспорьем.
Преподавали нам и женщины, в основном, «языковые» предметы. При этом учительницы русского языка и литературы (их было две-три) были все опытные и уже в возрасте, а довольно многочисленные «иностранки» - сплошь молодые и привлекательные.
Более конкретный разговор об учителях и изучаемых с ними предметах хочу начать с литературы. Именно этот предмет, наряду с историей, является, на мой взгляд, тем стержнем (и одновременно питательной средой), вокруг которого формируется и получает обильную пищу стремительно развивающийся духовный мир подростка. Это остаётся в большой степени справедливым и для нынешнего времени.



Современные реалии. Учебник не столько литературы, сколько поведения на экзамене по литературе. Да и не только по литературе. - Для чего нужно преподавание литературы?

Разбудить душу подрастающего человека, наполнить её теплом и светом высоких идей, мыслей и побуждений, раскрыть красоту и величие личности, преодолевающей себя, остающейся наперекор всему благородной, честной и мужественной, стремящейся сделать лучше жизнь людей и окружающий мир, возможно, по моему убеждению, только на основе углублённого восприятия подростком лучших образцов классической литературы.
Именно эту литературу, созданную художниками блестящего мастерства и тонкого вкуса, проникнутую гуманизмом и верой в высокое призвание человека, должна использовать и умело, с необходимым тактом пропагандировать школа, имея своей главной целью «воспитание чувств» подростка и лишь затем - его обучение. Выбирая при этом произведения, соответствующие возрасту и доступные пониманию ученика, созвучные его жизненному опыту и психологическому настрою.
Вернусь, однако, в 1946-й год, на урок литературы нашего 132-го класса. Ведёт его преподаватель Купрессов, тема - древнейший русский литературный шедевр «Слово о полку Игореве».
Классное помещение наше находится на третьем этаже правого (если смотреть с плаца) крыла главного здания, выходящего на 12-ю Красноармейсую. Первая дверь с правой стороны узкого полутёмного коридора, разделяющего попарно четыре аудитории.
Помещение типично школьное. Через него до нас, видимо, прошло немало поколений учеников. На стороне противоположной входу три широкие окна, выходящие на внутренний квадратный двор. Парты установлены в четыре ряда. В рядах у стенок по четыре парты, в средних рядах (они плотно сдвинуты) по три, перед ними стоит стол учителя.
Довольно массивная филёнчатая входная дверь со световым окном в коридор расположена близко от правой стены, на которой висит классная доска. Перед дверью, между партами, доской и окнами свободное пространство примерно в четверть площади класса. Чуть слева от входа, посредине между дверью и учительским столом с потолка вертикально уходит в пол дюймовая водопроводная труба, назначение которой и причина такого диковинного её расположения так и остались нам неясными (года через два трубу убрали).
Я и Серёжа Никифоров сидим в самом углу, на последней парте первого от двери ряда, перед нами Саша Гамзов и Рэм Гордеев, рядом во втором ряду парт - Лебедев и Потоцкий, встык с ними в третьем ряду - Олег и Дима Кузнецовы.



В классе тепло, светло и в целом довольно уютно. Негромко звучит размеренный голос Купрессова. Изучение «Слова» мы уже завершаем, и сегодня идёт разбор наших сочинений на соответствующую тему. Тональность преподавательского монолога периодически переходит от выспренно-торжественной, когда речь заходит о высоких достоинствах самого произведения и таланте его безымянного автора, до плохо скрываемой пренебрежительной, которую, как он даёт нам понять, только и заслуживают жалкие результаты наших «литературных» потуг.
Рассуждения Купрессова мы слушаем вполслуха. В первую очередь нас интересуют оценки. Очень много троек, лишь несколько четвёрок. Краткой, но достаточно веской похвалы удостаивается только одна работа: преподаватель отмечает, что в сочинении Юры Клубкова слог более всего соответствует лирическому настрою, а содержание - патриотическому духу «Слова». Процитированные при этом выдержки из сочинения своим возвышенным стилем очень напоминают речи самого Купрессова.
Юра, без сомнения, заслуженно получил пятёрку, независимо от того, был ли он по-настоящему искренен в выражении своего отношения к «Слову», или просто смог удачно сымитировать пафос преподавателя. Думаю, что скорее первое, но, тем не менее, это не уберегло Юру от иронии Саши Гамзова. Всем было ясно, кого он имеет в виду, когда, изобразив постную мину и возведя очи горе, время от времени патетически восклицает:
- О, Русская земля, ты уже за холмом!...
Надо сказать, что у нас, подростков, именно лиризм и возвышенность авторского языка «Слова» не находили в душе отклика. Соответственно своему возрасту мы воспринимали, прежде всего, фактическую сторону сюжета. Князь Игорь, проигравший сражение, оказавшийся в плену, своей бесславной судьбой не вызывал у нас особой симпатии. А все сопутствующие этому трагические обстоятельства, глубокие переживания героев и сам высокохудожественный образный строй повествования, мы ещё не были в состоянии как следует прочувствовать и осмыслить. Мы просто не доросли до уровня, позволяющего оценить этот шедевр по достоинству. Однако, благополучно «пройдя» его в соответствии со школьной программой, получали основание считать, что знакомство со «Словом» состоялось в достаточном объёме. В то же время сложившееся в школе представление об этом произведении, по сути весьма поверхностное и искажённое, отнюдь не способствовало желанию вернуться к нему в последующем.
К сожалению, по указанным причинам сходная участь постигала большинство изучаемых в школе выдающихся литературных произведений. Составители школьных программ, похоже, следовали в этой области не требованиям и возможностям возрастной психологии, а гораздо более удобному и простому хронологически-валовому принципу. В результате получался, с моей точки зрения, просто абсурд, когда глубинно-философских Достоевского и Толстого мы «проходили» гораздо раньше, чем, к примеру, плакатно-прямолинейных Николая Островского и Александра Фадеева.
На втором курсе Подготии (9-й класс школы) литературу у нас вела М., по нашим меркам уже довольно пожилая женщина. Высокая, стройная, несмотря на возраст, с правильными чертами лица, впечатление от которого несколько портили длинные и слегка выдающиеся вперёд зубы. Она, несомненно, была опытным и добросовестным преподавателем.



Михаил Врубель Дуэль Печорина с Грушницким 1890-1891 г.г. Третьяковская галерея.

В соответствии с программой на её долю пришлись все русские классики XIX века, исключая, кажется, ранее пройденных Пушкина и Лермонтова, - как раз наиболее доступных и интересных нам не только своим блистательным талантом, но и романтической судьбой. А произведения писателей, составляющих великую когорту «критического реализма», с их интересом к «маленькому человеку», «лишним людям», повествующие о пустоте и трагизме обыденности окружающего бытия, в силу понятной ограниченности жизненного опыта не очень затрагивали нас. К тому же в глубине души (не без влияния, пожалуй, официально провозглашаемой точки зрения) мы считали, что всё, о чём писали классики, ушло в прошлое и к нам, живущим совсем в другой, социалистической эпохе, уже не имеет прямого отношения.
Очевидно, чтобы пробиться через эту корку непонимания и предубеждения, разбудить у нас интерес к классикам в той мере, какой они заслуживают, от преподавателя требовались немалое мастерство, сила убеждения, даже душевный жар. Как раз последнего у М. явно недоставало: уроки она вела ровно, без эмоций, сугубо в рамках учебника и, как следствие, довольно скучно.
В результате у большинства ребят интерес к литературе резко упал, а внешняя сухопарость М., усиленная сухостью преподавательской манеры, с неизбежностью определили и её прозвище: «Вобла».
В то же время М. обладала и несомненным достоинством: у нее не было «любимчиков», ко всем она подходила с одинаковой долей строгости и требовательности. Однако этого было недостаточно, чтобы уберечь М. от проявлений нашей антипатии, сделавшей возможным инцидент, о котором речь пойдёт ниже.
В соответствии с программой по литературе, нам полагалось выучить наизусть больше десятка стихотворений, и по мере готовности сдавать их М. Факт сдачи каждого стихотворения отмечался в классном журнале соответствующей оценкой. Уберегая свой мозг от столь тяжёлой нагрузки, наши лентяи, ведущее место в их числе принадлежало, естественно, Рождественскому, избрали другой путь: пользуясь тем, что журнал на перерывах между уроками часто оставался в классе, они принялись выставлять себе оценки сами.
Поначалу всё было тихо, и лентяи ликовали: - «Вобла» ничего не замечает!».
Тогда не устояли перед соблазном и некоторые вполне хорошие ученики (помню, что в их числе был и Саша Гамзов).
Однако у М. имелся свой учёт, и в один прекрасный день обман был раскрыт.
На ближайшем уроке все любители «лёгкой жизни», невзирая на лица, получили хорошую вздрючку и вдобавок по жирному «гусю» (двойке) на месте каждой фальшивой оценки. У некоторых, особо отличившихся, их набралось до полудюжины.



Попытка Миши Рождественского сбить М. с толку наглым воплем:
- Я вам сдавал! - натолкнулась на её спокойный ответ:
- Ну что ж, идите и прочитайте стихотворение ещё раз. Сразу сбавив тон, Миша проворчал:
- Ну вот ещё, буду я их помнить после того, как сдал.
Надо сказать, что в те времена, когда по существующему порядку ответственность за успеваемость учеников преподаватель нёс едва ли не большую, чем сами ученики, поступок М., недрогнувшей рукой выставившей в журнал по своему предмету сразу больше двух десятков двоек, свидетельствовал о твёрдости как её принципов, так и характера. Но мы, в первую очередь те, кого эти достойные уважения качества непосредственно задели, были ещё не способны воздать им должное.
«Пострадавшие» жаждали отмщения, и оно не замедлило последовать.
В кабинете «Основ дарвинизма», которые вёл у нас упитанный ироничный жизнелюб С.Ф. Аброскин, в застеклённых шкафах стояло множество разнокалиберных склянок с заспиртованной «живностью». Появившийся однажды в нашем классе на преподавательском столе небольшой заполненный прозрачной жидкостью цилиндрический сосуд был явно «позаимствован» из этого кабинета. В сосуде вместо прежнего экспоната плавала продолговатая бумажка, на которой был изображён рыбий скелет с чёткой надписью внизу: - «Вобла».
Можно только вообразить, что почувствовала М., придя на урок и увидев это на своём столе. Ибо на лице её не дрогнул ни один мускул. Оба урока она провела в своём обычном стиле — строго и суховато, хотя эта гадость так и оставалась маячить перед ней.



Подвид плотвы. Настоящая вобла водится только в Каспийском море и в низовьях впадающих в него рек.

Думаю, что многие ребята, как и я, в душе сочувствовали учителю и ощущали стыд за эту злобную и трусливую выходку, но ни у кого из нас не нашлось, к сожалению, мужества преодолеть ложное чувство ученической солидарности и убрать склянку. Хотя сознание того, что поступить по велению совести решимости не хватает, ещё больше усиливало чувство стыда.
В связи с этим позволю себе отступление.
Подобный жгучий стыд я уже испытывал в школе в 7-м классе на уроках физики. Во внешнем облике преподавателя Афанасьева - мужчины слегка за тридцать с приятным добрым лицом и неторопливого в движениях - не было заметно никаких изъянов, но что касается его характера, то это был именно тот случай, когда достоинства, превосходя всякую меру, становятся недостатками.
Мягкий, деликатный, терпеливый (каждый из этих эпитетов хочется предварить словом «сверх») он абсолютно не мог постоять за себя, одёрнуть зарвавшегося нахала, поддерживать в классе хотя бы видимость порядка.
Не буду описывать творившийся на его уроках бедлам. Это легко представить, поскольку уроки отличались от перерывов лишь тем, что «Афоня» среди общего гвалта сначала пытался кого-то «опросить», а затем как-то объяснить новый материал. Ученики при этом переговаривались, почти не снижая голоса, некоторые свободно перемещались по классу и так далее. Преподаватель лишь изредка бросал на них кроткий, больше недоумевающий, чем осуждающий взгляд. При этом казалось, что даже такое проявление недовольства давалось ему нелегко.
Этот взгляд вызывал у меня острую смесь стыда, жалости и сочувствия. Я с душевной болью ощущал, как незаслуженно страдает доброта только из-за того, что не способна себя защитить.
Однажды, когда физик особенно натерпелся, мои переживания достигли такой силы, что, встретив его после уроков в школьной столовой, я подошёл к нему и попросил прощения «за наше безобразное поведение». Он изумлённо посмотрел на меня и ничего не ответил.
Что было в последующем с этим человеком, не осталось в моей памяти.
Не в пример «Афоне», М. обладала сильным характером, и самообладание, с которым она, казалось, игнорировала злосчастную склянку с «воблой», заронило во мне надежду, что эта реакция здорово разочарует, а то и посрамит инициаторов недостойной проделки.
Но женская душа всё-таки не выдержала, и после окончания уроков М. разразилась кратким, но страстным монологом, в котором кипели негодование, горечь, обида и недоумение, смешанные с надеждой, что мы сможем всё же понять несправедливость нашего к ней отношения:
- Думаете, вы только сейчас дали мне понять, каким прозвищем меня наградили? Да мне достаточно пройти мимо любой группы воспитанников, чтобы услышать вслед: «Вобла, Вобла»! Неужели вы не понимаете, что так себя вести - это не только дурное воспитание, это - позор! Ведь я вам в матери гожусь! Да и чем я заслужила такое отношение? - Обычно ровный и бесстрастный, сейчас её голос дрожал от волнения.



К.Харламов. Совесть.

Мы слушали М., затаив дыхание, но боюсь, что у тех, кто это затеял, крик её души вызвал скорее злорадное удовлетворение, чем угрызения совести. Ибо, к сожалению, далеко не всем присуща эта, наверно ниспосылаемая свыше, способность. Тем не менее, в последующем наши отношения с М. стали более корректными. Однако стиль преподавания у М. не поменялся, соответственно не повысился и наш интерес к классикам. Утешает то, что эту очевидную потерю каждый из нас имел полную возможность самостоятельно восполнить в течение последующей жизни.

Продолжение следует

Страницы: Пред. | 1 | ... 276 | 277 | 278 | 279 | 280 | ... 409 След.


Copyright © 1998-2018 Центральный Военно-Морской Портал. Использование материалов портала разрешено только при условии указания источника: при публикации в Интернете необходимо размещение прямой гипертекстовой ссылки, не запрещенной к индексированию для хотя бы одной из поисковых систем: Google, Yandex; при публикации вне Интернета - указание адреса сайта. Редакция портала, его концепция и условия сотрудничества. Сайт создан компанией ProLabs. English version.