Я вернулся с на третий день. За мной пришел лейтенант Эльянов, и Бармалей обиженно засопел, гремя ключами: ему не хотелось расставаться со мной так скоро – чем-то я понравился престарелому ангелу-хранителю.
– Вот, видишь, какое дело,– сказал Эльянов, сбивая снежинку с рукава щегольской черной шинели. – Сам капитан второго ранга Косов приказал выпустить тебя. Понравился ему твой журнал с иностранным названием... Предложил даже назначить тебя редактором училищного журнала «Нахимовец»... Но чтоб никаких обид, ясно?.. Не злорадствуй! Тебя поучить следовало. Я и сам давно собирался спесь твою укоротить.
– Ладно, чего там,– примирительно сказал я. – Кто мне только шевелюру вернет?.. Ведь нулевкой особачили! – Тут я вспомнил, что Ольга потеряна навсегда, и перестал грустить о шевелюре.
В училище меня ждала потрясающая новость: Пожилой проиграл бой какому-то новичку из третьей роты. Проиграл даже не по очкам: новичок трижды сбивал Пожилого с ног, и после третьего раза судья прекратил это избиение.
«Вот она – любовь!» – подумал я меланхолически.
Все вечера я теперь проводил в читальне. Даже в выходной день не пошел в увольнение. Часов в шесть вечера ко мне подсел хмурый и озабоченный Пожилой. Он захлопнул мою книгу, выключил настольную лампу и сказал:
– Пошли.
Я молча подчинился, потому что в его голосе прозвучала трагическая нотка.
Мы шли мимо памятника «Стерегущему», и я в первый раз обратил внимание на то, что этот памятник имеет форму креста, а фигуры двух матросов будто распяты на нем. Потом мы свернули налево, обогнули парк – и Пожилой почти силой втащил меня в очень маленькое чистенькое кафе. Я проходил здесь и прежде, но никогда не видел это кафе, очевидно потому, что вывеска его была скрыта толстыми сучьями лип, а окна занавешены кремовыми шторами.
– Не трусь, сюда ни один патруль не заходит,– сказал Пожилой.
В этом кафе не нужно было раздеваться и не было официантов в накрахмаленных распашонках. Это меня успокоило. Мы сели за столик в углу, отгороженный кадками с какими-то широколиственными растениями. Рядом с моим лицом покачивался блестящий резной лист. Пожилой принес две бутылки вина и большой апельсин.
– Я не буду пить,– сказал я и хотел уйти.
– Ишак!.. Это ж «белое бессарабское», шестнадцать градусов. И еще, знаешь... Ольга сказала, что любит тебя.
Я посмотрел на свое вытянувшееся лицо в зеленом бутылочном стекле и переспросил, не доверяя ушам, в которых что-то звенело:
– Так, значит, она сказала тебе, что любит меня?
– Да, она сказала.
Мне стало жарко, и я расстегнул крючки шинели. Какая красивая здесь буфетчица! В жизни не видел таких красивых буфетчиц!
– - Пожилой, а ведь жить совсем неплохо!.. А я…
– Да, ничего... Ничего хорошего.
– Выпьем за нее!
– Не хочу... Не могу. Давай выпьем за тебя. Пусть с тобой она будет чуточку дольше, чем со мной!
– Она будет со мной всегда! Выпьем – и прочту тебе новые стихи.
В этом номере журнала были опубликованы стихи Игоря Жданова "Прощай, училище" и "Прощание с друзьями"
– Про нее?
– Про любовь!
– Ты неисправим.
– Вот именно.
Я очистил апельсин и разломил его. Мне нравился апельсиновый запах: я взял толстую оранжевую кожуру и смял ее пальцами – из мельчайших пор брызнули росинки пахучего сока. Я посмотрел на Пожилого и выронил кожуру. Пожилой уставился в пространство круглыми глазами и забыл закрыть рот.
– Ты чего? – робко спросил я.– Брось, не переживай. Тебе тоже встретится твоя девушка.
- Молчи! – зашипел Пожилой и спрятался за бутылки.– Сзади тебя Дубонос...
Я слегка повернул голову и действительно увидел Дубоноса. Он стоял у буфетной стойки, засунув руки в карманы шинели, и раскачивался, поскрипывая ботинками. Рядом с ним суетился, покупая вино и обильную закуску, какой-то пехотный капитан.
«Влипли»,– спокойно подумал я и разлил вино по стаканам.
– Выпьем, Пожилой! Выпьем и посмотрим, чем все это кончится.
– Сосунки! – донесся до моих ушей глухой голос Дубоноса. – На другого и плюнуть-то жаль, а ничего не поделаешь – у него диплом в кармане.
– Верно, Сашок!.. Ой, как верно! – повторил пехотный капитан. – Мало нас осталось. Вымирает старая гвардия...
Стаканы звякнули, и наступило минутное молчание. Потом со звоном упала на кафельный пол вилка, скосил глаза и увидел руку Дубоноса, шарящую под нашим столом. Короткие коричневые пальцы ухватили вилку – и рука исчезла.
Так вот я и говорю: традиции рушатся! – снова зарокотал Дубонос. – еще до Ноева потопа в моде был... Сам носил, бывало – иду, а брючины как черные флаги на ветру полощутся. Красота!.. И ведь до чего докатились! Есть у меня в роте лейтенант один, из новеньких, послевоенного образца. Брюки у него – ну, чисто стиляжьи!..
– А где, я спрашиваю, шаг? – горячился капитан - Разве теперь дают ногу? Вот в мои времена бывало: придет полковник Карпецкий, инспектирующий, глянет сбоку на шеренгу – и если хоть у одного сукина сына нога не на должном уровне, весь полк два часа лишних строевым шагом гоняет. И сам ходит чеканит. Орел!..
Друзья выпили еще и застучали вилками по тарелкам; я подмигнул Пожилому, показав глазами на дверь. Он кивнул головой, медленно встал, беззвучно отодвинул стул и пошел к выходу.
– Нет ли у вас спичек? – спросил Дубонос, поворачиваясь ко мне. Я тоже повернулся и спокойно зажег спичку. Дубонос прикурил, затянулся, сказал «спасибо» и только тогда поднял глаза. Взгляд был тяжелый, но я выдержал его. Мне показалось, что какой-то упрек или, может быть, сожаление сквозило в этом сосредоточенном взгляде. Потом Дубонос молча отвернулся и сгорбился над своей тарелкой.
Я понял, что он никогда не простит мне эту встречу.
АРХИТЕКТОР ЮРОЧКА
В субботу я позвонил Ольге. Трубку снял мужчина, и уже по хлипкому голосу можно было определить, что мужчина этот не отличается богатырским сложением.
– Она бывает только по воскресеньям. Что-нибудь передать?
– Спасибо, я позвоню завтра.
– Извините, молодой человек, а вы случайно не тот самый моряк, с которым Оля ходила в музей?
– Возможно... Если не другой, то я.
– О, вы любите говорить ! Как это... Солдатский юмор, кажется? Очень, очень смешно... Я хотел бы познакомиться с вами и поговорить кое о чем. Это чрезвычайно серьезно, и своевременный разговор просто необходим в данной ситуации.
– Сначала назовите себя и предполагаемую тему разговора, потом посмотрим,– отрезал я.
– О, вы все узнаете! Приезжайте, пожалуйста, ко мне. Я буду ждать вас сегодня вечером часов в семь.
Я колебался: увольнительную получить не трудно сегодня мало желающих идти в город. Но чего хочет от меня этот неизвестный человек с голосовыми связками новорожденного котенка?
Может быть, вы боитесь? – участливо спросила черная телефонная трубка.
– Ровно в семь,– быстро сказал я.– Диктуйте адрес.
Трамвай медленно тащился по обочине пустынного Марсова поля. Я подышал на замороженное стекло и долго смотрел сквозь микроскопический глазок, как вздрагивает и мечется газовое пламя между гранитных могил революционеров. Потом мы проехали мимо темного , повернули на Садовую и миновали желтое здание гауптвахты. У ворот прохаживался часовой в тулупе до земли, надетом прямо на шинель. Из-за этого необъятного тулупа карабин в его руках казался детской игрушкой.
Я представил себе курсантскую камеру. Вот сидят в углу, у радиатора парового отопления, арестованные. Давно рассказаны все анекдоты, съеден ужин. До отбоя целых четыре часа, только в одиннадцать часов можно будет разобрать «самолеты» (так называют составные нары на гауптвахте). Кто-нибудь осторожно разувается, поглядывая на дверной «глазок», и выгребает из-под стельки ботинка щепоть влажной махорки. Потом все курят по кругу. А один стоит у дверей и прислушивается к шагам в коридоре...
Трамвай резко затормозил и остановился.
– Суворовский проспект! – объявила проснувшаяся от толчка девушка-кондуктор и протянула руку к веревке звонка. Я поспешно выпрыгнул на заснеженный асфальт.
Вот и шестиэтажный обшарпанный дом под номером 44, который мне нужен. Я поднялся на третий этаж и позвонил. Кто-то проволочил по коридору шлепанцы и долго возился с замком.
Дверь приоткрывается настолько, насколько позволяет цепочка, и сквозь эту щель кисло улыбается мне чье-то лицо.
– Вы Володя Зотов?.. Одну минуточку.
Цепочка звякнула – я впущен в тускло освещенный . Направо две совершенно одинаковые двери. В конце коридора в полумраке громоздятся разнокалиберные шкафы. Передо мной стоит некто в пижамных брюках и в узкой маечке, из которой выпирает, как тесто, дряблая грудь. На отсыревшем насморочном носу – очки в роговой оправе. Выше очков две розовые залысины и треугольничек реденьких волос между ними.
– Юрий Анатольевич, архитектор. – Некто сует мне птичью лапку для пожатия.– Будем знакомы.
Я иду вслед за ним в комнату, загроможденную всякими ненужными, на мой взгляд, предметами: тут и чучело совы, и резное дерево старинной купеческой горки, и диковинные вазы с целомудренными японочками, и несколько картин в тяжелых позолоченных рамах, с которых лезут прямо в лицо розовые зады и похожие на валуны бедра разъевшихся красоток.
– Садитесь, пожалуйста, Володя,– указал на мягкое кресло мой новый знакомый. Я остался стоять, потому что других предметов для сидения в комнате не было.
– Не зовите меня по отчеству... Все знакомые, представьте, зовут меня просто Юрочкой, хотя мне уже за тридцать,– он тихо засмеялся и сам сел в единственное кресло.
– А Ольга здесь живет? – спросил я, стараясь угадать, кем приходится ей Юрочка.
– О нет! Здесь живет ее приемная мать. Она спит сейчас в соседней комнате. У нее, понимаете ли, больное сердце, утром был приступ, но все, к счастью, обошлось.
– Ольга – сирота?
– Как видите... Отец погиб под Гдовом, мать умерла в блокаду. Вера Георгиевна спасла ее и удочерила... Хорошо еще, что она артистка: ей не так трудно приходилось в блокаду. То в Кронштадт поедет с концертной бригадой, то в другую воинскую часть. От солдат и кормилась.
Зрители на спектакле Ленинградского театра музыкальной комедии
Продолжение следует.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), Карасев Сергей Владимирович (КСВ) - архивариус, Горлов Олег Александрович (ОАГ) commander432@mail.ru, ВРИО архивариуса
