Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,41% (52)
Жилищная субсидия
    19,51% (16)
Военная ипотека
    17,07% (14)

Поиск на сайте

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 36.

Балтийские ветры. Сцены из морской жизни. И.Е.Всеволожский. М., 1958. Часть 36.

Крамской еще раз просмотрел записную книжку, чтобы не вынимать ее во время беседы.



Михаил Иванович Калинин, председатель ВЦИК, на борту подводной лодки "Имени тов. Троцкого" (АГ-23, А-1). Октябрь 1920 г.

Березкин отдавал распоряжения старшинам, сидя в каюте в расстегнутом кителе. Напомнить слова Калинина: воспитатель влияет на воспитуемых не только тем, что дает им знания, но и всем своим поведением. Грубый окрик — явная невоспитанность. Быть требовательным, любя человека. А любить человека можно, лишь зная его хорошо.
Есть молодые офицеры, забегающие в кубрик лишь на минутку: боятся подорвать свой авторитет. И теряют возможность получше узнать своих подчиненных.
Отметить Рындина — он активно участвует в Боевом листке, горячо и с душой выступает на комсомольских собраниях, участвует в самодеятельности. Подорвал он авторитет? Наоборот. Бочкарев говорит, его на корабле уважают и любят. И сам Бочкарев — постоянно с командой. Бочкареву никто не подумает сказать «ты».
О Живцове. «Где бы ты ни был — ты флотский», — напоминает он, увольняя матросов. Разве неверно? Сошел человек на пирс, пошел в город — он у всех на виду. В заграничных походах матросы ведут себя безупречно. А дома?
Кстати, это касается и молодых офицеров. Помни, что ты — офицер! Ляпунов, напутствуя подчиненных, убеждает, что водку пить вредно и недостойно советского моряка, а сам, хоть и не на виду, выпивает. Об этом все знают. Плохой пример подчиненным!
— Разрешите?
Уже собираются.
Крамской убирает свою записную книжку во внутренний карман кителя. Больше она не понадобится. Все— в голове...



Новый год. Городок, как на новогодних открытках: крыши в снегу, сугробы на улицах, а на площади, в окнах — елочные огни. В офицерском клубе поставили «Трех сестер». Все признали, что Нора Мыльникова — законченная актриса. Вершинина играл руководитель драмкружка, актер Ясный. Люда Коркина была и мила, и трогательна, хотя ей довольно громко подсказывали из-за левой кулисы, а подпоручики Тузенбах и Родэ — Глеб и инструктор политотдела лейтенант Ложкин — жизнерадостны, и Ложкин превосходно играл на гитаре. Коркин, сидя в третьем ряду, умилялся — Люда на сцене была еще лучше, чем в жизни. Коркин терзался, ревнуя ее к Тузенбаху, объяснявшемуся Ирине в любви. «Туда ему и дорога», — решил он, когда Тузенбаха убил на дуэли Соленый, а Люда горько оплакивала неудавшуюся жизнь. Спектакль кончился. Она разгримировалась, вышла к Коркину и сказала, она так искренне плакала потому, что представила себе, что убили его, ее Васю. «Значит, любит», — подумал он радостно.
Он на знал, что Люда разыскивала за кулисами Глеба, но тот исчез, наверное, в ресторан, встречать Новый год со своей официанткой. И Коркин не знал, как она вчера отчаянно рыдала на груди своей наперсницы, Норы: «Нора, миленькая, ничего не могу с собою поделать, я обоих люблю! Вася такой покорный, такой заботливый; ну, как его не любить? А Глеб — обманщик, но я его тоже ужасно люблю! Скажи, Нора, ты думаешь, можно любить двоих сразу?» Нора, не задумываясь, ответила: «Даже троих. Только зорко следи, чтобы ни один не догадывался!»
На Люде было платье из белой тафты, сшитое по Нориному фасону, и серебряные туфельки, поглотившие полумесячный бюджет Коркина. Ему пришлось опять подзанять у товарищей, и он раздумывал, у кого бы еще перехватить, чтобы дотянуть до получки. Но зато его Людочка — лучше всех, за исключением одной только Норы, одета в новогоднюю ночь.



— Людочка, чего ты хочешь в новом году? — допытывался между танцами Коркин.
— Я хочу быть богатой; хочу, чтобы ты выиграл пятьдесят тысяч по займу. Тогда... — следовал перечень всего, в чем нуждается Людочка, без чего не может она обойтись. И Коркин соглашался, что действительно без всего этого обойтись молодой женщине очень трудно, и сгоряча обещал, что выиграет он или нет, а его Людочка ни в чем нуждаться не будет. Люда смотрела на него тем остановившимся взглядом своих беспокойных глаз, который сводил его с ума в Ленинграде. Потом глаза ее стали недоверчивыми, расчетливыми, и она, надув пухлые губы, сказала: «Ну да, ты все обещаешь да обещаешь, а что я от тебя, Вася, вижу? Обещай, что не будешь больше посылать денег своей инвалидке». Васю словно по голове треснули; он хотел было возмутиться, но Людочкин взгляд опять стал глубоким и обещающим, Коркин утонул в нем, как в омуте, и, словно в тумане, услышал: «Ну, смотри же, запомни, чтобы этого больше не было». И они танцевали и ужинали и пришли домой поздно.
И когда она первая юркнула в постель, погасила свет и в темноте позвала его, он подошел к ней и, не ложась еще, обнял: «Людочка... а помнишь, ты говорила... что у нас с тобой... будет...» Она отвернулась к стене и сказала чужим, глухим голосом: «Будет тебе болтать, Вася, глупости...». — «Как? — спросил Коркин. — Значит...» — «И ничего не значит, — она обернулась, обняла его и притянула к себе. — Ничего не значит, мой Васенька, догадайся сам... Ну что же ты, в самом деле? Фу, в кителе...» И, оттолкнув его, сказала совсем сонным голосом: «Ужасно до чего спать хочется»...



В тот же вечер Никита перечитывал письма — с Новым годом поздравляли отец, Антонина; товарищи по училищу писали с разных флотов и желали успехов и счастья. Прошлый Новый год он встречал в огромном зале училища, в тесной курсантской семье; а три года назад жива была мама; тогда он позвал на Кировский друзей — однокурсников; из Таллина приехала Хэльми; она привезла с собой Лайне, снежную королеву из сказки. Он танцевал с ней, танцевал с мамой — мама была веселая и совсем молодая, и он не мог и подумать, что через два-три месяца будет стоять на сыром ленинградском кладбище у раскрытой могилы.
В ночь под Новый год Лайне все подыскивала слова — она все еще плохо говорила по-русски, и ему приходилось подсказывать, и она первая над этим смеялась.
Сегодня она прислала ему акварельку в конверте — зайцы танцуют вокруг снежной елки, потревоженный медведь высунул из берлоги возмущенную морду и яркая звезда светит с неба; надписала четким, ученическим почерком: «Пусть она будет вашей счастливой звездой».
Он бы дорого дал, чтобы сегодняшний вечер провести с Лайне; они вместе написали декорации к «Трем сестрам», и какое удовольствие он получил от этого творческого содружества! Вот бы вместе с ней посмотреть спектакль и свои декорации! А после пойти вместе по пустынным, тихим улицам в сад, где стоит на снегу корабельная мачта, позвонить в колокол, снятый со шхуны, войти в уютный дом, где старый морской волк набивает янтарным табаком трубку; сейчас он, наверное, спрашивает дочку: «А разве не придет твой приятель Морская душа?»
«А ты не хотел бы провести этот вечер со мной?» — сказал где-то рядом голос его Антонины. — «Ах да, конечно, но ты — далеко...»
У нее там — ни снега, ни елки. В саду тепло и цветут магнолии, и море не замерзает...
Антонина, худенькая, стройная, сейчас, может быть, вышла в сад и смотрит на море; оно рассечено серебристой лунной дорожкой...



Ботанический сад в Крыму перед Новым годом превратился в настоящую цветочную поляну.

А Никита и к Новому году не написал Антонине; почему? Почему не ответил ей на два письма?
А что может он написать ей? Всю правду? Нет. Не может. Солгать? Не способен. «Лучше подожду, — думает он, — не стоит ее огорчать...»
Да сейчас и не хочется думать об Антонине; мысли возвращаются к Лайне... Она — любимая... Любимая? Да. Любимая. Он не может жить без нее. А как же тогда Антонина?
Но уже скоро двенадцать.
Он надел новенькую тужурку. За пять минут до полуночи он вошел с Бочкаревым в кубрик. Все встали. Празднично был накрыт стол. Кок соорудил обильный ужин. Нет ничего хуже речи, записанной на бумажке. Бочкарев сказал несколько теплых слов о корабельной семье. После него говорил Никита: «Мой отец — моряк; я хочу, чтобы он мной гордился. Пусть гордятся вами ваши матери и отцы. Давайте скажем сегодня, в эту новогоднюю ночь; комендоры — мы будем отлично стрелять, сигнальщики — будем лучше всех видеть, акустики — лучше всех слышать, мотористы — наши моторы никогда не сдадут; все вместе скажем: пусть «Триста пятый» станет отличником!»
Дружным «ура» была отмечена его короткая речь.
Появились аккордеон и гитара. Бабочкин прочел веселые басни, Супрунов спел «Севастопольский вальс» и изобразил жонглера и фокусника. И незаметно летело время, пока не пробили склянки и не пора было спать.
Никита лежал на своей покачивающейся койке, слушал, как бьет о борт волна, воет ветер. Сегодня матросы стали ближе ему и понятнее. Как горячо они поддержали его предложение! И Бочкарев, и он, и они добьются, чтобы «Триста пятый» стал отличным, передовым кораблем!



Альберт Панков Севастопольский вальс - YouTube

Фрол тоже встречал Новый год на корабле. Пришлось отпустить домой Коркина. И Румянцев сбежал на берег — у него там появилась зазноба.
В учениях, в штормах Фрол сдружился с матросами. Теперь его больше не сторонятся. Отличные оказались ребята! И сегодня встретили Новый год душа в душу.
«Вот и стал я «пахарем моря», — размышлял Фрол, лежа на койке. — Пахарем моря был и мой батько».
Вдруг вспомнился глухой взрыв, там, тогда, в Севастополе... «Эх, был бы ты, батько, жив! Была бы жива и ты, мама, как мне хорошо бы жилось!»
Ему стало жалко и их, и себя, и он, уткнувшись в подушку, постарался поскорее заснуть, чтобы совсем не раскиснуть.

В ту же ночь Крамской вернулся домой вскоре после полуночи. После исполнения драмкружковцами «Трех сестер» он поздравил собравшихся в клубе офицеров, их жен и невест с наступающим Новым годом. В новогоднюю ночь люди не любят длинных речей. Им не терпится поскорее пойти танцевать, веселиться, говорить о любви и о многих вещах, о которых не скажешь в официальном докладе.
Когда Крамской выходил из клуба, гремела музыка и пары кружились в вальсе.
Глеб куда-то пропал — быть может, он уже дома?
Но дома было темно, и, когда Крамской зажег свет, Старик с трудом поднялся со своего коврика и, помахивая хвостом, подошел к нему, припадая на задние лапы.
— Ну что, Старичок? Что, старый друг?



А. Строев (Тузенбах), А. Геллер (Ирина), Р. Нечаев (Соленый). Фото В. Архипова. - Петербургский театральный журнал.

Стол был накрыт еще до ухода — на два прибора: Глеб обещал после спектакля вернуться домой. Он неплохо сыграл Тузенбаха. Правда, эта смазливая девочка, жена Коркина, была совершенно беспомощна. Ну какая она Ирина? В Ленинград приезжал Московский Художественный театр. Вот там была Ирина — Ирина; впрочем, чего с любителей требовать? Они старались изо всех сил. Вершинин, правда, был очень смешон, остальные — лучше. А декорации — совсем хороши. Говорят, их писали та самая девушка, Лайне Саар, которая представила проект памятника, и лейтенант с «Триста пятого» — Рындин. Пришлось-таки Крамскому побороться за Лайне Саар! На обсуждении мнения разделились. Кое-кто и поддался напористому выступлению Суматошина и значимости звонких имен, настоятельно рекомендовавших его куб с треугольником. Но Крамской назвал его ублюдочным, этот памятник. Суматошин со своим проектом потерпел поражение и уехал в Москву, откуда попытался обвинить бывшего друга в том, что он продвигает свою «симпатию» — так и было написано в доносе: «симпатию». Всю жизнь хранил Крамской память о лучшем друге юности — Вадьке. Вот тебе и друг юности! А эта художница — славная девочка. «Разве я могу за это взять деньги? — спросила она, когда утвердили проект. — Нет, не возьму!»
Какая отличная растет молодежь!
— Старик, я забыл о тебе, давай ужинать...
«...Странный человек — Глеб. Чуть из Суматошина душу не вытряс. «Все же он мой отец» — обо мне. «Все же!» А почему «все же»? Влияние матери. Не надо было отдавать его ей. Я не верю, что он в корне испорчен. Есть в нем кое-что и хорошее. Развивать все, что в нем лучшего, бороться с дурным — и он еще может стать человеком. Он собирается уезжать. Жаль... Уедет — и совсем пропадет там, пожалуй! Не отпускать бы его».



А Глеб в это время и не собирался возвращаться домой. Он лежал в темноте на диване и думал: «Какая чистенькая и опрятная эта Хельга, не то, что неряха Люда, к той и в комнату противно войти: все разбросано, на обеденном столе — щипцы для завивки волос, чулки, шляпка, ножницы, колбаса на бумажке, недоеденные котлеты. Кровать не застелена, на стульях разбросаны платья. Даже чашки у нее — с отбитыми ручками, а рюмки с выщербленными краями. Надоела она своей глупой ревностью! А тут она еще... Достаточно той истории, с дочкой «мадам Квазимодо»! Впрочем, наверное, Люда просто пугает. Ничего там у нее вовсе нет. А эта Хельга... И ничего не просит. «Иллюс пойс», говорит; это значит — красивый мальчик. Ну да, он — красивый мальчик. А отец — славный парень. Напрасно мать его обливает грязью. Вполне порядочный человек. Придется ему сказать, что застрял у Мыльниковых. Хельга, что ты делаешь там, в темноте? Иди ко мне. Ты — удивительная...»

— Ты не ешь, Старик?
Крамской взял в руки остроухую голову, заглянул верному другу в грустные, все понимающие глаза:
— ...Сколько мы с тобой пережили! Только ты один знаешь, как я терял зрение и боялся, что придется навсегда уйти с флота. Ты один знаешь, как тяжело мне жить одному... Я завидую, песик, завидую тем, у кого сижу в гостях за столом под оранжевым абажуром и жена разливает чай. У меня — нет жены... Мы — два старых холостяка... Друг мой, друг, верный друг!
И он поцеловал пса в седую и грустную морду.
Крамской лег спать, не дождавшись Глеба; пес улегся, вздыхая, на коврик; часы на камине тоненько отбивали четверти.



Продолжение следует.



Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru


Главное за неделю