Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,75% (51)
Жилищная субсидия
    18,75% (15)
Военная ипотека
    17,50% (14)

Поиск на сайте

Страницы жизни. В.Карасев. Часть 7.

Страницы жизни. В.Карасев. Часть 7.

Как-то пришел к нам с Якумом на берег Соловей поглядеть Якумовы чертежи. Показалось мне или взаправду — тоска застыла в его ласковых глазах.
Дядьку Якума кто-то позвал. И остались мы трое: я, Соловей да чертежи на песке. Соловей долго задумчиво смотрел на них. Я молчал. Я всегда стараюсь молчать, когда думает человек.
— ...Нравятся тебе машины, человек-горошинка? — неожиданно громко спрашивает Соловей.
Он давно прозвал меня так за мой малый рост, но я не обижаюсь: ласкает меня это слово.
— Нравятся. А как же?
— Экий мудрец! А вот мне все иной раз не по душе. Спрашивай, почему, отвечу... Ну? Чего безмолвствуешь?
— Почему?..




— То-то, спросил. А в том дело, человек-горошинка, что такой великий мастер, как Гайдебуллин Якум, по работе тоскует. Понимаешь, охота ему делать машины, работать на них, голова к технике приспособлена, а простора нет... Я вот тоже, может, по работе тоскую. Ты об этом не думал, человек-горошинка? Рабочему человеку что надо? А? Мастерить, рукам дело найти. А мы тут кто такие?
Я молчу. Не знаю, что и ответить. Никогда Соловей не говорил так серьезно и грустно.
Взял меня за подбородок, заглянул в глаза, потом погладил шершавой ладонью.
— Удивляешься? Ладно, берись за свое любимое — строй из песка улицу, дома, проводи каналы... Тут тебе все понятно? —улыбнулся Соловей.
Значит, он просто шутит или подражает дядьке Якуму? Задумавшись, я и вправду начинаю строить из влажного песка домики, прокладывать ходы и улицы.
Почему все же замолк Соловей? Лежит, молча наблюдает за мной, моей работой.




И вот уже выросли на песке низкорослые домики с причудливыми башенками, вдоль них протянулись тротуар, мостовая.
Жду похвального слова. Но Соловей говорит резко, грубым голосом:
— Сделал? А теперь уходи! Ты мне больше не нужен. Все это мое. Понимаешь? Мое!..
Нет, я ничего не понимаю: ни этого грубого голоса, ни этого свирепого взгляда, ни этих слов. Как это так «его»? Почему? Я же сам лепил город!
Медленно поднимаюсь с песка, не знаю, что мне делать. И так говорит Соловей, в которого я по-мальчишески горячо влюблен! Обида выдавливает слезы, кажется, первые слезы здесь на батарее.
И вдруг Соловей сграбастывает меня своими большими руками, прижимает к груди.
— До чего же ты на братеня моего похож... Эх ты, человек-горошинка. Испугался? А все потому, что жизни не знаешь. А знал бы, понял: не своим голосом я тебе так говорил, с чужого произношу, чтоб разобрался... С тобой, я чаю, можно говорить серьезно?
Я молча киваю головой, и Соловей продолжает:
— Так вот как давеча я с тобой, так с рабочим человеком богач разговаривает: «Ты сделал? Верно. Но на чьей машине, из чьего материала, за чьи деньги? За мои. Для кого же ты, значит, сделал? Для себя?» Шалишь, человек-горошинка, для капиталиста сделал, помещика, царя-батюшки. Не хозяева мы своему труду, рабочие люди. Вот в чем вся беда. Соображаешь теперь? Вот ты улицу смастерил — я забрал. Почему? Да на моей стороне сила. Ты трудился, а я твоим трудом пользуюсь. Понял? Как, по-твоему, справедлива эта жизнь?




СТОИТ ЛИ ПЕРЕЧИТЫВАТЬ МАРКСА? И.ОСАДЧАЯ.

Не дождавшись моего ответа, Соловей говорит:
— Не знаешь, горошинка, сказку, как один человек двух генералов прокормил?
И он рассказывает мне удивительную сказку, полную неожиданностей, сказку или правду-присказку про то, что мужик генералов кормит, про то, что рабочий и крестьянин своим трудом держат в сытости всех, кто сам не работает. И получается, по Соловью, что самый главный бездельник— царь. Вот это да!.. Не страшно ли так думать?
— Ума много не надо, горошинка, чтобы догадаться, кто хозяином на земле быть заслужил, хозяином на свете всему должен тот быть, кто трудится, кто сам все сделать может. Рабочий человек.
Я спрашиваю:
— А если рабочий будет хозяином, кто же на него работать станет?
Смеется Соловей, и словно солнышко светит в темный день. Самому вместе с ним засмеяться хочется.
— Экая ж ты еще горошина!.. В том-то и мудрость вся: нужно сделать так, чтобы рабочий человек был и хозяином, и работником. Понимаешь? Какая жизнь-то настанет, когда владыкой мира будет труд! Смыслишь ли? Ни тебе царя, ни капиталиста, ни торговца! Одни рабочие люди: кто землю пашет, кто мастерит, кто строит — все работают. И весь труд — их труд. И все богатство — их богатство. Всему они хозяева и правители.
— Дядя Соловей, это как в сказке, — зачарованно говорю я.
— Ишь ты... Нравится... А коли то не сказка, а правда великая, горошинка, мечта народная?
— А когда так будет, дядя Соловей?
— Вот ведь какой! То слова не допросишься, а то от вопросов отбою нету. Когда, скажи ему!.. Будет, брат Володя. К тому все клонится.




"Капитальный" кризис: труды Маркса в театре, опере и комиксах | РИА Новости.

Он молчит долго, сам что-то чертит, на песок ложатся полосы, черточки.
— Дядя Соловей, а ты что делать любишь? — спрашиваю снова. — Ты бы что делал, если б воля твоя? Игрушки на елку выпиливал? Да?
—— Я бы... Я бы красоту земную лепил. В городах статуи ставил. Гончар у нас в деревне был, учил меня. Мастер тако-ой! Всей округе игрушки обжигал, горшки, посуду раскрасивую делал. Он мне говорил: «Ты, Кирилл, Артамонова сын, великим художником стал бы, если б у мамки деньги были»... А что я сейчас могу? Здесь, на батарее, служить, Пуришкевичу тросточку выточить, портсигар, рамочку из дерева раскрасивую? Кто учил Кирилку, Артамонова сына?..
— Да ты не гляди так на меня, горошинка, — уже улыбаясь, спокойнее говорит он. — Один я такой, что ли? Всюду тут мастеровой народ, кругом: и на нашей «Буки», и на «Веди», и на «Глаголе». И «Живете» на том стоит... Только пушки стережем, вся наука наша. От земли оторвали, мастерству не выучили. Хорошо, вот Якум чему-то учен. Да что радости! Разве что тебе на песке чертить может.
Мы молчим. Уже вечереет. Каемка неба становится желто-оранжевой, разгорается золотом, краснеет, как уголь в горне...




Шадр И.Д. «Булыжник — оружие пролетариата».

— Будет. Будет, горошинка, то время! — говорит Соловей.— Никто не отнимет у человека дело рук его. Все, что придумал, выстрадал человек, в жизнь пойдет. Идет уже в мире борьба за тот простор для рабочего люда, за ту свободу, чтобы легко дышать было всем, кто землю пашет, хлеб сеет, машины делает, металл в кузне кует. И Якум твой — с силою человек. Большой ты уже, Володька, языком попусту болтать не станешь, скажу...
— Что, дядя Соловей? — весь замираю в ожидании.
— За справедливость, горошинка, уже многие люди кровь пролили. И еще много, может, прольют, но добьются своего и свободу завоюют. Никто ее не даст трудовому народу, если он сам не возьмет. Понял? Не понял, еще растолкую. Вот пойди ты, скажем, сегодня в Питер, к Путилову. Слышал небось, есть такой богатей-заводчик, завод его так и зовут — Путиловский, пушки там тоже льют. •Так вот поди-ка ты к нему и скажи. Ну ты ли, я ли, Якум или Прохор, приди и скажи: «Слышь, Путилов, не ты завод построил, не ты работаешь, не тобой богатство нажито. Отдай нам все подобру-поздорову. А сам, если хочешь, стань к станку, трудись, как все». Думаешь, что он тебе ответит?
— Смеяться будет? — говорю.
— Нет, Володька, прошла та пора, когда богатей смеялись над такими словами. Теперь они дрожат от тех слов. И тебя в тюрьму или в петлю за них сунут. Ну, а если уж смилостивятся — в Сибирь загонят. Только весь-то народ ведь не перевешаешь! За народом правда и слово последнее. И есть они, люди такие, которые дело до конца доведут.




Практический деятель Николай Путилов.

Уже совсем темно, и мне не видно лица Соловья. Я только слышу, как он раздумчиво говорит:
— Расти, горошинка. Не сдавайся. В жизнь всматривайся, место свое ищи. Время такое. Жизнь будет тебе открывать свои тайны. А сколько их еще впереди — тьма-тьмущая... Нет, неверно сказал я — свет лучезарный, силища великая в этих тайнах откроется.
Мы поднялись. Идем к батарее.
По берегу навстречу нам, размахивая на ходу тростью, шагает Пуришкевич.
— Беседовали? О чем же?—спрашивает.
— Обучаю, ваше благородие, мальчонку смыслу жизни. Строить все пытается, целую улицу выстроил на берегу в песке морском.
— Недурно, — говорит Пуришкевич. Он, видно, в хорошем настроении. Это не часто у него. — На песке? Недурно, — повторяет он. — Может, вырастет, дураком не будет.
Сказал и пошел своей дорогой.
Соловей тихим взволнованным голосом бросил вслед:
— Ничего... Еще строить будет, и не на песке. Сначала только вот ему разрушать придется, господин Пуришкевич, ваше благородие!..
...1914 год. Война. И как-то по-новому видится мне все окрест на нашем маяке Пакерорт.




Маяк Пакерорт. Иллюстрация из рукописи В.А.Меркушова. Из дневника подводника. Записки командира подводной лодки «Окунь» 1914–1915 гг.

Все время думаю, какими же мы кажемся издали? Хочу представить себе, что видит и думает о нас враг?
Огромные валуны, как скалы прибрежные, камень на камне, гранит, и снова камни поменьше. Батарея наша находится высоко. Говорят, у нас очень ответственный участок обороны. А вся батарея с виду — мелкий кустарник на берегу, все четыре орудия глядят в упор на врага, готовые к бою.
Подходят подводные лодки, чуть постреливаем. Больших боев нет у нас. Но хоть мы почти не стреляем, матросы живут тревогой: плохие вести идут с фронтов. Ругают в землянках царя, царицу, разносят Гришку Распутина, который, говорят, во дворце воду мутит. Не щадят и министров. А все-таки толком не пойму, кто виноват.
Якум рассказывает, что народ по России волнуется: надоела война, гибнут люди. Зачем? Голодно в деревне, работников нет. На заводах в Питере бастуют...
И вдруг валом девятым в штиль — революция! Узнаем— «свергли в Петербурге царя...»
Непонятные, волнующие слова набегают быстрее, чем волны на морской берег: Михаил отрекся... Установлено Временное правительство... Образованы Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов...
— А матросских, дядя Якум?
— Солдаты, матросы и есть рабочие и крестьяне! Не графья же!—отвечает. — Правильно сказано: «Вся власть Советам!» Только завоевать ее еще надо...
Однажды говорит:
— Все понимать ты теперь должен. Запомни, присягу будешь давать — это ведь народу на верность клятва... В ту пору исполнилось мне уже 17 лет.




Броневик. Петроград. Февраль 1917 г.

Продолжение следует


Главное за неделю