Подлодки Корабли Карта присутствия ВМФ Рейтинг ВМФ России и США
Какой способ жилищного обеспечения военных вы считаете наиболее оптимальным?
Жилье в натуральном виде
    63,41% (52)
Жилищная субсидия
    19,51% (16)
Военная ипотека
    17,07% (14)

Поиск на сайте

Страницы жизни. В.Карасев. Часть 20.

Страницы жизни. В.Карасев. Часть 20.

ПЕРВЫЙ УСПЕХ

Идут блоки. Блок за блоком, отверстие за отверстием. И каждое приходится последовательно обрабатывать пятью инструментами. Сколько же времени уходит на одну только смену инструмента! Раздражает и сердит эта медлительность. Деталь-то очень нужная, а мы все копаемся и копаемся. Что бы придумать, чем бы ускорить операции? Еду ли на завод, возвращаюсь ли, работаю или обедаю — все думаю.
Зарядили дожди, грязь на заводском дворе непролазная. Будто пензенская, жаль только, нет наших высоких деревянных тротуаров, то-то бы пригодились. И мостовая вся избита, как в крупных рябинах оспиных. Того и гляди ноги сломаешь. Особенно в третью смену, хоть глаз выколи.
Да откуда и свету быть? Пользуемся энергией только своей заводской станции. К городу мы еще не подключены. Задумался однажды — по щиколотку провалился в лужу.
И все равно, ни грязи, ни темени этой не замечаю, сверлит-буравит мысль: «Что бы придумать?»
Мне кажется, я нащупал верную мысль. Пытаюсь работать быстрее, выполнил за смену полторы нормы.
— Получается, — поддерживает Решетов.—Хорошо... Видно, прирастаешь к путиловцам, хватка есть.
— Тут я кое-что придумал, дядя Миша, — говорю.
— Ну? Расскажи-ка. Слушает одобрительно:
— Действуй...
Ушел, но вскоре вернулся, проговорил:
— Да, забыл тебе сказать, во время смены давай программу. Потом можешь опытами заниматься. Понимаешь, пятилетка!




Понимаю ли? Да если сказать по-честному, мне кажется, я-то больше всех радуюсь, что в стране началась наша первая пятилетка. Она ведь открыла мне ворота завода, дала настоящую работу.
После смены — в кузницу. Прошу брусок стали.
— Зачем тебе?—спрашивает кузнец Бобин, старикан с умными и добрыми глазами на бронзовом лице. Проработал он на заводе уже лет сорок пять.
— Да вот хочу, Иван Николаевич, такую штуковину сделать, чтоб заменяла она сразу пять инструментов и все операции за один проход можно было выполнить.
Кузнец бросил работу, расспросил, что за «штуковина». Обрадовался:
— Обязательно расскажи, что получится.
Мастерю, делаю инструмент — универсальный, комбинированный. «Насадил» все пять инструментов на «вертел». Как на лесенку, последовательно. Отшлифовал как следует. С завода ушел поздно ночью. Пробовать, так уж на свежую голову. Устал. На душе тревожно: выйдет ли что?
Только было утром спозаранку начал пробовать инструмент в работе — дядя Миша Решетов!
— Ну, чего остановился? Давай смелее.
Я все понял. У меня точно крылья выросли! Потому что, если бы дядя Миша засомневался, порешил, что эксперимент не удается, обязательно бы сказал: «А ты, того-этого, после смены на свободном станке попробуй, поколдуй там, а потом уж на готовых деталях применим».
Начинаю работать. Волнуюсь, но вижу — идет, хорошо идет. До обеденного перерыва три нормы выполнил. Не стал обедать, забежал к старику-кузнецу, обо всем рассказал.
Слушает, добродушно улыбаются большие лучистые глаза:
— Слыхал уже, брат, слыхал. Вот это так обедню ты отслужил! Праздник прямо-таки.




Рабочие. 1926, Петров-Водкин Кузьма Сергеевич.

Возвращаюсь в цех.
Что это у моего станка? Плакат? Вот это да!..
«Сверловщик Карасев до обеда выполнил три нормы, применив свое новое комбинированное сверло. Равняйтесь по ударникам первой пятилетки!»
Подумать только, это, значит, ребята в обеденный перерыв успели...
За вторую половину смены делаю еще три нормы. Вечером у нас собрание. И вдруг слышу, как Василий Семенович Дийков говорит:
— Сегодняшний день в нашем цехе ознаменовался важным событием. Наш товарищ Владимир Карасев выполнил сразу шесть норм. Как это ему удалось?
Слушаю и сам думаю: «Все-таки здорово, что так вышло. Теперь уж детали наверняка пойдут быстрее».
По дороге домой Василий Семенович Дийков говорит мне:
— Хорошо получилось. Только ты, Карасев, теперь уж рационализаторской линии держись, на месте не застревай. И знай, коммунисты цеха тебя всегда в хорошем деле поддержат.
Еще долго потом работал этот мой инструмент. ...Шла к концу вторая неделя моего пребывания на заводе.
— Смекалка у тебя есть, Владимир, — однажды подозвал меня к себе Михаил Павлович Решетов. — Думаю перевести тебя настройщиком станков. Ты как, согласен?
Еще бы не согласен! Сполна сбывалась моя мечта.


«...ЧТОБЫ ВЫТАЩИТЬ СТРАНУ ИЗ ОТСТАЛОСТИ...»

Сейчас никто из молодых рабочих, вступающих через проходную на большой асфальтированный заводской двор, а затем и в новые светлые цехи Кировского завода, не в силах представить себе, как выглядели они в то время, о котором я пишу.



Нет давно «ресторана» у заводских ворот и баб, восседающих на высоких «корчагах». У широкого нового проспекта Стачек давно построена фабрика-кухня. Нет и самих деревянных ворот. Каменная проходная Кировского завода, высокая и строгая, хорошо известна людям по тысячам фотографий.
Не узнать теперь и заводских корпусов. Многие расширены, построены заново, оборудованы новейшими машинами и механизмами. Они куда мощнее прежних, а шума меньше. Тихо на заводском дворе. Почти тихо в просторных цехах. Электричество приводит станки в движение. А ведь в мою пору станки работали на ременной передаче от трансмиссии. И приводам несть числа, свешивались с потолка, перечеркивали, как гигантские путы, цех.
Все было иначе. А ведь с тех пор прошло всего каких-нибудь три-четыре десятка лет. И чтобы нынешняя молодежь хоть немного представила себе, что означало в тридцатые годы для их отцов и дедов великое слово «индустриализация», чтобы поняла, в каких трудах и лишениях, какой ценой сказочно рождалось сегодняшнее могущество, я хочу хоть коротко рассказать о тех безмерно дорогих для моего поколения днях и годах, когда рабочие приняли директиву партии об индустриализации и как собственное решение выполнили ее.
Нет, мы не поддались на уговоры всяческих маловеров, не пошли на поклон к капиталистам, не продали своей самостоятельности. Советские люди все постигли и сделали сами. Знали: держат небывалый экзамен перед всем миром, перед историей на самый важный аттестат зрелости. ...Я ручаюсь, этого вы не видели никогда. И почему-то нет той «походной электростанции» в нашем заводском музее. А надо бы! Служила она нам верой и правдой, пользовались мы ею щедро. В век атомных станций, спутников и космических кораблей, может, не стоит об этом и вспоминать? Стоит! Пусть те, кто живут в счастливую пору нашего небывалого технического взлета, знают и помнят, как приходилось трудно их отцам «на заре индустриализации». Может быть, лучше поймут, какой прыжок за такой малый срок совершила наша Страна Советов!




Конечно, электрический свет был в ту пору во всех цехах, но переносных ламп и другого местного освещения не было, не хватало электроэнергии, не хватало проводов и штепселей. Всего не хватало, а нужно было очень многое. Ведь вся страна строилась...
И мы пользовались своими, на заводе созданными «походными электростанциями». Каждый токарь-наладчик имел такую станцию в личном пользовании.
Представьте себе толстый шнур, пропитанный воском, целый виток такого шнура. Намотаешь его на левую руку, поставишь торчком конец и зажжешь. И так, пока работаешь, в руке и держишь. Или иной раз воспользуешься какой-нибудь подстановочкой, вроде крючка. Зацепишь за нее шнур — совсем хорошо! Горит ярче, чем самая большая свеча, а главное, дольше. Шнур не в одну нитку, в несколько, и все они пропитаны воском. Коптит, чадит фитиль, но светит все-таки. А мы и такому освещению рады. Бывало, сядешь у станка скорчившись, или лежишь на спине на полу, или в работе согнешься над суппортом, а прилаженный к крючку мерцает над тобой тусклым огоньком фитиль, осыпает огарками, каплями воска. А ты торопишься, спешишь и ничего не замечаешь: обязательно надо сделать так, чтобы станок, отлаженный тобой, заработал быстрее, и заработал с. точностью часового механизма.
Так было и в центральном ремонтном, и в центральном инструментальном цехах... Те, кто работает сейчас здесь, в коммунистическом, образцовой чистоты купающемся в свете цехе, может, и не поверит мне... Пусть знают: так было.
Сейчас вот у каждого станка есть насосы для охлаждения, каждый станок работает с эмульсией. Ничего подобного не было у нас в ту пору в старых цехах. Возьмет рабочий железку вроде ведерочка, трубочку приладит — капельницу, и пошло — кап-кап, кап-кап... Стараешься еще понемножку эмульсию расходовать, беречь надо.
Идет 1929 год. Заканчивается строительство нового механического цеха, достраиваются тракторно-чугунолитейный и сборочный. Они еще возводятся но, едва отстроившись, уже вступают в работу. Время не терпит. В массовое производство идут тракторы в счет 12 тысяч, которые ждет страна.
Отопления нет пока никакого. И все кругом открыто ветрам и морозу, много щелей, не заделаны фрамуги. Но мы уже настраиваем оборудование и жаровнями отапливаем цех. Большая корзина вроде бочки из железных прутьев наполнена коксом, и этот уголь горит, трещит, чадит, но погреться можно. Зимой металл холодный, руки коченеют, погреешься — и опять за работу. Холод, мороз, ветер, а тракторный цех работает!
Трудно? Ой, как порою трудно! Но ведь одолели. И время, когда чадили фитили на обвернутой шнуром руке, вспоминаем с уважением и гордостью. Мы первыми в истории шли по неизведанным дорогам к высотам своей советской индустрии, к социализму.




Надо!.. И мы не считались с трудностями. Для того они и существуют, чтобы их преодолевать. Неспроста в третьей, новой Программе партии, ставшей программой всех советских людей, строителей коммунизма, записано, что народ «сознательно шел на лишения, чтобы вытащить страну из отсталости». Именно с полным сознанием.
Наши «электростанции» коптили, мигали, гасли, мы вновь зажигали их, жаровни чадили и дымили, но мы с еще большим упорством строили, создавали свою индустрию, мечтали о будущем.


НА ПЕРЕДНЕМ КРАЕ

Ветер истории быстро листает страницы великого времени. Оттого порой кажется, что не тридцать лет — тридцать десятилетий прошло с тех пор.
Мы настраиваем американские станки, и на каждом надпись: «Рабочий, береги меня! Я стою 5 (10) тысяч рублей золотом!» А в Советской стране еще карточная система. И люди невольно прикидывают, переводят рубли на масло, мануфактуру, обувь. И снова — на сахар, яйца... Сколько можно купить на эти деньги?
Еще в стране недостаток, но считают не с горечью, взвешивают цену, чтобы понятнее было. Драгоценные станки дороже всего. Страна отказывает себе во всем, приобретая такое оборудование. Иначе нельзя: нам необходимо вырваться, мы отстали на десятилетия, а отсталых бьют.
Нам, настройщикам, приходится отлаживать и настраивать импортное оборудование, о котором мы и понятия не имеем. Чутьем подходим к станку, на ощупь, интуицией, сметкой берем.
Сейчас порой и не верится, как в то время мы были технически малограмотны, как мало знали. Вспомнишь — и улыбнешься.
Стоит в цехе дорогой заграничный станок — четырехшпиндельный «Футборт» с гидравлической подачей. Прибыл из Америки. Растачиваем на нем цилиндры блока, после литья доводим отверстия до заданного диаметра. Отладили станок, все хорошо. Но радость недолгая, стал заедать станок. Попадает стружка, и мгновенно сваривается борштанга с кондукторной втулкой. Идет сталь по стали, стружка словно припаивается... Что делать? Почему так?
Как глухонемые, ходим вокруг: скажи, «Футборт»?!




Наконец помощь прибыла. Медленно читает переводчик паспорт станка.
— Ну, чего там?
— Нужна особая смазка. Тут написано: «белый свинец».
— Спасибо, объяснил!.. А что это такое, тот «белый свинец», в том паспорте не написано?..
Какие только ни есть у нас смазочные материалы — все испробовали. И попусту. А производственная программа уже на волоске, вот-вот сорвем. До того душа болит, что с каждым встречным завожу об этом разговор.
Зашел вечерком радио послушать Нечаев — сосед, что в третьем механическом работает. Большевик, участник штурма Зимнего. Добрый, круглолицый, милый человек.
Крутим детекторный. Спрашивает меня, почему не в духе. Я ему про свою беду рассказываю.
Брови поползли дужками вверх, улыбнулся:
— «Белый свинец»? Так ты бы, друг, к нам, малярам, давно зашел. Мы бы сказали. Тебе нужны обыкновенные свинцовые белила. Так и есть, по-ихнему, «белый свинец». На масле разведи белила, и вся недолга.
Не помню, как до цеха добежал.
— Нашел! — кричу. И никто не удивляется, что кричу, будто землю новую увидел в океане.
Раздобыли белила, развели на масле, и пошло дело. Вот ведь каких простых вещей мы тогда не знали.
...В пятилетку шагает наш тракторный. Год 1930-й.




Как-то попал я на Кронверкский проспект. Почти опустела биржа труда.
Где-то Никола? Заходил, искал — потерялся Зернов. Из всей старой жизни «занозой» остался он у меня. Думал вытащить к нам, хоть пожил, поработал бы по-человечески. Нет... Может, уехал куда. Заводы, новостройки, новые совхозы впитывали рабочих людей.
О первой пятилетке идет шум по всему белому свету. Ни в Америке, ни в Англии, ни во Франции — нигде буржуазия не верит, что мы выполним пятилетку. Или боится поверить? Или нас разуверить хочет?
А Советская страна бурно строится. Заново создаются отрасли промышленности, старые заводы расширяются. Коренная ломка, реконструкция всюду. Цифры 518 и 1040... Их знают все. 518 — это новостройки, 1040— МТС.
Мы каждый день с упоением читаем вести с «переднего края». Начали строить металлургический комбинат у горы Магнитной, идут работы в Кузбассе, на берегу Волги растет тракторный завод. А что там нового на Днепрострое? Гранитные скалы порожистого Днепра опоясывают железом и бетоном, строится гидростанция, мощнее которой не будет в Европе. Еще новости: в Сальских степях, в недавно созданном совхозе «Гигант» собрали богатырский урожай.
Пятилетка шагает по стране. Пятилетка должна превратить нашу страну из аграрной и отсталой в передовую и индустриальную.
Мы тоже на переднем крае, тоже набираем темпы. Впервые узнал я то слово на «Красном путиловце», впервые понял тогда пленительное значение его:
— Темпы! Даешь темпы!..


Продолжение следует


Главное за неделю