Последние сообщения блогов

Всё же в классе осталась группа, с которой Омельченко ничего не мог поделать. То были Тилде, Гефт, Зеркалов и ещё несколько воспитанников. Душой этой группы был Алёша Пантелеев.
Группа «непримиримых» — так они себя называли — всегда держалась вместе. Когда, по указке Васи Омельченко, кого-нибудь из её членов не принимали в игру, все «непримиримые» выходили из игры. Если кто-либо из оруженосцев Омельченко задевал одного члена группы, остальные, как из-под земли, являлись ему на помощь.



На Новогоднем празднике в училище. На переднем плане, слева направо: воспитанники Витя Кулагин, Коля Верюжский, Саша Розов.

В конце концов, солидарность «непримиримых», их гордая неуступчивость снискали им уважение и даже восхищение среди приверженцев Омельченко. Двое из них, несмотря на угрозы Омельченко, перешли в лагерь «непримиримых». Теперь в классе сложились две группы.
Сергей Филимонович по множеству признаков замечал, что в классе неблагополучно.
Однажды на самоподготовке он увидел, что Бурцев вместо того, чтобы заниматься подготовкой уроков, читает книгу.
— Вы все уроки приготовили? — спросил он Бурцева.
— Почти, — неохотно ответил тот.
— В таком случае закройте книгу. Читать будете, когда выполните задание.
Бурцев молча смотрел мимо него в окно. Сергей Филимонович взял у него из рук книгу, закрыл её, положил в парту и отошёл.
Спустя десять минут он взглянул в ту сторону: перед Бурцевым снова лежала раскрытая книга. Он вновь подошёл к нему.
— Воспитанник Бурцев! Что вам было приказано?
— Я уже приготовил уроки.
— Этого не может быть. Закройте книгу!
— Не закрою!
Класс, затаив дыхание, следил за разговором. Сергей Филимонович, круто отвернувшись от дерзко улыбающегося мальчика, вышел из комнаты и направился к Львову.
— Товарищ капитан первого ранга! Невозможно оставить такое без последствий, — закончил он свой рассказ о происшедшем.
Львов успокоил его и посоветовал.



Офицеры РНВМУ перед Крымским мостом , Москва , апрель 1948 год. Капитан Сиротин Валентин Федорович, капитан, затем майор, командир роты и капитан-лейтенант, затем капитан 3 ранга, командир роты Голубков Виктор Александрович.

— Не возобновляйте сейчас этот спор. Но попросите педагогов завтра вызвать его.
Назавтра Бурцева трижды вызывали к доске, и, так как он провалился по всем предметам, табель его украсился тремя двойками.
Вечером на самоподготовке Сергей Филимонович опять подошёл к нему.
— Что же, Бурцев, вы сегодня не читаете? — громко спросил он.
— Уже начитался... три пары,— сказал кто-то.
— Дорогое удовольствие,— добавил другой.
Вокруг засмеялись, и Сергей Филимонович отошёл от пристыженного Бурцева.
Он вскоре забыл об этом инциденте, но недели через две произошло новое, на этот раз более серьёзное нарушение дисциплины.
К Евстигнееву пришла Галина Владимировна и сообщила, что на уроке четверо воспитанников отказались отвечать.
— Говорят, что не приготовили заданного. А я по глазам вижу, что говорят неправду. Сами чуть не плачут, но твердят своё. Что же мне делать? Пришлось всем двойки выставить.
Евстигнеев провёл коротенькое следствие. Выяснилось, что первым был вызван Омельченко; он плохо знал урок и получил двойку. Затем отвечал Гефт. А затем четыре мальчика отказались отвечать.
Командир роты вызвал Виноградова, но ничего не мог от него добиться.
— Какой же из вас вице-старшина? — укорял его Пётр Семёнович. — Придётся другого назначить.
Виноградов страдальчески морщился, но отмалчивался.
После этого случая решено было неослабно наблюдать за Омельченко. Но тут неожиданно наступила развязка.



Хамбаров получил посылку от родных. В ней было множество вкусных вещей: жареный миндаль, изюм, сушёный чернослив, халва и шербет. Мальчик с упоением перекладывал заманчивые пакеты, на которых как бы лежал отпечаток родного знойного Узбекистана.
Небрежной походкой к нему подошёл Омельченко.
— Дай-ка я посмотрю, что тебе прислали,— сказал он, и без церемонии стал разглядывать содержимое посылки. — Шербет можешь взять себе: я его не люблю, изюм тоже, а остальное поделим пополам.
Турсун удивленно посмотрел на него.
— Не знаешь разве порядка? — наставительно произнёс Омельченко. — От всего сладкого первую долю мне.
Без дальних разговоров он потянул к себе ящик. Но в этот момент рядом с маленьким узбеком встал Алёша.
— Оставь Турсуна в покое, — сказал он дрожащим голосом.
— Чего лезешь? Убирайся прочь, — закричал Омельченко.
Стоя вплотную, они жарко дышали в лицо друг другу.
За спиной Алёши выросли фигуры Тилде, Гефта и Зеркалова.
— Бурцев, Сильвестров, ко мне! — крикнул Омельченко. Те неохотно приблизились.



Воспитанники РНВМУ, 1946 год.

— Опять ты, Вася, Турсуна задираешь, — проговорил нерешительно Бурцев. Но Сильвестров вдруг перебил его и злобно сказал:
— Брось! Слышишь, Омельченко, брось эти номера откалывать. А не то я сам Сергею Филимоновичу доложу.
Омельченко огляделся по сторонам. Подошло еще несколько воспитанников, в том числе его подручные, но на всех лицах он читал неодобрение и осуждение.
Он сразу как-то сник и, неестественно усмехаясь, пробормотал:
— Ладно! Я ведь пошутил. Вдруг он оживился.
— А с Лёшкой Пантелеевым у меня свои счеты. Он сам меня задевает, — вскричал он. — Я вызываю его на борьбу. Мы с ним будем бороться до победы. Как Рустем и Зораб.
Шестьдесят второй класс увлекался французской борьбой, и схватка часто являлась своего рода поединком.
Видимо, делая такой вызов, Омельченко надеялся вернуть себе престиж удалью и решительностью, а впоследствии еще и победой, в которой он, очевидно, не сомневался.
— Бороться? Согласен! — сказал Алёша. — Полежишь у меня на лопаточках.
— Это ты спиною пол вытрешь!
Они нахохлились, как два петуха, прежде чем начать клевать друг друга.
— Ну давай, что ли, — глухо выговорил Алёша. Омельченко хохотнул:
— Сейчас? В спальной? Нет, уж борьба — так борьба! Чтобы никто не помешал. Вечером — в башне...



— В башне... в башне...— подхватили голоса.
Из учебного корпуса можно попасть в Торну — старинную башню, столь поразившую Алёшу в день его прибытия. В огромном круглом зале, с расположенными в несколько ярусов бойницами разместилась учительская; отсюда длинная винтовая лестница ведёт в верхний зал. Из узких окон — бойниц — этого зала открывается чудесный вид на город. Потолок в зале отделан дубом. Это помещение пустовало, и воспитанники нередко тайком пробирались сюда. Здесь они отражали воображаемые штурмы или, преображая башню в корабль, выдерживали жестокие ураганы.
Более удобного места для «поединка» нельзя было и придумать.
Алёша кивнул головой в знак согласия и, заложив руки за спину, отошёл. Омельченко, окружённый своей свитой, тоже удалился, забыв об узбеке.
Через полчаса вся шестая рота знала о предстоящей схватке. Почти все были уверены в победе Омельченко, но считали, что она достанется ему недёшево.
Тотчас после ужина мальчики начали поодиночке и группами пробираться в башню. Нужно было торопиться, чтобы успеть вернуться в спальную к отбою. Собралось человек двадцать. В зале было довольно холодно и темновато. Двое воспитанников принесли с собой электрические фонарики, и тонкие лучи света пронизали серый сумрак зала.
Омельченко и Алёша вышли на середину.



Из старинного руководства по французской борьбе.

Оба были в тельняшках, с засученными рукавами. С минуту они стояли, ощупывая друг друга взглядами, может быть смущённые обстановкой, в которой им приходилось бороться. Лёня Шиловский нетерпеливо крикнул:
— Начинайте, что ли!
Не успело замереть гулкое эхо, как Омельченко прыгнул вперёд, сбил Алёшу с ног и покатился вместе с ним по полу.
Васины приверженцы завопили, заулюлюкали торжествующе. Но радость их была преждевременной: Алёша сумел стряхнуть с себя противника и встал сперва на одно колено, а потом и во весь рост. Не давая ему передохнуть, Омельченко вновь бросился на него, но в этот раз Алёша успел перехватить его руки и что было силы стиснул их. Гримаса боли исказила Васино лицо, он рванулся и отскочил в сторону.
Зрители переглянулись.
— А руки-то у Пантелеева крепче, — тихо сказал кто-то.
Омельченко постарался ухватить Алёшу поперёк туловища. Это удалось ему. Какое-то мгновение мальчики стояли, крепко обнявшись, потом Алёша ловким приёмом, которому его научил Беридзе, захватил рукой Васину голову.
— Тур-дэ-тэт,— в волнении зашептались зрители. Омельченко не поддавался. Мальчики с пыхтением двигались по кругу.
Внезапно тишину зала, нарушаемую только хриплым дыханием дерущихся, разорвал резкий крик:
— Это что? Перестаньте сейчас же! Алёша!



Нахимовцы Коля Верюжский и Юра Ободков.

Все головы повернулись к входу. Алёша инстинктивно тоже обернулся, и в этот миг Омельченко, собрав остаток сил, рванул его на себя. Алёша рухнул на пол, голова его стукнулась о каменные плиты, и он остался недвижим.
Берйдзе (это был он), расшвыривая мальчиков, подскочил к Алёше. Взглянув на белое, как мел, лицо своего друга, он отрывисто крикнул:
— Воды! Скорее...
Двое воспитанников кубарем покатились по лестнице. Омельченко стоял в. стороне, закусив губу; руки его дрожали. Он смотрел себе под ноги.
Беридзе побрызгал в лицо Алёши водой. Тот открыл глаза, безучастно обвёл всех взглядом и снова опустил веки.
Беридзе осторожно поднял его и понёс.
— Бегите кто-нибудь в лазарет,— приказал он, — скажите, чтобы приготовились: сейчас я принесу его.
Мальчики расходились удручённые, полные раскаяния. Омельченко сторонились, и когда он попробовал с кем-то заговорить, то не получил ответа.
Отыскав Бурцева. Вася жалобно сказал ему:
— Петя, ведь я не нарочно... Не думал я, что он так ушибётся.
— Не думал? — презрительно возразил Бурцев. — Ты о многом не думал. Порядочное ты дрянцо, если хочешь знать, Не желаю я с тобой разговаривать.
Он демонстративно повернулся и ушёл.
Омельченко, понурившись, молча глядел ему вслед.

Но дело еще не кончено. Нужно окончательно скомпрометировать злополучный проект, истребить на корню самую мысль о нём.
— Воспитанники Омельченко, Бурцев и Сизов — два шага вперёд! — приказывает Пётр Семёнович. Трое мальчиков выходят.
— Вы собирались бежать на Дальний Восток? — в упор спрашивает их Пётр Семёнович. Долгая пауза.
— Молчите? Стыдно сознаться? Сейчас вы не вышли из рядов, а бежать, опозорить себя и училище, доставить тревогу родным — этого вы хотели?
Снова молчание. Наконец, Бурцев плаксиво лепечет:
— Нас Омельченко подговаривал...



— На другого валить легко. Не пристало нахимовцу за чужую спину прятаться. Что же, у тебя своего ума нет? А ты, Омельченко, что скажешь?
— Ничего не скажу, товарищ капитан первого ранга, — бурчит Омельченко.
— Вот они, герои, — широким жестом указывает Пётр Семёнович на три понурые фигуры. — Смотрите на них и сделайте для себя вывод, чтобы не оказаться самим в таком жалком положении. А вас,— он, прищурившись, пронзает взглядом каждого из трёх мальчиков, — вас я не буду даже наказывать. Вы сами себя достаточно наказали, сделавшись посмешищем всего класса. До свидания, товарищи воспитанники!
Офицеры выходят, строй распускает Иван Капитоныч, бросая укоризненный и вместе беспокойно заботливый взгляд на своих питомцев.
— Ну и день сегодня! — ворчит Яша Гефт. — То чернила разлили, а то ещё пуще...
— Да, нечего сказать...— в тон ему говорит Зеркалов: — несчастливый день для шестьдесят второго!



Выпуск боевого листка в полевых условиях.

Но долго задумываться над этим некогда. Жизнь течёт, мчится широким потоком.
Прошло несколько дней, и шестьдесят второй был поглощён уже новыми помыслами.
К октябрьскому празднику вышел первый номер стенгазеты шестой роты. За короткий срок эта газета завоевала широкую популярность. Всё в ней было как положено: статьи, фельетоны, рассказы, стихи, хроника и — самый интересный отдел — письма воспитанников и их обязательства. Даже старшеклассники приходили читать свежие номера.
— Размер у вас маловат, и фельетон, как бы сказать... не очень... — снисходительно говорили они. — Но в целом...
Они многозначительно поджимали губы и, случалось, украдкой списывали наиболее понравившиеся им стихи и остроты.
Большим успехом пользовались, например, «новогодние пожелания», плод коллективного творчества целой бригады юных поэтов. Всем досталось в этих «пожеланиях». Одному желали:



Ликвидировать несчастие:
К февралю познать «причастие».
Двойку тройкой заменить,
В парте дряни не хранить.

В отношении другого та же тема о неуспеваемости варьировалась иначе:

Поэтом можешь ты не быть,
Но лучше успевать обязан.



Третьего «прорабатывали» за неряшливость:

Всегда вы в пуху и в мелу,
И вакса у вас на носу,
И смятые брюки, и грязные руки,
Ах, мойтесь хоть в Новом году!

Впрочем, «проработка» шла в прозе ещё энергичнее, чем в стихах. Не один воспитанник трепетал перед выходом очередного номера газеты, опасаясь найти там посвящённые ему строки. Бурцев, например, стал героем короткой, но хлёсткой заметки, описывающей одного «любителя музыки», который на уроках мычал, имитируя оркестр.
Письма в редакцию писались со всем чувством серьёзности и ответственности.
«Проучившись несколько месяцев в нахимовском училище, — писал один воспитанник шестьдесят первого класса, — я пришёл к выводу, что учёба в военном училище имеет ряд преимуществ. Эти преимущества вот какие: во-первых, у нас точность и организованность. Я, например, так привык уже заполнять время работой, что если час проведу без дела, то меня тоска берёт. А дома я каждый день зря слонялся по комнате и по двору. Во-вторых, я рад, что меня воспитывают как военного человека, то есть строже, приучают к дисциплине. Благодаря этому военный человек скорее делается «настоящим» человеком, то есть стремящимся к определённой цели; такой человек скорее убережётся от вредных влияний, от себялюбивых помыслов, его путь ясен».



В.Корецкий. 1947 г.

Чувствовалось, что письмо это написано не без помощи старшеклассника, но от этого оно не делалось хуже, и его с интересом читало и обсуждало всё училище.
Иногда в газете появлялись торжественные обязательства, о которых оповещали командиры взводов:
«Воспитанники... (следовали фамилии) обещают быть отличниками».
Не сдержать обещания, данного через газету, значило потерять уважение всей роты. Такие случаи бывали очень редко.

В каждом номере газеты содержалась информация о крупнейших событиях в жизни Советского Союза. Она являлась живым свидетельством того, с каким напряжённым интересом следят нахимовцы за тем, что происходит в стране. Крупное научное изобретение, пуск новой домны, рекордный сбор хлопка, спортивные новости — всё находило отражение в этом разделе, который вели сами воспитанники, руководствуясь консультациями Щеголькова и работников политотдела.
— Наше училище называется закрытым военно-учебным заведением,— сказал как-то капитан 1 ранга Львов, прочитав очередной номер газеты.— Право, это не точное название: какое же оно «закрытое», когда воздух Родины врывается во все двери училища.
Не меньшее значение, чем газета, имели для воспитанников кружки. Существовали кружки: исторический, литературный, юных географов, художественного чтения, лепки, хоровой, хореографический.
Кроме того, проходившаяся в числе прочих предметов «физическая подготовка» давала результат главным образом благодаря занятиям мальчиков в ряде спортивных кружков.



Правильный режим жизни и большое внимание, уделяемое в училище физподготовке и спорту, способствовали тому, что нахимовцы быстро достигли в этой области значительных успехов. На общегородском соревновании пионеров по конькам нахимовцы заняли три первых места; Виноградов и один воспитанник 61-го класса были признаны лучшими в соревнованиях по гимнастике.
Стенгазета, кружки, спорт, экскурсии, театры и кино, беседы и лекции, чтение книг и классные занятия, контрольные диктанты, всевозможные проверочные испытания... Нет! Нельзя останавливаться. Нечего оплакивать неудачу, надо исправлять её делом.
Вперёд! Только вперёд!

Глава VIII. РАЗВЕНЧАННЫЙ ВОЖАК

Позор, перенесённый перед строем, повлиял на троих незадачливых беглецов различно. Бурцев и Сизов ходили удручённые. Омельченко же, напротив, что называется, закусил удила. Делая свой педагогический ход, Пётр Семёнович не учёл особенностей характера этого не по возрасту властного, скрытного, волевого мальчика — не учёл, потому что еще не мог знать их.
Неудачный побег поколебал в классе авторитет Васи Омельченко, которым он втайне дорожил больше всего. Любой ценой решил Омельченко восстановить утраченное влияние. Раньше он стремился подчинять себе одноклассников постепенно, исподволь, теперь он стал действовать в открытую, не терпящими противодействия методами.
Запугав одних, задарив других, он вскоре сколотил группу в пять-шесть мальчиков, во всём подчинявшихся ему. Опираясь на них, он начал настойчиво утверждать свою власть во всём классе.
Один за другим воспитанники признавали его превосходство. Даже Серёжа Виноградов, хотя и не сделался его «верноподданным», но молчаливо признал в нём вожака и не вмешивался в его действия. Со многими другими Омельченко справился быстро.



Воспитанник Рижского Нахимовского военно-морского училища (портрет). Личный архив Б.Е.Вдовенко.

Неожиданное сопротивление он встретил со стороны Турсуна Хамбарова. Маленький узбек не обращал внимания на его окрики и отвергал его подарки. Тогда Омельченко решил проучить Турсуна Хамбарова и устрашить всех непокорных.
Однажды вечером, когда Иван Капитоныч ушёл на собрание, Омельченко зазвал узбека в пустой класс. Выставив у дверей надёжную стражу, он стал «беседовать» с Турсуном. Беседа закончилась несколькими основательными тумаками и напутствием:
— Это в задаток! Если будешь носом крутить, крепче вздую.
Дух Хамбарова был надломлен. Теперь он беспрекословно слушался Омельченко.
Виноградов, узнав про «беседу», возмутился и угрюмо спросил Омельченко:
— Вася, ты зачем бил Турсуна?
— Кто? Да мы боролись, а он ушибся о парту, — рассмеялся Омельченко.
— Не валяй дурака! Все знают. Смотри, я Сергею Филимоновичу расскажу.
— Иди, пожалуйста, ябедничай! — пожал плечами Вася.
Омельченко знал слабую струну Виноградова: пуще всего на свете тот боялся прослыть ябедником.



Ябеда от я беда.

— Ну, тогда я сам тебе морду набью,— неуверенно сказал Виноградов.
— И дурак будешь! Во-первых, не за что. Во-вторых, я ведь тебе тоже пару фонарей наставлю. Капитон узнает — нам обоим влетит по первое число. А всё из-за чего? Давай лучше, Серёжа, сыграем в чапаевца. Я такие шашки купил! Красота! Пошли...
Однако этим дело не кончилось. Весь класс негодовал. Даже Бурцев, обычно во всём слушавшийся Омельченко, на этот раз хмуро сказал ему:
— Это ты, Вася, того... Не по-нахимовски!
Он хотел что-то ещё добавить, но только покачал головой и отошёл.
Пионерская организация хотела обсудить случай с Хамбаровым, но тот попросил не предавать огласке происшедшего, и к тому же Омельченко, стараясь сохранить независимый вид, всё же обещал, что «больше такого не будет»,
Больше он, действительно, никого не трогал, однако по-прежнему старался подчинять себе воспитанников и понемногу успевал в этом.