Важное
В России разработали полностью отечественное решение по мокрому выхлопу
Новый диспетчерский пульт можно собрать, как конструктор 
|
Главная / Издания / Литература / Книжная полка / Мурад Мамедов. Опережая смерть, пришло бессмертье...
МОЖЕТ ЛИ БЫТЬ ТАКОЕ?Передо мной роман Николая Чуковского «Балтийское небо».В самом начале книги читаю разговор двух летчиков о гибели их товарища: «...— Кабанок, ты видел его? — шепотом спросил один из них... Кабанков кивнул. — Правда, что он прожил еще минут двадцать? — Не знаю... Минут восемь, может быть...— шепотом ответил Кабанков.— Он захлебнулся кровью. У не-го грудь прострелена навылет в двух местах. Когда его вынимали из самолета, кровь била между губ фонтаном. — Он помнил что-нибудь? — спросил молоденький летчик. — Ничего не помнил,— ответил Кабанков. — Перелетел через море с простреленной грудью... Шел прямо за капитаном и Серовым и ни разу не сбился... А ведь он уже умирал. — Техник его на аэродроме только тогда и начал догадываться, когда увидел, что идет на посадку, не выпустив шасси... Шасси у него в порядке, значит просто сил не хватило. Он потерял сознание, только когда посадил. Замечательно посадил...» Прочел я эти строки и подумал: «Что это? Художественный вымысел автора или действительный случай?» «...Захлебнулся кровью... Грудь прострелена навылет в двух местах...» А пилот продолжал лететь и даже «...ни разу не сбился... Замечательно посадил...» самолет! Может ли такое быть? В тот вечер я долго не мог успокоиться. Все думал об этом пилоте. Представлял себе пробитый пулями и осколками истребитель — тупоносый «ястребок» И-16, разбитый стеклянный колпак кабины, изуродованные в бою плоскости и его самого... Как он выглядел? Не знаю... Знаю только, что лицо у него было по-настоящему прекрасное: по-детски доброе и по-солдатски злое... Тогда я и не подозревал, что так состоялось мое первое знакомство с удивительным летчиком-балтийцем Гусейном Алиевым... Я узнал об этом много позже, встретившись с людьми, которые были с ним знакомы, перечитав десятки разных газет и документов. В годы войны о нем было много написано. И трудно установить, что правда, а что вымысел. Он стал литературным героем нескольких произведений. И каждый автор по-своему писал о его подвиге, потому что по-своему представлял Гусейна. Народный поэт Азербайджана Мамед Рагим так писал об Алиеве: Как вел Алиев самолет среди кромешной тьмы, Фашистских коршунов разя - убийственным огнем. Он, выиграв жестокий бой, на свой аэродром Повел пробитый самолет... Но в этот самый миг Чужих моторов близкий рев опять над ним возник. И принял он неравный бой, отвагой осиян. Он в этой схватке получил семнадцать тяжких ран. Но полумертвый, весь в крови, он долетел к своим... Так умер он за свой народ. Он пал непобедим!.. Если в книге Николая Чуковского говорится, что у пилота была «...грудь прострелена навылет в двух местах...», то в стихотворении Мамеда Рагима речь идет уже о «семнадцати тяжких ранах». Кто же прав? В газете «Правда» за 8 декабря 1941 года я разыскал очерк Веры Кетлинской «Воля». Он тоже был посвящен летчику Алиеву. Очерк заканчивается такими строками: «Врач нашел у Алиева семнадцать ран, из них три смертельных. — Я ничего не понимаю,—сказал врач,— он не мог лететь. Но товарищи поняли и, сняв шлемы, несколько минут молчали...» В годы войны балтийский поэт Всеволод Азаров посвятил Гусейну Алиеву свою поэму. Есть в ней такие строки: осколков вражеских в груди, но сердце продолжает биться и отдает приказ: «Дойди». «Дойди!» Пусть легкие пробиты, и в баках пусто, сдал мотор, но гибели наперекор шел на посадку истребитель, со смертью продолжая спор... Тридцать осколков в груди! Может ли быть такое? Какую удивительную силу надо было иметь, чтобы не потерять сознание! Каким необыкновенным умением надо было обладать, чтобы так блестяще закончить воздушный бой и еще посадить машину! Теперь мне уже нестерпимо хотелось увидеть лицо этого человека, его глаза. Мне хотелось знать о нем все. Хотя я и понимал, что всего, конечно, не узнаю И никто не узнает. Никогда. Мы только можем предположить, о чем думал Гусейн в последние минуты. Можем представить, да и то очень приблизительно, что он переживал, Каждая секунда казалась ему вечностью, каждый километр вырастал в бесконечность. А он вел и вел каждой раны в отдельности. Все тело горело одним огнем А он вел машину... «...Я выполнил.. Последними его словами были Прощайте...» Он сказал их на земле, людям, подбежавшим к машике. Он сказал эти слова нам всем, живым. Вперед Оглавление Назад
|
