Между тем, технических новшеств на этих лодках было очень много. Да и организация службы, вводимая на них, отличалась от принятой на прежних подводных кораблях. Она предусматривала некоторое перераспределение обязанностей между членами экипажа. Необходимость быстро и прочно изучить новые подлодки и порядок службы на них, вызвала к жизни памятные в подплаве «пять программ», по которым все без исключения, даже лекпомы и коки, сдавали экзамены. Это было одно из начинаний, родившихся в процессе интенсивного освоения новых кораблей на Дальнем Востоке, на самом молодом из наших флотов, и перенесённых оттуда на другие моря. Естественно, «пять программ» разрабатывались не кем-то одним. Но особенно много труда вложил в это, как и во внедрение программ в практику, флагманский инженер-механик нашей бригады Е.А.Веселовский, недавний балтиец, человек чрезвычайно инициативный, подлинно творческий. Потом он вернулся на Балтику, как и я. Зная, что скоро должен буду вступить в командование одной из достраивавшихся «Щук», я тоже досконально изучал устройство новых лодок. Сперва по описаниям и чертежам, затем «на ощупь». Почти всё свободное время проводил на заводской площадке у бухты Золотой Рог, на слипах, где можно было разглядеть и потрогать рукой горловины цистерн, каждый изгиб магистральных труб, каждый клапан. Сверяясь с чертежами, излазил все корабельные закоулки. Будучи флагманским минёром, я иногда участвовал в учебных (а сперва в испытательных) походах самых первых тихоокеанских «Щук». Командиры давали мне попрактиковаться в управлении маневрами лодки, почувствовать её на ходу. Никто не препятствовал тому, чтобы я, минёр, участвовал в состязаниях по сложной штурманской прокладке. Всё это потом помогло быстрее освоиться на своей лодке. Однажды командир бригады К.О.Осипов взял меня с собой вместо находившегося в командировке начальника штаба на совместную с армейцами оперативно-тактическую игру по противодесантной обороне. Руководили ею командующий Особой Краснознамённой Дальневосточной армией В.К.Блюхер и наш командующий М.В.Викторов. Передо мною, совсем ещё молодым командиром, открылись на этом учении новые горизонты, с какой-то особой отчётливостью раскрылся смысл наших повседневных дел. Сильное впечатление произвело заключительное выступление Блюхера, сама его манера вести разбор, исполненная такта и доброжелательности, уважительного отношения к младшим. Не все участники игры действовали наилучшим образом, но Блюхер, останавливаясь на допущенных ошибках, обходился без резкостей, без чего-либо, похожего на разносы. — На вашем месте, — говорил он просчитавшемуся в чём-то командиру, — я принял бы вот такое решение... — и объяснял, почему следовало поступить именно так.
Командующий Вооружёнными Силами Дальнего Востока командарм Василий Константинович Блюхер. Владивосток, 1934 год
На разборе, как и во время всей игры, царила атмосфера подлинного воинского товарищества. Как я замечал и в дальнейшем, Блюхер, являвшийся тогда старшим военачальником на Дальнем Востоке (ему был оперативно подчинён и флот), всегда заботился об укреплении чувства локтя между сухопутчиками и моряками.
Опыт командования Щ-109
В ноябре 1933 года, точно в срок, названный в Москве, когда мы ехали на Дальний Восток, поступил приказ наркома о моём назначении командиром подводной лодки «Налим», которая впоследствии получила литерно-цифровое наименование Щ-109. Это была девятая по общему счёту «Щука» на Тихом океане и головная в новой серии, немного отличавшаяся от самых первых. Она имела на полтора метра длиннее корпус, чуть-чуть больше водоизмещение и скорость хода, вместо одного 45-миллиметрового орудия — два: на палубе и ходовом мостике. Лодка ещё достраивалась на Дальзаводе и заканчивалось комплектование экипажа. А в марте, едва бухта Золотой Рог начала очищаться ото льда, наш «Налим» вышел на ходовые испытания. Проходили они удивительно гладко, и ко мне как-то сразу пришла уверенность в управлении кораблём и на надводном ходу, и при погружениях. 19 апреля 1934 года я собственноручно, как заведено на флоте при вступлении корабля в строй, поднял на подводной лодке Военно-морской флаг. На пирсе, у которого мы ошвартовались, стояли в строю экипажи лодок нашего дивизиона и заводская сдаточная команда, присутствовал Реввоенсовет Морских Сил Дальнего Востока во главе с М.В.Викторовым. Одновременно поднимал флаг на сторожевом корабле, стоявшем по другую сторону пирса, мой сослуживец по эсминцу «Фрунзе» С.Г.Горшков, также ставший тихоокеанцем. Над бухтой гремел «Интернационал»...
Подводная лодка Щ-109 подходит к причалу в бухте Малый Улисс. Тихоокеанский флот, 1934 год
Конечно, я был горд тем, что в двадцать семь лет стал командиром подводного корабля. Служба на лодках уже бесповоротно сделалась моей военной профессией. А на что способны подводные лодки и как использовать их боевые возможности, — это ещё предстояло познавать и познавать. На Дальнем Востоке боевая подготовка кораблей сочеталась с освоением малоизученных тогда морей. Когда Щ-109 пошла в первый длительный поход в северном направлении вдоль побережья, нас снабдили копиями старых английских карт, где было указано, что глубины обозначены «по данным шхипера Гека». Кто такой этот шхипер Гек, и когда он тут плавал, я не имел понятия. Никто не знал, насколько можно ему верить, однако иных карт просто не существовало. И мы не смогли бы, наверное, представить, что у диких пустынных бухт, встречавшихся на маршруте, вырастут ещё на нашем веку крупные города и порты, такие, например, как Находка и Советская Гавань.
Подводная лодка «Щука» покрывалась льдом во время зимнего шторма
Обстановка у восточных рубежей страны оставалась напряжённой, становясь время от времени особенно тревожной. Кораблям часто назначалась повышенная боевая готовность, ограничивались увольнения на берег и возможности для отдыха личного состава. Плавания продолжались и в суровых зимних условиях, когда рубка и корпус лодки, захлёстываемые волной и обмерзающие, подчас превращались в подобие айсберга. Если место нашей обычной стоянки сковывало слишком крепким льдом, производилось перебазирование в бухты, замерзавшие не так сильно, чтобы всегда быть в состоянии выйти в море готовыми к бою. В любое время года одна подлодка нашей бригады находилась в дозоре в южной части залива Петра Великого — на дальних подступах к Владивостоку. Ещё одна стояла у причала в часовой готовности к выходу. В дозор уходили «на всю автономность», то есть на полный расчётный срок возможного пребывания в море без пополнения запасов, составлявший тогда для «Щук» 20 суток.
«Щуки» выходят за кромку льдов для несения дозорной службы в заливе Петра Великого. Тихоокеанский флот, Владивосток, бухта Улисс, 1935 год
На день дозорная лодка погружалась, держась на перископной глубине, ночи проводила в крейсерском положении. Мы научились погружаться и всплывать даже при 8-балльной волне. Раньше, пока подводники плавали в более спокойных морях, это считалось невозможным. Порой разыгрывались штормы такой силы, что за дозорную подлодку начинали беспокоиться старшие начальники. Не забуду, как ещё в первый год командования «Щукой» я получил в дозоре необычную радиограмму за подписью командующего МСДВ: «Разрешаю укрыться в заливе Стрелок». Нас действительно здорово трепало, однако такого мы не ожидали. Как было поступить? Я посоветовался с комиссаром Лиловичем (самым старшим по возрасту членом экипажа), со своим помощником И.А.Быховским, обошёл отсеки. Что и говорить, тяжко было людям, но никто не жаловался. Наступала годовщина Октября, и всем хотелось отметить праздник боевой службой: ведь нам доверили оберегать от возможных провокаций подходы к Владивостоку... Мы с комиссаром радировали, что подводная лодка продолжает выполнять свою задачу. А шторм всё усиливался, и через несколько часов была принята новая радиограмма от командующего: «Приказываю укрыться в заливе Стрелок». Добрались до этого залива с трудом, шли против огромных волн, и дизеля едва выжимали три узла. Когда отдали якорь в относительном затишье, казалось, переводят дух не только люди, но и сам корабль. А через сутки, едва шторм начал стихать, вернулись на позицию дозора. Суровой, но и прекрасной школой была такая служба, по сути своей — боевая. Думаю, все, кому выпало послужить в то время на тревожном Дальнем Востоке, оценили потом полученную закалку, пригодившуюся на войне. Проплавав на Щ-109 два года, я убедился: «Щуки» — лодки надёжные. К их достоинствам относилась особая прочность. Тогда она проверялась в жестоких схватках с океанской стихией, но были все основания полагать, что корпуса и механизмы «Щук» способны выдержать и довольно близкие разрывы глубинных бомб или мин. Война это подтвердила. Много значит для командира видеть, как у экипажа крепнет вера в свой корабль. Наши подводники относились к вверенному им оружию и технике всё более уважительно, любовно. Поговорив перед стрельбами с торпедистами у них в отсеке, удостоверившись, что всё делается, как надо, я и сам не стеснялся похлопать ладонью приготовленную торпеду, ласково наказать ей: — «Не подведи, милая!». Неудачных атак у нас не бывало, ни разу после учебной стрельбы не подняли нам неприятный сигнал «Аз» вместо обычного «Добро». И это отнюдь не являлось в бригаде чем-то особенным. Моряки Тихоокеанского флота (так официально стали называться с начала 1935 года прежние МСДВ) достигали высоких результатов в боевой подготовке. За молодым флотом закреплялась репутация передового. А про себя хочется ещё сказать, что в управлении подводной лодкой, в овладении её боевыми средствами и их применением мне безусловно помогли опыт, навыки, приобретённые на эсминце и на морском бомбардировщике. Полезно, оказывается, будущему подводнику и на надводном корабле послужить, и полетать над морем!
Подводная лодка Щ-123 несёт дозорную службу в Тихом океане
Когда наступало очередное осложнение обстановки на дальневосточных рубежах, и мог в любой момент поступить боевой приказ, я, проверяя мысленно, чему успел научиться, говорил себе: если понадобится, то воевать на этом корабле, с этим экипажем, готов. Мне кажется, я не ошибался.
Мне доверен подводный минный заградитель
У нас на глазах Тихоокеанский флот набирал силу. Побережье уже прикрывали Владивостокский, Сучанский и другие морские укрепрайоны. Всё больше выходило в море советских кораблей, создавались новые соединения подводных лодок. Происходившие в связи с этим передвижения по службе не минули и меня. Весной 1936 года, вскоре после присвоения мне звания капитана 3-го ранга, я прочёл приказ наркома о своём назначении командиром подводной лодки Л-8, она же «Дзержинец». Подлодки типа «Л», или «Ленинцы», как называли их по первой такой лодке, вступившей в строй на Балтике, входили в формировавшуюся 6-ю морскую бригаду. Они предназначались не только для торпедных атак, но и для постановки мин заграждения, и были, таким образом, «наследницами» известного в морской истории «Краба», первого в мире подводного минного заградителя, на минах которого в 1915 году подорвался у Босфора германский крейсер «Бреслау». Мощное торпедное и минное вооружение «Ленинцев» (12 торпед плюс 20 мин с зарядом до 300 килограммов тротила), а также относительно сильная артиллерия (два орудия, из которых одно — 100-миллиметровое), сочетались с отличными маневренными качествами и весьма прочным корпусом, позволявшим погружаться на 90 метров. Относясь, как и «Декабристы», к классу больших лодок, они превосходили тех габаритами, водоизмещением, возможной дальностью плавания. Особенно внушительно выглядела такая подводная лодка на стапелях. Когда впервые увидел на Дальзаводе свою Л-8, на которой шёл монтаж оборудования, поднялся на её очень высокий мостик и окинул оттуда взглядом почти 80-метровую палубу надстройки, огромность лодки по сравнению с привычной «Щукой», просто поразила. Невольно подумалось: «Как же буду погружать эту громадину и маневрировать такой махиной под водой?» Незнакомую лодку надо было изучать от А до Я . Одновременно знакомился с назначаемыми на неё людьми. В течение всей службы на Щ-109 я больше всего дорожил сплочённостью команды, считал, что мне с нею повезло: такие дружные и умелые подобрались моряки. Но и на новой лодке экипаж складывался прекрасный, в основном из опытных уже подводников. Совсем не служил раньше на подлодках только наш комиссар Григорий Федотович Быстриков. Подводные силы флота росли так быстро, что политработников-моряков для новых кораблей стало не хватать, и на Тихий океан была направлена группа вчерашних армейцев, надевших морскую форму лишь перед выпуском из Военно-политической академии. Нельзя не отдать должного этим товарищам: они, как правило, хорошо осваивались на флоте, а опыта партийно-политической работы им было не занимать.
Подводный минный заградитель типа «Ленинец» возвращается в базу после проведения очередных испытаний. Владивосток, 1936 год
Г.Ф.Быстриков служил перед тем военкомом полка на Дальнем Востоке. Он был старше меня на добрый десяток лет, в Гражданскую войну сражался в рядах легендарной Будёновской 1-й Конной Армии. Григорий Федотович был высокого роста и могучего телосложения, имел размеренную, очень ясную и убедительную манеру речи. Но основой авторитета, быстро приобретённого им в экипаже, явилось умение комиссара находить верный подход к людям, работать с ними так, что каждый стремился отдавать службе все силы. Неудивительно, что столь опытный политработник, прекрасно показавший себя и в непривычных условиях на подводной лодке, вскоре пошёл на повышение. Менее чем через два года первый военком Л-8 стал комиссаром и начальником политотдела Владивостокского укрепрайона, а затем много лет находился на посту члена Военного совета флота. Большая флотская служба ждала и старшего помощника командира подводной лодки Л-8 капитан-лейтенанта Л.М.Сушкина. Несколько лет спустя он стал командиром одной из подводных лодок, совершивших беспримерный переход через Тихий океан и Атлантику — из Владивостока в Полярный, после чего доблестно воевал в Баренцевом и Норвежском морях. А тогда я нашёл в нём отличного старпома, умевшего обеспечить на корабле должный порядок и заботливо относившегося к команде. Много значило иметь рядом таких людей, как Быстриков и Сушкин, когда надо было осваивать подлодку нового типа, всего вторую такую на Тихоокеанском флоте. Введение в строй подводного корабля, гораздо более сложного, чем «Щука», потребовало большого труда и времени. Заводские, а потом государственные испытания заняли всё лето и осень 1936 года. Военно-морской флаг на Л-8 был поднят в декабре. Но зимой плавания не прерывались, — на Дальнем Востоке это уже стало нормой. Базируясь в бухте, которая, хотя и замерзала, но не так, чтобы нельзя было выйти в море, мы сразу же начали плановую боевую подготовку, а весной смогли приступить к выполнению более сложных задач. За следующее лето и эта подводная лодка стала реально готовой к боевым действиям.
Трудный период на флоте
Вспоминая время, когда так много делалось для укрепления обороны страны, не могу умолчать о том, что омрачало тогда нашу жизнь и подчас весьма осложняло службу. В 1937 году на Тихоокеанском флоте начались (а в 1938-м продолжались) совершенно неожиданные аресты командиров и политработников, пользовавшихся до того большим уважением. Были арестованы командиры бригад подводных лодок А.И.Зельтинг и Г.Н.Холостяков, награждённый уже во время службы на Тихом океане орденом Ленина, командир бригады надводных кораблей Т.А.Новиков, с которым я дружил и нередко бывал у него дома, командиры ряда подводных лодок, особенно в бригаде «Малюток». Командующий Тихоокеанским флотом М.В.Викторов отбыл в 1937 году в Москву, будучи назначен начальником Военно-Морских Сил страны, но вскоре стало известно, что и он репрессирован. Такая же судьба постигла сменившего его во Владивостоке Г.П.Киреева, члена Военного совета флота Г.С.Окунева. После Окунева членом Военного совета стал Яков Васильевич Волков, который в мои курсантские годы был военкомом нашего училища. Уверен, что ни один курсант-фрунзевец тех лет не забыл этого душевного, обаятельного человека. Быстро заслужил Я.В.Волков, всегда близкий к людям, глубокое уважение и у тихоокеанцев. Но несколько месяцев спустя, арестовали и его. Мне довелось снова увидеть Якова Васильевича, когда он приехал в Ленинград, проведя восемнадцать лет в лагерях. Реабилитация застала его дряхлым стариком, и на свободе он прожил недолго. Трудно было понять, что происходит. После того, как оказался арестованным самый близкий мой друг капитан 2-го ранга И.М.Зайдулин, которого знал весь флот, в невиновности которого у меня не могло быть никаких сомнений, я уже не мог верить, что все, кто подвергся репрессиям, — враги народа. Зайдулин командовал одной из трёх знаменитых тогда подлодок Щ-123, где все члены экипажей были орденоносцами.
Командир подводной лодки Щ-123 Тихоокеанского флота Измаил Матигулович Зайдулин. Владивосток, 1937 год
Чувствовалось, сомневались в этом и мои товарищи, хотя мало кто решался высказывать такие сомнения вслух. Совершенно неожиданно для всех нас был арестован командир нашего дивизиона Николай Степанович Ивановский, заслуженный моряк, участник боёв гражданской войны на Волге, Каме, Каспии. Весной 1938 года выяснилось, что он, уже осуждённый, находится в пересыльном лагере близ станции Вторая Речка под Владивостоком, и его можно там навестить. Командиры всех трёх лодок дивизиона — Л.Г.Чернов, А.Ф.Кулагин и я — отправились туда и получили непродолжительное свидание с Ивановским. Нас предупредили, что нельзя вести разговор ни о том, за что Николай Степанович осуждён, ни о делах службы. В чём конкретно он обвинялся, мы не знали. Но отношение к бывшему комдиву командиры выразили уже своим приездом, привезёнными гостинцами. Ивановского отличала жёсткая требовательность, иногда он бывал грубоват, однако представить его врагом было невозможно. Должен сразу сказать, что Н.С.Ивановский, И.М.Зайдулин, Т.А.Новиков, Г.Н.Холостяков, как и ряд других тихоокеанцев, ещё до войны были освобождены и реабилитированы, восстановлены в партии и в воинских званиях, вернулись в боевой строй флота. Но многие другие исчезли навсегда. Непонятные аресты сказывались на настроении командного состава, подрывали у людей уверенность в себе. Опасаясь быть в чём-то заподозренными, многие командиры стали проявлять чрезмерную осторожность, действовали по принципу «как бы чего не вышло». Заметна была нерешительность и у наших старших начальников. Не планировались больше походы кораблей с усложнёнными задачами, такими, как прогремевшие в 1936 году на всю страну походы «Щук» из пятой морбригады Холостякова, участникам которых вручались награды в Кремле.
Перемены к лучшему
Перемены к лучшему наметились после прибытия на Тихоокеанский флот Н.Г.Кузнецова, назначенного первым заместителем командующего, и особенно после того, как он стал в январе 1938 года нашим командующим флотом. Николай Герасимович, имевший тогда звание флагмана 2-го ранга (соответствует нынешнему контр-адмиралу), незадолго перед тем вернулся из Испании, где был советником в республиканском флоте. Уже соприкоснувшись с современной войной, с фашистской агрессией, он видел необходимость повысить напряжённость боевой учёбы, снять ограничения, идущие от перестраховки. С каких-то пор повелось, например, чтобы штабы плавающих соединений, ссылаясь на неустойчивость дальневосточной погоды, составляли план боевой подготовки в двух вариантах: для «нормальной» погоды и на случай сильного тумана или шторма. Кузнецов решительно с этим покончил. Нормальной стала считаться такая погода, какая есть. Принимались и другие меры для приближения учёбы корабельных экипажей к вероятным условиям боевых действий, стали поощряться командирская решительность, инициатива.
Мороз 25 градусов, шторм 10 баллов
Это побудило и меня задуматься над тем, как активизировать боевую подготовку в зимний период. Я составил докладную записку, в которой предлагал послать нашу подводную лодку в относительно отдалённый район (в международных водах южной части Японского моря), обычно нами не посещаемый, но где, очевидно, понадобилось бы действовать подводникам в случае войны. Имелся в виду поход на полный срок автономности 30 суток и на режиме, который соблюдался бы при нахождении на позиции в военное время: днём под водой, ночью надводное крейсирование и зарядка батарей.
Командующий Тихоокеанским флотом флагман 2-го ранга Николай Герасимович Кузнецов. Владивосток, 1938 год
Кузнецов одобрил предложение, но на такой поход требовалось теперь разрешение Москвы. «Добро», в конце концов, дали, однако район назначили другой, — ближе к своим берегам, но в более северных широтах. Между тем наступила самая суровая пора зимы, и потому пришлось дополнительно позаботиться об обеспечении надёжности плавания при сильных штормах и низких температурах. Крышки люков палубной надстройки закрепили в открытом положении, чтобы обмерзание надстройки не помешало погружению, и сняли волнорезы торпедных аппаратов. Повреждение волнорезов льдом лишило бы лодку возможности использовать своё главное оружие. Поход был очень трудным. Но уже в начале его мы хорошо отработали погружение и всплытие в штормовых условиях. Это было уже освоено на «Щуках», а на «Ленинце» производилось впервые. Научились бороться с обледенением лодки. Потом, уйдя севернее, держались близ кромки сплошного льда, постоянно встречаясь с плавучими льдинами, а то и оказываясь под ледяными полями. Прежде чем всплывать, проверяли через зенитный перископ, светлеет ли над головой. Морозы доходили до 25 градусов, штормы — до 10 баллов. Лодка обмерзала на ветру так, что могла погрузиться лишь после приёма нескольких тонн добавочного балласта, а под водой, по мере того как лёд таял, её приходилось неоднократно поддифферентовывать. Верхняя вахта обмораживала лица, да и в отсеках нельзя было согреться: экономили заряд батареи. Но экипаж держался стойко. Мы пробыли в назначенном районе весь запланированный срок, выполнили всё намеченное. Лодка не имела никаких существенных повреждений, доказала свою отменную прочность. Проверили себя и люди, многому при этом научившись. За время нашего плавания Уссурийский залив сковало крепким льдом. Путь в базу лодке прокладывал тральщик, заменяя ледокол, но всё равно на последний десяток миль ушло десять часов. Наша Л-8 была вполне исправна и боеспособна. Если бы потребовалось, безусловно, могла, пополнив запасы, немедленно выйти в новый поход. Однако вид имела, что и говорить, не парадный: льдом во многих местах содрало покраску, проглядывала кое-где ржавчина, погнулись леерные стойки на палубе. Вскоре прибыл командующий флотом, и сопровождавший его командир нашей бригады счёл нужным, проходя по пирсу, заметить: — Не жалел свою лодку командир... Н.Г.Кузнецову это не понравилось, и он резковато ответил: — Командир выполнял поставленную задачу и при этом не жалел прежде всего себя. Командующий поздравил экипаж с возвращением из похода, поблагодарил за службу. Обойдя потом отсеки, он выразил удовлетворение состоянием техники, порядком на корабле. Мне было приказано подготовить инструкцию по управлению подводной лодкой данного типа и серии со специальным разделом: «Особенности управления в условиях зимнего плавания». Написанная мною инструкция была издана Управлением подводного плавания Главного штаба ВМФ. Через два месяца после того памятного похода я был назначен командиром нового дивизиона «Ленинцев», в который вошли шесть подводных лодок. Все они тогда ещё достраивались. Моим основным рабочим местом на некоторое время снова стал Дальзавод. А затем пошли испытания: швартовные у пирса, заводские ходовые, государственные... В государственных я по совместительству с должностью комдива, участвовал в качестве так называемого сдаточного капитана, назначаемого приказом по заводу.
Строитель Терлецкий
В то время мне довелось познакомиться с интересней шим человеком, которого помнят многие подводники не одного поколения, служившие на разных морях. Это Константин Филиппович Терлецкий, который был строителем двух первых подлодок нашего дивизиона: Л-11 и Л-12.
Константин Филиппович Терлецкий, выдающийся строитель подводных лодок
Его должность можно сравнить с прорабской. Строитель «вёл» подводную лодку с её закладки, продолжал руководить всеми работами там, где она достраивалась и спускалась на воду, и сдавал флоту свой объект номер такой-то готовым к плаванию. Называть военный корабль кораблём, а тем более подводной лодкой, на заводе не полагалось. Словом, на заводской площадке, на слипе, строитель являлся самым главным лицом. А Терлецкий был в этой должности, если можно так сказать, «ещё главнее», ибо пользовался огромным личным авторитетом как у заводского персонала, так и у моряков. Он служил в своё время едва ли не на всех типах подводных лодок, существовавших в старом русском флоте, причём был и инженер-механиком, и старпомом, и командиром корабля. В Гражданскую войну руководил переброской балтийских подлодок на Каспий, выполняя распоряжение Ленина. Потом работал в Главном управлении кораблестроения, в конструкторских бюро, на заводах. Он строил и «Декабристы», и «Щуки», а затем «Ленинцы». Глубокий знаток техники, связанный с подплавом десятки лет, он мог рассказать, каким было то или иное устройство раньше, как и почему приняло свой нынешний вид. И неустанно искал возможности что-то ещё усовершенствовать. Высокий, усатый, не по годам подвижный, Константин Филиппович носился по отсекам и палубам лодок, вечно всюду нужный, потому что на сооружаемом корабле знал всё лучше всех. Он всегда старался учесть пожелания командиров, с ним было легко улаживать возникавшие по ходу работы вопросы.
Меня спас Н.Г.Кузнецов
Подводные минзаги нашего 42-го дивизиона проходили испытания уже быстрее, чем первые «Ленинцы». К осени 1938 года четыре из шести лодок подняли военно-морские флаги и начали учебные походы. Казалось, дела в дивизионе идут неплохо. Однако кто-то, видно, судил о людях не по их делам, а как-то иначе. Моя служба чуть не прервалась. Об этом, наверное, тоже следует рассказать, чтобы было понятно, что могло случаться в то время. А также и потому, что из этого случая видно, каким человеком был Николай Герасимович Кузнецов. Однажды в начале декабря, сразу после подъёма флага, мне передали по телефону приказание явиться через два часа к командующему флотом. Это не могло не удивить: никаких ЧП у нас не было, никакие совещания, где я мог понадобиться, не готовились. Не планировались даже выходы в море: их пришлось приостановить из-за тяжёлой ледовой обстановки в заливе. Приветливо меня встретив, Н.Г.Кузнецов попросил кратко доложить о состоянии дивизиона, но я сразу понял, что вызван не для этого. Затем последовал вопрос, давно ли я ездил в отпуск в Европу. Так говорили на Дальнем Востоке об отпусках в европейскую часть страны, связанных с длительным отрывом от службы. Воздушного сообщения ещё не было, и потому отпуска давались нечасто. Я ответил, что не был в отпуске более двух лет, как и почти весь командный состав дивизиона. — В отпуск за оба пропущенных года отбудете сегодня, — объявил командующий, и, заметив, должно быть, некоторую мою растерянность, повторил: — Понятно? Сегодня. Командир бригады в курсе. А сейчас зайдите к моему заместителю по тылу. Спросить командующего, чем вызвана такая скоропалительность, я не решился. Ничего не смогли объяснить ни его заместитель по тылу М.П.Скриганов, ни командир нашей бригады А.Т.Заостровцев. М.П.Скриганов вручил мне путёвку в Сочинский санаторий «Кавказская Ривьера» и билет на скорый поезд Владивосток–Москва, уходивший вечером того же дня. А.Т.Заостровцев уже подписал мой отпускной билет на 86 суток: по месяцу за два года плюс дорога. Получив согласие комбрига на то, чтобы в дивизионе меня замещал опытный командир лодки В.В.Киселёв, я отправился передавать ему дела. Через час после того, как поезд тронулся, в моё купе неожиданно заглянул Н.Г.Кузнецов в штатском костюме. Оказалось, он ехал в Москву на совещание в своём служебном вагоне. Николай Герасимович сказал, что хотел посмотреть, как я устроился, и быстро удалился. Больше мы в пути не виделись. Создалось впечатление, что командующий заходил, чтобы удостовериться, что я выехал из Владивостока. Дорожные впечатления, а затем прекрасный отдых в Сочи постепенно развеяли смутную тревогу, вызванную непонятной внезапностью моего отпуска. Но когда срок путевки уже кончался, в санатории появился мой однокашник по училищу, служивший на Балтике, который сообщил, что видел приказ наркома о моём увольнении с флота. Как отнестись к такому известию? Верить или не верить ему, я не знал. За что могли уволить кадрового командира тридцати двух лет от роду, недавно получившего звание капитана 2-го ранга? Перебирая в памяти последние события своей жизни, я не находил этому разумного объяснения. Наш дивизион был на хорошем счету, никаких серьёзных претензий по службе мне не предъявлялось. В 1937 году арестовывался один из моих братьев, о чём я немедленно подал рапорт, но брата уже освободили за полной невиновностью. Оставалось одно — близкое знакомство с несколькими командирами, которые были арестованы, а некоторые и осуждены. Отпуск между тем продолжался. Его хватило и на то, чтобы погостить у родственников в Москве, навестить друзей-однокашников в Ленинграде. И среди товарищей по училищу тоже нашёлся человек, утверждавший, что читал приказ о моём увольнении из кадров флота. Тут мне стало не до шуток. И не о себе одном тревожился. Во время отпуска женился... Чтобы не томила неизвестность, решил вернуться во Владивосток немного раньше срока, оставив жену-студентку у родственников в Москве. Нетрудно представить, с каким волнением входил я к командиру бригады. А тот, выслушав мой уставной доклад о прибытии из отпуска, как ни в чём не бывало, стал вводить меня в текущие дела, очередные задачи. Спрашивать после этого, а не отчислен ли я, показалось нелепым. Через час я уже был на плавбазе своего дивизиона. Служба продолжалась. Я успокоился, в начале лета приехала на Дальний Восток жена. Т о, что меня будто бы увольняли с флота, скоро стало представляться каким-то дурацким сном. Но приказ об отчислении всё-таки отдавался. Позже наш комбриг А.Т.Заостровцев рассказал, что, когда этот приказ поступил в штаб флота, командующий задержал его исполнение и запретил объявлять мне. А так как сам Кузнецов должен был уехать из Владивостока, он отправил меня в отпуск. К моему возвращению поспел новый приказ, которым отменялся касавшийся меня пункт об отчислении в прежнем приказе. Этого Кузнецов добился в Москве. Уж не знаю, кто другой на месте Н.Г.Кузнецова взял бы на себя такую ответственность, особенно в то трудное время. Оба приказа (их номера и даты я смог найти позднее в своём личном деле) подписал М.П.Фриновский, возглавлявший несколько месяцев Наркомат ВМФ, куда он пришёл из органов НКВД, не имея раньше, насколько мне известно, никакого отношения к флоту. Теперь известно, что Фриновский являлся одним из приспешников и Ежова, и Берии, который потом ликвидировал и его. Весной 1939 года наркомом Военно-Морского Флота стал Н.Г.Кузнецов.
Народный комиссар Военно-Морского Флота СССР Николай Герасимович Кузнецов
Николая Герасимовича, человека сдержанного, отличали глубокая внутренняя порядочность, развитое чувство товарищества. Таким он оставался и много лет спустя, в послевоенное время. Сослуживцев не забывал. Всегда был способен не в ущерб делу и требовательности обхватить рукой за плечи, дружески спросить: «Ну как служится?» Тогда, в тридцать восьмом, его рука тоже символически легла мне на плечо, защитила и не дала в обиду. Знаю, что Н.Г.Кузнецов заступался, как мог, и за многих других. А в сущности, — он заступался за Военно-Морской Флот! В том же году меня направили в Военно-морскую академию. Это подтверждало, что инцидент с отчислением окончательно исчерпан. На учёбу я не просился, рапортов не подавал. Инициатива исходила от командования. Н.Г.Кузнецов, ставший уже наркомом ВМФ, изменил прежний порядок отбора кандидатов в академию, при котором туда скорее попадали те, кто сам этого добивался. Иногда малоопытные ещё командиры, не созревшие для продвижения по службе. Кое-кого приходилось назначать после академии на прежние должности. Теперь кандидатов называли командиры соединений. О том, что надлежит готовиться к вступительным экзаменам и отъезду в Ленинград, мне стало известно из приказа командующего.
интересовался всем, но особенный интерес вызвала у него радиорубка и, к моему удивлению, устройство одного простейшего приспособления — поплавкового клапана воздушного тракта РДП. Этой аббревиатурой обозначается режим работы дизеля под водой на перископной глубине. В этом режиме выхлопные газы удаляются по одному трубопроводу — тракту прямо в воду через так называемую газовую шахту РДП, а воздух к дизелю поступает из воздушной шахты РДП, приподнятой над поверхностью моря, по воздушному трубопроводу — тракту. Именно этот тракт при случайном «нырке» лодки (на крутой волне, например), в целях предотвращения поступления воды внутрь корабля перекрывается в первую очередь клапаном, работающим по всем известному принципу обычного туалетного поплавка. При дальнейшем же уходе или аварийном «падении» лодки на глубину более, в данном случае, двадцати метров поплавок клапана, дабы не быть раздавленным, заполняется водой и уже не работает, а воздушный тракт РДП герметизируется специальной гидравлической захлопкой. Именно из-за запоздания с закрытием такой захлопки, то ли из-за ее обледенения, то ли из-за ошибочных действий личного состава, погибла в январе 1961 года в Баренцевом море подводная лодка «С-80». Как мне показалось, адмирал был явно удручен моими разъяснениями особенностей работы поплавкового клапана. Следует сказать, что в описываемое время захлопки трактов РДП могли перекрываться только расписанными на их манипуляторах членами экипажа. Забегая вперед, скажу, что через несколько месяцев мне пришлось испытывать новинку — гидравлическое устройство, автоматически управляющее перекрытием трактов РДП при провалах подводной лодки. Но такого устройства на момент беседы с замглавкома на кораблях не существовало. Как бы то ни было, но адмирал как бы затосковал и уже не очень внимательно слушал мои ответы на свои неожиданные для меня вопросы о том, можно ли каким-то образом передать радиограмму не из радиорубки, а из какого-либо другого отсека лодки. Пришлось и тут его разочаровать. Такую передачу можно было осуществить только с помощью штатного радиопередатчика, штатной радиоантенны и только из радиорубки. Постепенно мне стало ясно, что на флоте произошло какое-то ЧП, связанное с использованием режима РДП. В голове начали всплывать факты провалов лодок из-под РДП и особенно история гибели «С-80»...
Тем временем первый заместитель Главнокомандующего ВМФ, к моему вящему облегчению, тепло попрощался с экипажем, со мной и убыл с корабля. Прошла неделя после убытия адмирала на Камчатку, а затем, видимо, в Москву. Постепенно, в начале по слухам, а затем и по официальным разъяснениям нам — командирам кораблей, стоящих во Владивостоке, стало известно, что в океане во время несения боевой службы исчезла известная всем нам лодка, которую мы так недавно проводили на Камчатку, лодка, которой командовал наш друг — Владимир Иванович Кобзарь, наш Володя... Через полгода ремонт и модернизация моей лодки были окончены, и я благополучно привел ее на Камчатку. Здесь, на месте, в родной базе кое-что, правда далеко не все, стало проясняться. Истинной причины исчезновения подводного ракетоносца, первого на Дальнем Востоке корабля, «умеющего» стрелять баллистическими ракетами из-под воды, никто не знал. Известно было только то, что, вернувшись из Владивостока, летом 1967 года этот корабль полностью и очень качественно отработал все предусмотренные руководящими документами задачи и боевые упражнения, своевременно, в определенные ему сроки, вошел в строй боеготовых, так называемых «перволинейных» подводных лодок флота. В строгом соответствии с планом, «К-129» в сентябре, октябре и ноябре выполнила свою первую после ремонта боевую службу. Вернулась она в базу 30 ноября. Своевременно был проведен и восстановительный послепоходовый ремонт. Экипаж, как было принято, разбившись на очереди, отдохнул на базе отдыха в известном своими горячими источниками санатории «Паратунка». В начале следующего 1968 года многие офицеры, в том числе и командир, убыли в отпуск, тем более, что далеко не все из них успели перевезти свои семьи на Камчатку. Отпуска у подводников длинные, но использовать их полностью офицерам «К-129» не пришлось...
Паратунка. Камчатка. Экипаж ПЛ К-75 (командир Куренков Виктор Викторович, рижский нахимовец) после боевой службы в санатории. 1967 г.
Как это, к сожалению, иногда бывает на флоте, какая-то, по моим данным атомная, подводная лодка оказалась не готовой к несению запланированной для нее боевой службы. А «клеточку»-то в плане несения боевых служб нужно было срочно заполнять. Причем заполнять подводной лодкой, способной к нанесению удара по главной базе американских ракетоносцев на Гавайских островах. «Холодная» война, как и всякая война, пауз не терпела. Вот такой, во всех вроде бы отношениях, боеготовой и оказалась «К-129». Материальная часть этого корабля в порядке, опыт плавания в океане экипаж приобрел. А что офицеры отпусков не отгуляли, что семьи свои, ютившиеся во время ремонта по частным каморкам Владивостока, они на новом месте устроить не успели, — это уже детали... По укоренившейся в наших Вооруженных Силах и особенно в Военно-Морском Флоте традиции настроение офицерского состава никто никогда не учитывал. Знали, мол, на что шли, когда в военные училища поступали, да и в Присяге сказано: «клянусь стойко переносить...» Какие тут семьи... Так что теоретически никаких таких «настроений» у офицеров «К-129» не должно было быть! А они были, были эти настроения. Я сужу по высказываниям некоторых приезжавших за семьями во Владивосток офицеров этой лодки. Прямо скажу, угнетала их перспектива ухода в «автономку» из недогуленного отпуска от неустроенных семей. Как бы то ни было, а сразу после праздничного для всех военных дня, 24 февраля 1968 года вышла «К-129» в свое последнее плавание. Робкие попытки командования дивизии, эскадры, и даже флотилии учесть моральную сторону подготовки к походу, как и следовало ожидать, успеха у командования флотом не имели.
Если же вернуться к злополучной для ее , Тихоокеанского, да и всего Военно-Морского Флота, весне, то следует вспомнить и о тех усилиях, которые принимались для поиска и оказания, если это было необходимо, помощи исчезнувшей подводной лодке. В начале подводный ракетоносец о его месте и действиях запрашивали шифром, а затем и открытым текстом в течение чуть ли не месяца. В океан по маршруту движения лодки были посланы надводные корабли и подводные лодки. В небе, насколько позволял им радиус полета, барражировали противолодочные самолеты. Как назло, океан постоянно штормил, видимость была плохая. Моряки, побывавшие в это время года в тех широтах Тихого океана, легко представят, что приходилось испытывать нашим морякам во время этого поиска. Подробности такого плавания рассказывал мне мой товарищ - командир такого же подводного ракетоносца «К-99», непосредственно участвовавшего в поиске, капитан 1 ранга Константин Казенов. Каждое масляное пятно, каждый плавающий предмет, остатки мусора и т.п. внимательно изучались и по возможности, несмотря на очень высокую волну, вылавливались из воды. Но все было тщетно... Немногим более чем через 30 суток поиск был прекращен, корабли возвратились в свои базы, а самолеты — на аэродромы. Небольшая, но важная деталь. Американцы внимательно наблюдали за действиями наших сил и периодически запрашивали: «Что вы ищете?» и даже предлагали свою помощь. Наши отмалчивались и вежливо благодарили. Ограничившись перемещениями по службе командующего Тихоокеанским флотом адмирала Николая Амелько, первого заместителя командующего Камчатской флотилией контр-адмирала Русина, инструктировавшего командира перед походом, командира 15-й эскадры пл контр-адмирала Якова Криворучко и командира 29-й дивизии пл контр-адмирала Виктора Дыгало — непосредственного начальника командира пл, командование ВМФ, да и Минобороны страны на несколько лет о трагедии «К-129» забыли. «Супостат» однако не дремал.
Лето 1975 года. Москва.
К этому времени военная служба забросила автора этих строк в столицу. Служил я тогда в одном из центральных управлений ВМФ. Неожиданный телефонный звонок жены (до сих пор не поворачивается язык произнести «вдовы») хорошо знакомого мне по службе во Владивостоке и на Камчатке старшего помощника Володи Кобзаря — Саши Журавина, Ирины Георгиевны Журавиной, напомнил мне о трагедии весны 1968 года.
— Похоже, наших американцы нашли, — волнуясь произнесла она. Из дальнейших ее разъяснений я узнал, что Ирина работает в таможне Шереметьевского аэропорта и, совершенно случайно, участвуя в осмотре багажа пассажира, прибывшего из США, буквально наткнулась на сообщения американской прессы о найденной и поднятой со дна Тихого океана советской субмарине, затонувшей в 1968 году. С разрешения представителей КГБ эта весьма энергичная женщина сделала из американских газет несколько вырезок о «находке» в океане. Причем, сама Ирина, переведя эти вырезки, ничуть не сомневалась, что речь идет о «К-129»-й, но в Главном штабе ВМФ ей не поверили. Так впервые, не от командования или разведчиков я узнал, что «К-129» найдена. Найдена не нами, а американцами. И не только найдена, но и поднята с огромной, более чем шестикилометровой глубины. Что произошло это уже несколько лет тому назад и что бывший наш «вероятный» (впрочем, в то время еще не бывший, а самый настоящий) противник даже торжественно похоронил тела некоторых наших подводников в океане, в соответствии с предусмотренной Корабельным уставом ВМФ («КУ-59») СССР церемонией. Ни больше ни меньше! И только еще через год — мне, офицеру «центра», стало официально известно, что, оказывается, разведкой Тихоокеанского флота возня американцев в предположительном месте гибели «К-129» была зафиксирована и в конце концов разгадана. Однако мне до сих пор непонятно... Почему этот факт не только от «общественности», но и от офицеров флота и семей погибших подводников был скрыт?
Контр-адмирал А.Т.Штыров - о том, что смогла и что не смогла "разведка ТОФ и он лично":
Весна 2001 года Санкт-Петербург
Если сейчас маятник гласности качнулся в противоположную сторону и для многомиллионной аудитории было устроено грандиозное телешоу по факту гибели «Курска», то в те достославные времена о подобных фактах предпочитали молчать... Впрочем, если судить по так называемой «открытой печати», то писалось и пишется об этой трагедии немало. Пишут моряки, пишут журналисты, пишут военачальники, пишут бывшие сослуживцы членов погибшего экипажа. Однако страна, которая наверняка знает причину гибели «Сто двадцать девятой», которая отсняла более 20 тысяч кинокадров, где «К-129» просматривается со всех ракурсов, которая заполучила в свои руки хоть и не весь, но почти половину корпуса лодки, практически помалкивает, упорно повторяя, что обнаружили-де они место ее гибели по акустическим пеленгам на звук взрыва ее аккумуляторной батареи. Любой, в том числе и иностранный подводник знает, что такой взрыв не может разрушить прочный корпус лодки, способный противостоять забортному давлению на более чем трехсотметровой глубине, да и «засечь» такой взрыв береговые гидроакустические системы США смогли бы, в лучшем случае, с вероятностью определения площади поиска с радиусом более 20 миль. Во всяком случае, более чем через шесть лет после трагедии, в ходе операции «Дженифер», специально созданное судно-подъемник «Эксплорер» вышел к «могиле» нашего ракетоносца с абсолютной точностью. О чем это говорит? Да только о том, что «рыльце» у нашего бывшего «вероятного противника» не только «в пушку», но и в грязи! Что же касается конкретной причины гибели, то версий тут масса! Во всяком случае, не меньше, чем версий о гибели того же «Курска». Я, например, сразу после того, как стало известно об исчезновении «К-129», решил, что причиной является банальный провал из-под РДП на глубину более предельной при попытке плавания в штормовую погоду. Подводники моего поколения знают, насколько сложно «держали» глубину лодки проекта «629» и «629-А». Именно такого проекта были лодки нашей дивизии, в том числе «К-129», «К-99», «К-126» и «К-139». На последней ваш покорный слуга, тогда еще старший помощник командира, зимой 1966 года в том же Тихом океане пережил несколько, мягко говоря, неприятных минут...
. «Провалились» мы тогда из-под РДП и сумели удержать лодку от дальнейшего «падения» только на глубине, превышающей предельную. Всплыли, конечно, аварийно, то есть пробкой вылетели на поверхность. Хорошо, что над нами никого не было, а то бы как тот американец, о котором недавно сообщала наша пресса и ТВ, «надели» бы на себя какой-нибудь сейнер. Слава богу, тогда все обошлось. Вот под влиянием личного опыта и воспоминаний о гибели «С-80», я и придерживался этой версии. Сообщения о том, что «К-129» возможно непреднамеренно столкнулась со следящей за ней атомной подводной лодкой США «Сордфиш» (или «Суорд-фиш», типа «Скейт») вроде бы подтверждали такую версию. Дело в том, что эта лодка 11 марта прибыла на военно-морскую базу США в Японии — Йокосуку с изуродованной передней частью рубки. Рубку ей срочно и тайно (!) отремонтировали, после чего она перешла в вмб Перл-Харбор на Гавайских островах и последующие полтора года не отмечалась в какой-либо деятельности. Все это хорошо укладывалось в версию о «падении» «К-129» из-под РДП на американскую субмарину. Однако, когда сведения и изображения лежащей на дне «Сто двадцать девятой» начали просачиваться в прессу, версия о провале из-под РДП была поколеблена. Во-первых, выдвижные устройства лодки, в том числе воздушная шахта РДП и перископ, были опущены. Во-вторых, на уже упоминавшихся кинокадрах, сделанных оснащенной специальным оборудованием атомной пл США «Хэлибат», хорошо видны не одна, а две пробоины в корпусе «К-129». Как пишет в статье, опубликованной в №3 «Морского сборника» за 2000 год «Была ли «Тихой» смерть К-129» вице-адмирал Рудольф Голосов, бывший в марте 1968 года начальником штаба 15 эскадры пл и непосредственно провожавший «К-129» в тот злосчастный поход, «на кинокадрах запечатлен пролом сразу за ограждением боевой рубки, шириной около трех метров (10 футов) и сильно поврежденные кормовая и средняя ракетные шахты, у которых сорваны крышки». Кинокадры позволяют рассмотреть и то, что находится за проломом в средней части ограждения рубки и ракетных шахт нашей лодки. А видно там вот что: кормовая ракетная шахта сильно погнута и у ракеты, заключенной в эту шахту, отсутствует, явно сорванная в результате мощного удара, головная часть. Средняя шахта тоже имеет повреждения от внешнего удара, носовая же шахта цела и не повреждена. Может быть, от удара и повреждения кормовой шахты что-то произошло с заключенной в ней ракетой (например, взрыв ракетного топлива при попадании в шахту забортной воды), в результате чего и отвалилась ее головная часть? Может быть... Факт остается фактом — удар был очень сильным! Чем же он нанесен?
В курсантские годы я не думал, что стану подводником, не стремился к этому. Да и не богат был тогда подводными лодками наш флот. О новых лодках, которые начали появляться через несколько лет, мы ещё ничего не слышали. На Балтике плавали лишь несколько «барсов», — подлодки довольно крупные, но устаревшие, возвращённые в строй ветераны Первой мировой войны. Служба на них представлялась неинтересной по сравнению с надводными кораблями. Вышло однако так, что выпущенный из училища имени М.В.Фрунзе вахтенным начальником (персональных воинских званий тогда и ещё много лет после не существовало), я не попал на корабль вообще. В то время за отсутствием на флоте специальной школы, часть фрунзевцев становилась штурманами, по-тогдашнему — летнабами, морской авиации. Из выпуска 1928 года в морскую авиацию отобрали 25 человек, в том числе и меня. После недолгой дополнительной учёбы в Севастополе, я оказался в 9-й морской авиабригаде тяжёлых бомбардировщиков, став старшим лётчиком-наблюдателем «летающей лодки» типа «Дорнье-Валь».
Гидросамолёт «Дорнье-Валь»
Служба шла на море. Самолёт наш взлетал с воды и садился на воду. И форма оставалась морской, только с «птичкой» на рукаве. Но все два года, проведённые в авиабригаде, меня не оставляли мысли о кораблях. Морская авиация стала принимать на вооружение мины, а впереди были и торпеды. В связи с этим меня направили в минный класс специальных курсов усовершенствования командного состава (СКУКС) в Ленинград. Там встретился с товарищами по училищу, прибывшими с разных флотов в минный, штурманский, артиллерийский и другие классы. Все они служили на кораблях, и им предстояло набираться новых знаний, чтобы продолжать плавать. После разговоров с ними меня ещё сильнее потянуло на плавающий флот. Когда заканчивалась наша недолгая, очень насыщенная учёба, на СКУКС прибыл начальник Военно-Морских Сил РККА Р.А.Муклевич. Высший в стране морской начальник держался очень просто, по-товарищески беседовал с выпускниками курсов. Я решился обратиться к нему и откровенно признался, что не хочется возвращаться в авиацию, ведь столько лет готовился служить на кораблях...
Начальник Управления Военно-Морских Сил РККА Р. А. Муклевич
Муклевич отнёсся к этому очень сочувственно. Задав два-три вопроса, он продиктовал что-то адъютанту. Я едва поверил, что всё уже решено и не нужно даже писать никакого рапорта. Меня оставили на Черноморском флоте, с которого я был послан на курсы усовершенствования, и назначили с учётом окончания минного класса СКУКС командиром минно-торпедного сектора (по-современному — минно-торпедной боевой части или БЧ-3) на эскадренный миноносец «Фрунзе». Плавать на эсминце, да ещё на Чёрном море! — о таком можно было только мечтать! И не счастье ли для молодого командира ведать главным вооружением этого стремительного корабля — тремя трёхтрубными торпедными аппаратами! Эсминцем «Фрунзе» командовал Михаил Захарович Москаленко, впоследствии известный адмирал, а тогда самый молодой из командиров черноморских миноносцев. Он обладал отличными морскими качествами, любил свой корабль и служил примером для подчинённых. Молодого командира хорошо дополнял пожилой, как мне тогда казалось, комиссар Барышников, принципиальный и доброжелательный, истинный партийный вожак. Штурманом корабля был С.Г.Горшков, будущий Главнокомандующий Военно-Морским Флотом. На должность артиллериста прибыл вместе со мною Н.М.Харламов, ставший вскоре старпомом, — тоже очень известный потом на флоте, да и не только на флоте, адмирал, возглавлявший во время войны советскую военную миссию в Англии. Инженер-механиком был жизнерадостный, щедро наделённый чувством юмора Василий Иванович Иванов.
Эскадренный миноносец «Фрунзе» во время учений. Черноморский флот, 1931 год
Теплеет на душе, когда вспоминаю плавания тридцать первого года и этих своих первых корабельных сослуживцев, добрых товарищей. Все они помогали мне освоиться, втянуться в службу, ощутить корабль как родной дом. В изучении боевой техники приходили на помощь и подчинённые, особенно главный старшина Силаев. Черноморский флот имел тогда всего пять эсминцев, из которых один стоял в капитальном ремонте, но походов, учений было много. Мне нравилось моё место по боевому расписанию, — высоко над палубой, на малом верхнем мостике, где находились приборы управления торпедной стрельбой. Нравилась отведённая каюта в форпике — в самом носу корабля, где всеми боками чувствуешь, как взлетает он на волне на полном ходу, как принимает обводами корпуса её упругие удары... Должен сказать, что в корабельной службе оказалось совсем не лишним то, чему научился в морской авиации. Ведь летнабу надо было владеть навигационными и астрономическими способами определения своего места в море, а расчёты по обеспечению самолётовождения и бомбометания схожи с производимыми на корабле. Несравнимы лишь скорости, с которыми имеешь дело, и потому после самолёта многое на корабле даётся легче. Навыки быстрой работы, приобретённые в авиации, помогали мне всю жизнь.
От судьбы не уйдёшь — я стал подводником
Но служить на эсминце, где всё у меня ладилось, довелось меньше года. Расставание с этим кораблём пришло совершенно неожиданно. Морские силы Чёрного моря, долго состоявшие из восстановленных старых кораблей или заложенных до революции, а в советское время достроенных, начали пополняться кораблями новой постройки. И первыми новыми кораблями, если не считать самых лёгких, таких как торпедные катера, были подводные лодки. В Севастопольской Южной бухте, где традиционно швартовались у Минной пристани эсминцы и где ещё недавно стояли на противоположном берегу, у Корабельной стороны, лишь небольшие подлодки типа «АГ», доставленные в разобранном виде из Америки в конце Первой мировой войны и собранные много лет спустя, появились лодки совсем иные, весьма внушительных размеров. Становясь на якорь или на швартовы, они, как и наш «Фрунзе», поднимали на носовом флагштоке добавочный флаг, — гюйс, полагавшийся только кораблям не ниже II ранга. То были подлодки типа «Д», иначе — «Декабристы», могучие первенцы советского подводного кораблестроения. Головная лодка этого типа, давшая название всей серии, вступила в строй на Балтике. На Чёрном море одна подлодка такого типа была в строю уже летом 1931 года, а две другие проходили испытания. Присматриваясь к нашим новым соседям по бухте, я был далёк от мысли, что их появление приведёт к ещё одному повороту в моей флотской судьбе. А получилось именно так. В начале 1932 года для «Декабристов» потребовался дивизионный минёр, взять которого решили с миноносцев: резерва командиров этой специальности, очевидно, не было. И выбор пал на меня. Хочется ли переходить на совсем другие корабли, никто не спросил. Мне просто объявили приказ, — отбыть для прохождения дальнейшей службы в распоряжение командира 1-го дивизиона бригады подводных лодок. «Отбывать» было недалеко, только переправиться через бухту. Собрав своё нехитрое имущество, я в довольно грустном настроении сошёл с красавца-эсминца и через полчаса докладывал о своём прибытии комдиву «Декабристов» К.О.Осипову. Это был высокий, крепко сложенный человек со спокойным открытым лицом. Как потом я узнал, бывший матрос старого русского флота, «красный командир» самого первого после революции выпуска в том же училище, которое окончил и я. Вероятно, Осипов понял, что переводом в подводники я не обрадован, но неудовольствия этим не выказал. В нём почувствовалось желание заинтересовать меня кораблями, к которым сам комдив относился, не скрывая этого, с любовью и гордостью. Мне было сказано, что ничего подобного «Декабристам», великолепным мощным лодкам, оснащённым по последнему слову техники, наши подводники никогда не имели. — Назначение на такие корабли, — говорил комдив, — уже само по себе повышение.
Командир 1-го дивизиона бригады подводных лодок Черноморского флота Кирилл Осипович Осипов. Севастополь, 1932 год
А у меня, как выяснилось, повышалась и служебная категория, при которой вместо прежних «двух средних» нашивок на рукавах полагались «две с половиной», — знаки различия нынешнего капитан-лейтенанта. До того я маловато знал о подводных лодках, и лишь постепенно понял, каким рывком вперёд в развитии подводных сил флота явились «Декабристы». При не таком уж большом увеличении водоизмещения по сравнению со старыми «Барсами», они превосходили их в несколько раз по дальности плавания, по быстроте заполнения цистерн при погружении и другим элементам, характеризующим боевые возможности подводного корабля. Эти лодки имели значительно большую рабочую глубину погружения, принимали на борт в десять раз больше по суммарному весу заряда торпедного боезапаса. Если на «Барсах» вообще не существовало внутри корпуса никаких водонепроницаемых переборок, то на «Декабристах» было по семь отсеков, разделённых прочнейшими сферическими переборками, испытанными на давление в девять атмосфер. Много было и разных других усовершенствований. Металлурги выплавили для «Декабристов» особой прочности сталь. Создание подводных лодок столь высокого класса в тогдашних условиях при очень больших еще хозяйственных трудностях, на заводах, где много лет не строились вообще никакие военные корабли, явилось настоящим подвигом советских конструкторов, инженеров и рабочих. «Декабристы» не устарели и к сорок первому году, и мне предстояло вновь встретиться с лодками этого типа на Балтике.
Подводная лодка «Декабрист»
A тогда, на Чёрном море, я довольно быстро освоился на кораблях, весьма непохожих на надводные. Усердно изучал их устройство, вооружение, технические средства. На лодках каждому положено, кроме своей специальности, знать всю систему погружения и всплытия и ещё многое другое. На бригаде нашлось несколько однокашников по училищу, успевших стать завзятыми подводниками, которые помогли мне «акклиматизироваться» в подплаве. Сперва странно было плавать, не видя моря. На лодке, даже когда она на поверхности, море видят лишь те, кто находится на мостике. Под водой же — только командир, стоящий у перископа, а на большей глубине — вообще никто. Недоставало мне поначалу и привычной уже «корабельной оседлости». Эсминец, плавал ли он или стоял у причала, был моим домом, где существовал устоявшийся, размеренный, освящённый традициями уклад быта. Не обзаведясь ещё семьёй, я никакого жилья в городе не имел. Подводники же на своих кораблях постоянно не жили и вечно переходили с береговой базы на лодки и обратно. В расчёте на возможные длительные плавания на «Декабристах» имелись неплохие, при всей их тесноте, жилые помещения, однако лодки тогда редко уходили в море даже на несколько дней. Обычный выход на учебный полигон укладывался в считанные часы. Завтрак и обед готовились на лодке, а ужинали уже в столовой береговой базы. У меня, как и у остальных дивизионных специалистов, — штурмана, инженера-механика, связиста, — вообще не было определённого места ни на одной из трёх лодок, составлявших дивизион. И получалось, что живу я на берегу, время от времени выходя в море. Многие обязанности дивмина были связаны с береговой базой, где снаряжались торпеды для лодок. Но подводные лодки всё больше нравились мне. Привлекали огромные боевые возможности этих необычных кораблей, их способность скрытно проникать в отдалённые районы морей. Они могли эффективнее использовать торпеду, чем, например, эсминец. Несомненно, действовала на меня и приверженность к службе в подплаве, характерная для большинства моих новых сослуживцев. Приятно было, что на лодках очень дружные, сплочённые экипажи. Подводные силы флота имели перспективу быстрого развития. Первоочередное строительство подводных кораблей, обходившихся дешевле, чем крупные надводные, соответствовало тогдашним возможностям страны, и в то же время позволяло укрепить оборону морских рубежей в относительно короткие сроки. Моряки знали о новых сериях лодок, которые закладывались и строились. Для них, естественно, требовались кадры. В подплаве, может быть, как нигде на флоте, присматривались к молодым командирам, смело продвигали их по службе. Скоро я понял, что в этом плане держат на примете и меня. Внимательный к подчинённым комдив Осипов замечал и поддерживал мой интерес к службе на лодках, давал понять, что всё, чему научусь сверх специальности минёра, тоже пригодится.
Командирские классы
Не прослужил я на «Декабристах» и четырех месяцев, как мне объявили о командировке в Ленинград на курсы командиров подводных лодок при Учебном отряде подводного плавания (КУОПП), которым много лет спустя, уже после войны, мне довелось довольно долго командовать. Вместе со мною был послан туда и штурман нашего дивизиона А.М.Стеценко, который потом был моим сослуживцем на других морях и сокурсником в Военно-Морской академии. Программу курсов, рассчитанную на девять месяцев, нам предстояло пройти за три. Этого требовало ускорявшееся строительство новых подводных лодок. Лекции читали и проводили занятия лучшие преподаватели военно-морских училищ, в том числе известные не одному поколению командиров флота В.А.Белли, А.В.Томашевич, ветеран подводного плавания А.А.Ждан-Пушкин и другие крупные специалисты.
Владимир Александрович Белли, Анатолий Владиславович Томашевич, Александр Александрович Ждан-Пушкин
Выпускники Курсов командиров-подводников ВМС РККА. Слева направо: А.М.Стеценко, В.А.Мазин, А.М.Ирбэ, А.И.Ставровский, неизвестный, Н.Э.Эйхбаум, Л.А.Курников, Н.В.Тишкин. Ленинград, КУОПП, 1932 год
Много давали практические занятия в кабинете торпедной стрельбы, где мы поочерёдно занимали командирское место в оснащённом необходимыми приборами макете боевой рубки и, наблюдая движущуюся цель, «выходили в атаку». Этим кабинетом заведовал строгий и заботливый по отношению к нам старый моряк Яков Осипович Осипов.
Занятия в кабинете торпедной стрельбы проводит Яков Осипович Осипов
В первую мировую он воевал минным машинистом одного из балтийских эсминцев, потом стал красным командиром. А десять лет спустя, служба свела меня с его геройским сыном.
На подводной лодке Д-5
Многие мои товарищи по командирским курсам получили по окончании учёбы назначения на достраивавшиеся тогда первые «Малютки» — подлодки типа «М», предназначенные для действий в прибрежных районах. Я же вернулся (знал — ненадолго) на Черноморский дивизион «Декабристов» и стал дублёром командира подводной лодки Д-5, она же «Спартаковец». Т акая стажировка явилась для меня лучшим способом закрепления полученных знаний.
Большая подводная лодка Д-5 («Спартаковец»). Черноморский флот, 1933 год
Командир «Спартаковца» Евгений Александрович Воеводин был из кондукторов старого флота. Не особенно образованный, но весьма опытный подводник-практик. Он сумел овладеть техникой «Декабристов», управлял новейшей лодкой уверенно.
Командир подводной лодки Д-5 Евгений Александрович Воеводин
Было чему поучиться и у военкома Д-5 Павла Ивановича Поручикова. Он не принадлежал к славной когорте комиссаров Гражданской войны, но казался их младшим братом, перенявшим их революционный дух, напористость, горение. Поручиков участвовал в ликвидации контрреволюционных банд на Украине, учился на рабфаке, девятнадцатилетним коммунистом пришёл на флот. На лодках служил ещё не очень долго, но уже стал подводником-энтузиастом. Он загорался любым делом, порученным ему партией. Наш комиссар пользовался авторитетом во всей бригаде, являлся членом Крымского обкома партии. Три месяца службы с такими старшими товарищами на одной из первых подлодок советской постройки, уже освоенной и много (по тогдашним меркам) плававшей, обогатили меня тем начальным «подводным» опытом, без которого гораздо труднее далось бы то, что ждало впереди.
Перевод на Дальний Восток
В те годы самыми тревожными морскими рубежами были дальневосточные. Японские милитаристы, вторгшиеся уже в Китай, не скрывали своих агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Укрепление нашей обороны в тех краях, как на суше, так и на море, стало делом безотлагательным. И значительная часть подводных лодок, строившихся в Ленинграде или Николаеве, предназначалась для Морских Сил Дальнего Востока. В их составе в 1932 году ещё не было ни одной подводной лодки, как, впрочем, и ни одного крупного надводного боевого корабля. Вместе с подлодками требовалось посылать и моряков, способных быстро освоить новые корабли, вывести их на боевую вахту. Старым флотам страны предстояло поделиться кадрами с молодым собратом, рождавшимся на Тихом океане. С Чёрного моря большая группа подводников отбыла во Владивосток в ноябре 1932 года. Со «Спартаковца» в неё включили Воеводина и меня. Возглавлял группу Кирилл Осипович Осипов, который должен был командовать первой на Дальнем Востоке подводной бригадой. Кем станут там остальные командиры-черноморцы, и на каких лодках будут плавать, мы, уезжая из Севастополя, не знали. Кое-что прояснилось при короткой остановке в Москве, где нас принял в Наркомате по военным и морским делам начальник Управления подводного плавания РККФ В.С.Сурин. Формируемая на Дальнем Востоке бригада укомплектовывалась новыми подводными лодками среднего водоизмещения типа «Щука», которые перевозились из Ленинграда на железнодорожных платформах, разделённые на секции. И почти все из нас узнали, кого как намечено использовать. Мне начальник управления сказал, что через год стану командиром одной из «Щук», а пока назначаюсь флагманским минёром штаба бригады. И чётко определил мои ближайшие задачи: наладить учёбу торпедистов бригады, а также учёбу командиров минно-торпедных подразделений, ввести в действие береговые хранилища и мастерские, обеспечить по своей специальности испытания вступающих в строй подлодок, а затем подачу на них боезапаса.
Первые «Щуки» на Тихом океане
В первом на Тихом океане соединении подводных лодок, именовавшемся 2-й морбригадой Морских Сил Дальнего Востока, все начиналось с нуля. Секции «Щук», провезённые на платформах через всю страну в замаскированном виде, поступали в сборку на слипах (тоже тщательно огороженных) у бухты Золотой Рог. Команды подводников, прибывавшие с Чёрного моря и Балтики, наскоро устраивались в запущенных, давно необитаемых кубриках старых казарм бывшего Восточно-Сибирского флотского экипажа у Мальцевской переправы через бухту Золотой Рог. На первых порах там же размещался и комсостав. Все шли помогать рабочим, собиравшим лодки, монтировавшим на них механизмы. Впрочем, «помогать» — это, пожалуй, неточно. На моряков ложилась столь большая доля работ, что они становились такими же строителями своих кораблей, как и рабочие Дальзавода.
Специальный эшелон с секциями корпусов подводных лодок движется из Ленинграда во Владивосток. Транссибирская магистраль, зима 1933 года
Дальзавод. Эпизоды сборки корпусов подводных лодок на стапеле. Владивосток, март 1933 года
Сборка, достройка лодок, монтаж оборудования велись днём и ночью. Так, при участии самих моряков, аврально, в лучшем смысле этого слова, строился весь будущий Тихоокеанский флот. Артиллеристы сооружали береговые батареи, связисты возводили на скалах наблюдательные посты. На судах Дальневосточного пароходства, переоборудуемых в минзаги и тральщики, трудились в поте лица принимавшие их военные экипажи. Всё это делалось с подъёмом, самоотверженно, с огромным чувством ответственности. Такой настрой всячески поддерживали у новых дальневосточников Реввоенсовет МСДВ и деятельный, всем известный командующий М.В.Викторов, переведённый сюда с Балтики незадолго до нас.
Командующий Морскими Силами Дальнего Востока М.В.Викторов
Воодушевлённость людей помогала справляться со многим в сжатые сроки. В начале лета 1933 года первые подлодки нашей бригады из дивизиона бывшего балтийца Г.Н.Холостякова уже плавали, проходя испытания. А осенью они, подняв Военно-морские флаги, вошли в боевой строй флота.
Подъём Военно-морских флагов на первых подводных лодках МСДВ Щ-11 и Щ-12. Владивосток, август 1933 года
К тому времени было в основном закончено оборудование береговой базы соединения. Готовы были и подчинённые мне торпедные мастерские, отлажен весь процесс подачи на лодки главного их оружия. С тёплым чувством вспоминаю своих помощников в организации торпедного хозяйства бригады, на которых легла основная тяжесть этой работы, — дивизионных минёров С.А.Глуховцева, А.С.Познахирко, Н.В.Тимофеюка. Золотые были люди! Вступавшие в строй «Щуки» были значительно меньше «Декабристов», и в отличие от них предназначались для строительства в большом количестве. «Декабристов» было построено всего шесть единиц, что и позволило довести их оснащение кое в чём до уникальности. Сооружались «Щуки» гораздо быстрее, обходились дешевле, однако обладали неплохими тактико-техническими данными, достаточно солидным для своего класса вооружением: шесть торпедных аппаратов, десять торпед на борту. Экипаж состоял из сорока человек. Лодкам этого типа, несколько усовершенствованным в следующих сериях, предстояло стать к сорок первому году самыми распространёнными на наших флотах. А тогда они были абсолютно незнакомыми для всех нас. Никто не мог их нигде видеть. Самая первая из «Щук» Щ-301 подняла флаг в Ленинграде.
Подводная лодка Щ-301 проходит государственные испытания. Финский залив, 1931 год
Дед уехал ранней весной в Кивиранд. Написал, что пока еще зелени мало — черемуха, правда, стоит в зеленом уборе, но ясень в саду совсем голый. Он дает лист позже других. Звал меня: «Приезжай». Я поехал вдвоем с моей Ингрид. Вадим что-то замешкался, а Олежку отправили к бабушке в Крым. Толстяку это совсем не понравилось. Вместо трех неразлучных друзей осталось лишь двое. Мушкетеров? Не любит дед это звание. «Мушкетеры,— говорит он,— это бесшабашные молодцы. Морякам не под стать быть мушкетерами. Моряки, если они настоящие,— люди отважные, гордые, смелые, готовые защищать слабого, женщину, девочку, помочь старику, жизнь отдать за товарища. Моряки любят море всем сердцем и посвящают ему свою жизнь. Они настоящие рыцари...» А нахимовцы? Они ведь уже моряки. «Нахимовец не должен бояться ни трудностей, ни лишений,— говорится в их правилах. — Нахимовец должен всегда говорить в глаза правду, даже если она горька, как полынь». «Настоящий моряк должен учиться всю жизнь, чтобы не отстать, не плестись в хвосте».
И не только моряк. «Безнадежно отстал», — говорили о Шиллере-старшем. Он уехал служить в санотдел. «Подшивать бумажки», — смеялись госпитальные сестры. Распрощался с операционным столом навсегда. «Нужна практика и сноровка», — говорит отец. Вот он стремится вперед. Все время стремится. Защитил диссертацию. Спасает людей. Стал начальником отделения, но не заважничал. Остался прежним Иваном Максимовичем. Я решился: поеду через год в Ленинград. На три года. Потом — в Высшее военно-морское училище. Еще на четыре-пять лет. Вот как долго придется учиться, чтобы стать офицером! Тетка Наталья опять меня разозлила. — Уж если тебе приспичило быть моряком, ты лучше бы шел в мореходку. По крайней мере, пораньше станешь самостоятельным человеком. И заработки будут побольше, и опять же за границу пойдешь. А то, не дай бог, что случится с матерью или отцом... Типун тебе на язык: ничего не случится! Вот дед с бабкой старенькие, с ними мало ли что может быть. Тосковать по всем буду. По ним и по Ингрид. Но ведь не я один расстаюсь с родными, друзьями: уходят полярники на зимовку; геологи — в экспедиции года на три, четыре; моряки — в очень дальние плавания; да самые обыкновенные ребята, как дорастут до девятнадцати лет, идут на три года в армию. И служат где-нибудь страшно далеко: в Средней Азии или на Сахалине, а родители и девчонка, с которой они дома дружили, остаются в Калинине или в Таллине. И ничего, от тоски ребята не умирают. Это только так кажется, что разлука вообще невозможна. Как подумаешь над этим всерьез, оказывается, она, может быть, даже на пользу. Я вот, скажем, часто сердился на маму, мне все казалось, что она несправедлива ко мне и требует от меня слишком многого. А как очутился без нее в Кивиранде, все думается, что я сам был несправедлив к ней — она у меня хорошая, добрая, чуткая и очень справедливая мама, и я виноват в том, что иногда на нее огрызался. Я представляю себе ее в морской поликлинике, маленькую, но очень решительную, в белом халате, с каким-то блестящим инструментом в руке; она смело режет матросу синий фурункул на шее, и он от страха дрожит, а она хоть бы что!
А Карина? Позвольте, а как же Карина? Она бывает у нас, я у них. Мы чуть не каждый день гуляем с собаками в е. Она сильно вытянулась. А я? Наверное, тоже подрос, со стороны ведь виднее; сам заглянешь в зеркало — тебе кажется, ты все такой же. И я вижу, что я некрасивый, и Карина видит, что я некрасивый, и все же дружит со мной. Дружит — да. Но уж никогда, конечно, не скажет, как говорят другие девчонки о мальчиках: «Я в него влюблена». Влюбляются только в «красавчиков», вроде Элигия, в киноартистов или, уж в крайнем случае, в средней красоты парня, вроде Вадима... Проживу я и так. Только все же будет обидно, если Карина влюбится в какого-нибудь «красавчика». А впрочем, что я разнюнился? Я еще не уехал в училище. Целый год впереди. В Кивиранде цвела сирень. «МО-205» уже прочно стоял на большом валуне — памятником. Дед сказал, что надеется скоро закончить воспоминания. С утра он купается в море, забрав с собой Ингрид. Занимается физкультурной зарядкой под радио: раз-два, раз-два, приседает, бегает, прыгает. Легко проходит пять-шесть километров. Рыбалит. В лесу собирает грибы. И на «Бегущей» выходит, как молодой моряк, в море. Я видел пенсионеров, сидящих на лавочках в Таллине. У них усталые, пустые глаза. Грустный у них, знаете ли, взгляд. А деда старость его не печалит. Часто посмеивается над ней. Забывает он здесь, в Кивиранде, и о болезнях: «Я оставляю их в Таллине». Можно подумать, он повесил их в зимней квартире на вешалку. Дед совсем оживает, когда заходят в Кивиранд корабли и молодые лейтенанты и капитан-лейтенанты приходят его навестить. Нет конца разговорам; кажется, он совсем недавно был молодым офицером! Если мне когда-нибудь все же придется стать стариком, я хочу быть таким, как мой дед Максим Иванович Коровин.
Я запоем читаю («морской офицер должен быть широко образованным человеком»). Не забываю и — романтическую науку, и математику, без которой невозможно стать моряком. Все мысли нацелены у меня на одно: не остаться за бортом нахимовского! Оно представляется мне большим кораблем, окруженным волнами. Крепко вцепляйся в трап и не выпускай! Приезжает Вадим, нагруженный, как верблюд. — Что ты привез? — Фейерверк. Ко дню рождения Максима Ивановича. Но пока молчок! Руки у него синие от химикалиев. Пальцы коричневые. Видно, здорово поработал над фейерверком! Мы поселяемся в палатке. Занимаемся вместе, помогая друг другу. Нам не до мушкетерских дурачеств. Мы выходим в море на веслах, выходим под парусом, кружим по бухте; бухта для нас — это море, вся Балтика, почти океан. Мы покажем в нахимовском, на что мы способны!
Дед нас хвалит: — А сильно вы повзрослели, ребята! Председатель поселкового совета Эндель Лийвес приходит просить нас (о-о, нас уже просят о чем-то!) проводить экскурсии в пещеру и к «МО-205». Нам приходится рассказывать пионерам из лагеря, отдыхающим домов отдыха, приезжим из Таллина всю историю гибели «морского охотника» и подвига Яануса Хааса. Рассказываем о трубочке Яануса Хааса, о бутылке, оставленной фрицам, о найденном в кубрике бумажнике моряка. Рассказываем по-русски и по-эстонски. Рады, что столько людей узнали о подвигах, сначала забытых. — Молодцы! — хвалит нас Николай Николаевич Аистов, начальник заставы. Но на приезжих посматривает неодобрительно. И в самом деле, мало ли кто может сюда просочиться? Здесь морская граница. Капитан приходит вечером к деду, рассказывает: молодой пес Атлант задержал диверсанта. «Пес устремился на него, как ракета, и перехватил ему горло». Диверсант оказался опасным мерзавцем; капитан получил благодарность. — Не все же мне получать нагоняи. Но боюсь, что опять фитиль заработаю. Дачники одолели. Лезут в места запрещенные, гоняешь их — жалуются. Все выдают себя за ответственных. По воскресеньям сколько народа наезжает из города!
На озере располагаются с едой и с выпивкой, оставляют премерзкие своего пребывания. Сладу нет с ними. — Придется помочь капитану,— говорит Вадим, когда огорченный Николай Николаевич уходит. — Чем? — Вот увидишь! В воскресенье на озере разыгрывается шикарное представление с шумовыми и световыми эффектами. На берегу стоят «Волги» и «Москвичи», на лужайках расстелены газеты и скатерти, на скатертях лежит снедь. Это другой сорт людей, чем те, которые приходят в пещеру. Женщины визжат и хохочут. Опорожненные бутылки летят в озеро. Начинает темнеть. Но гости не унимаются. Подвыпившие приезжие горожане нескладно и нестройно горланят. И вдруг в темном озере появляется длинное змеевидное тело, которое, извиваясь, прочерчивает светящуюся линию. Раздаются истошные крики напуганных обывателей. А на середине озера над водой вдруг взвивается змеиное тело — и те, кто еще способен увидеть, видят светящиеся глазищи и пылающую змеиную пасть. Что тут делается! Какая-то женщина опрокидывается вверх тормашками в воду. Толстущие типы бегут, топча снедь, к машинам. Мужчины отталкивают женщин, набиваясь в свои «Москвичи». Один отдирает другого от дверцы: — Пусти! Тарахтят моторы. Кого-то забыли: — Что же вы без меня уезжаете? Подлые!.. Зажженные фары мечутся в поисках дороги, освещая стволы старых сосен. Наконец все пустеет.
Мы хохочем до слез. Такую суматоху устроили! Доисторическое в лесном озере! Завтра жди экспедицию ученых! Наконец, отдышавшись, мы идем темным лесом домой. — Дед, значит, останется в свой день рождения без фейерверка? — Придется смотаться мне в город и потрудиться дня три...— обещает Вадим. На другой день за ужином дед смотрит на нас укоризненно. — А я-то думал — вы выросли. А вы все еще без чудачества не можете. Мы потупляем в тарелки глаза. Поздно вечером, улегшись в палатке, я предлагаю: — Поклянемся, что это последнее наше чудачество! Мы больше не мушкетеры. Мы — рыцари моря! И Вадим откликается сразу: — Клянусь!
ВОЛЯ К ЖИЗНИ
А потом дед вдруг слег — почувствовал себя плохо — и лежал в своем кабинете на диване. Ингрид примостилась на коврике и не отходила от него ни на шаг. Ужасно обидно, когда так кончается жизнь: моряка не могли сразить ни снаряды, ни пули, летевшие в упор с «юнкерсов», моряк не утонул в море, хотя много раз его тащила смерть ко дну; свалили его болезни, которые всё еще не умеют лечить. Человек лежит и не может сдвинуться с места, и его мучают одышка и боли, а он хотел бы пойти на рыбалку или на «Бегущей» выйти за мыс; пройтись — уже появились . Баба Ника сама не ахти как здорова, а тут дед тяжело заболел.
Продолжение следует.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ. 198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус.
Воспоминания Л.А.Курникова отредактировал и подготовил к печати Ю.М.Клубков.
Книга издана при поддержке компании «Балтийский эскорт»
Воспоминания вице-адмирала Л.А.Курникова состоят из двенадцати глав и представляют собой большой объём текста и множество фотографий. Многие люди, прочитав мемуары Л.А.Курникова, смогут узнать подлинную историю Балтийского подплава периода Великой Отечественной войны не от стороннего наблюдателя, пересказчика или историографа, а от непосредственного участника событий, разработчика боевых документов, постоянно находившегося в самом центре принятия решений на боевые действия всех подводных лодок Балтийского флота. Л.А.Курников почти всю войну был начальником штаба Первой и затем объединённой бригады подводных лодок Балтийского флота, а в конце войны стал командиром бригады всех подводных лодок Балтики. Он знал всё, что происходило с подводными лодками и личным составом. Лучше него о боевых делах подводников не знал никто. Книга представляет интерес для ветеранов Военно-Морского Флота, моряков-подводников, историков Великой Отечественной войны и всех читателей, интересующихся историей подводного плавания в России.
Готовая для печати авторская рукопись книги Л.А.Курникова «Подводники Балтики» в виде отредактированного в военном издательстве машинописного текста находилась в редакции более десяти лет. Были готовы к печати и фотографии, прошедшие обработку специалистами. Все материалы составляли 526 страниц машинописного текста и 84 фотографии. Художественно оформленный макет обложки уже лежал в общей папке с рукописью и фото. На всех материалах были сделаны надписи: «В набор», и красовались подписи редакторов и руководителей издательства с датой 28.06.91. Издательством было принято решение выпустить книгу Л.А.Курникова в серии «Военные мемуары» в 1991 году тиражом 5000 экземпляров. Но «в набор» книга не пошла. Трагические события 1991 года решили её судьбу. Не стало Советского Союза. Не стало и Воениздата. Долгое время было неизвестно, где же находятся подготовленные для печати материалы, поскольку редактор книги Н.Н.Ланин в это время умер. Вдова редактора нашла «на развалинах» Воениздата подготовленные к печати материалы книги Л.А.Курникова «Подводники Балтики» и спасла их, поскольку они могли пропасть вместе с огромным количеством выброшенных на свалку редакторских заготовок. Издавать книгу уже никто не собирался. Понимая огромную ценность этой книги, вдова редактора передала рукопись вдове автора Галине Александровне Курниковой. Была ещё одна попытка издать книгу Л.А.Курникова в 1996 году. Это намеревался сделать Совет ветеранов-подводников во главе с контр-адмиралом Ю.С.Руссиным. Л.А.Курников хотел посвятить свою книгу 90-летию Подводных Сил России, но и этой попытке не суждено было осуществиться из-за отсутствия финансирования.
Макет обложки книги и оборотная сторона макета обложки
В 1997 году в возрасте 90 лет Лев Андреевич Курников умер, так и не увидев изданной свою книгу, над которой работал много лет… В этот период некоторые «авторы» воспользовались рукописью Л.А.Курникова и опубликовали в газетах и журналах несколько статей, использовав самые интересные и важные для истории места из его не вышедшей в свет книги. Галина Александровна потребовала вернуть ей все материалы. С тех пор они хранились у неё более десяти лет. Издать книгу уже не было никаких возможностей. Случайно узнав о существовании этих материалов от Владимира Георгиевича Лебедько, я вступил в переговоры с Галиной Александровной, предложив ей издать книгу. Переговоры увенчались успехом. Она передала мне толстую папку с материалами для книги и доверила мне издать её, а я добровольно взял на себя этот труд. Ознакомившись с рукописью, фотографиями и другими документами, я пришёл к выводу, что они представляют большую историческую и литературную ценность. Даже удивительно, что такой материал много лет безрезультатно ходил из рук в руки, и никто не принял решительных мер к изданию мемуаров Л.А.Курникова. И удивительно также то, что папка с материалами всё-таки не пропала. Изучив рукопись, я обнаружил, что она подготовлена для печати по устаревшей технологии ручного набора текста литерами. Сейчас никто так книги не печатает. Нынешние компьютерные технологии потребовали полной переработки всех материалов. Точнее, всю подготовку для печати надо было выполнить на компьютере заново. Эта работа оказалась очень объёмной и трудоёмкой, состоящей из нескольких стадий компьютерной обработки машинописного текста. Однако не было сомнений, что работа будет выполнена, и книга Л.А.Курникова выйдет в свет. Надо отметить высокие литературные достоинства книги. Л.А.Курников несомненно обладал художественным талантом. Он пишет лаконично и в то же время образно, отмечая особенности текущей обстановки, необычные явления природы, нюансы во взаимоотношениях людей, проявляя исключительную сдержанность и тактичность. Множество портретных характеристик командиров подводных лодок и других участников событий даны толерантно и доброжелательно. Одним из достоинств книги является то, что автор широко охватывает события, касающиеся подводных лодок и их экипажей. Из его описаний становится ясна вся картина жесточайшей схватки с врагом на Балтике и особенно в Финском заливе. События излагаются последовательно, что даёт возможность читателю проследить и понять драматизм боевого противостояния советских подводников германскому натиску на море и на суше, а также их путь от неудач к успехам. Лев Андреевич без нажима показывает, какой ценой далась морякам-подводникам Балтики общая Победа. В то же время он избегает оценок в масштабе всей войны, строго соблюдая рамки своей компетенции. О сложных вопросах подводной войны написано простым языком, доступным для понимания. При этом очевидна документальная достоверность описаний боевых походов подводных лодок. Даётся детальный профессиональный разбор боевых ситуаций и приводятся объективные оценки. Даже при разборе неудачных походов подводных лодок Лев Андреевич никому не предъявляет обвинений. В мемуарах упомянуты все действующие лица подплава, выдающиеся герои-подводники. Многим даны краткие характеристики в доброжелательной и уважительной форме. Объективность оценок, доброе и душевное отношение к людям, — характерная черта авторского текста. О боевых походах балтийских подводных лодок изданы замечательные мемуары П.Д.Грищенко, И.В.Травкина, Г.М.Егорова, В.Е.Коржа, Ю.С.Руссина, А.М.Матиясевича, И.С.Кабо и других героических командиров. Однако каждый из авторов ограничивается изложением боевой деятельности своей подводной лодки и своего экипажа. Лев Андреевич Курников охватывает в своих воспоминаниях боевые действия всех подводных лодок Балтийского флота и даёт общую картину подводной войны на Балтике во взаимосвязи с событиями на сухопутных фронтах. Такое описание конкретных действий подводников с учётом действий противника и общей обстановки хода войны на разных её этапах, делает мемуары Л.А.Курникова особенно ценными. Автор сохранил много фотографий балтийских подводников периода Великой Отечественной войны, которые помещены в его воспоминаниях. Они дополнены снимками командиров погибших подводных лодок и другими по тексту. Лев Андреевич очень сдержанно пишет о трудностях, которые сам переживал. А ведь ему было нелегко всю войну находиться на переднем крае. Несмотря на доверительность своего повествования, он почти ничего не рассказывает о себе и своей семье. В этом проявляется исключительная личная скромность. Книга Л.А.Курникова очень патриотична. Она наглядно показывает, как самоотверженно бились за Отечество балтийские подводники, зачастую сознавая, что идут в боевой поход на верную смерть. Но они шли, не задумываясь. Не было ни одного случая отказа идти в боевое плавание. Многие моряки-подводники обращались к командирам с просьбами взять их на лодку, выходящую на боевую позицию. А ведь все знали, как много подводных лодок исчезло бесследно. Лев Андреевич показал в своих воспоминаниях как непоколебим был моральный дух балтийских подводников. Их ничто не могло устрашить. Все готовы были отдать жизнь для Победы. В этом главная ценность книги «Подводники Балтики» и её историческое достоинство. Остаётся только сожалеть, что при редактировании в военном издательстве были вырезаны целые страницы авторского текста, которые, к сожалению, утрачены навсегда. При этом уничтожены высказывания Л.А.Курникова по самым спорным местам истории Балтийского подплава. В частности, уничтожена запись с оценкой личности А.И.Маринеско. Возможно, в ней содержалась та правда, которой не хватает для понимания этого незаурядного человека. Книга воспоминаний вице-адмирала Л.А.Курникова наконец-то увидела свет. А ведь рукопись её двадцать лет неоднократно подвергалась опасностям и несколько раз могла исчезнуть бесследно. Но этого не случилось. Её судьба подтверждает древнюю истину: «Рукописи не горят!»
Ю. М.Клубков
Предисловие
Предлагаемая читателю книга Л.А.Курникова является редчайшим по своему содержанию повествованием о строительстве и развитии подводных сил флота, а также участии подводников Балтики в Великой Отечественной войне. Книгу адмирала можно поставить в один ряд с мемуаристикой командиров соединений и объединений военного времени. Книга является настоящей школой мужества и подводного профессионализма. Она не потеряла своего значения и в наши дни. Развитие техники и оружия сегодня и в будущем может превратить моря и океаны в такой же Финский залив, который преодолевали советские подводники, наши отцы и деды, в период начала Великой Отечественной войны. Лев Андреевич родился 7 февраля 1907 года в рабочей семье в городе Петербурге. После окончания в 1928 году училища имени М.В.Фрунзе, он был выпущен летнабом (лётчиком-штурманом) бомбардировочной авиации Черноморского флота. Через пять лет он стал командиром подводной лодки на Тихоокеанском флоте. Ещё через пять лет командовал дивизионом подводных лодок. В мае 1941 года окончил Военно-Морскую академию и был назначен начальником штаба бригады подводных лодок Балтийского флота. В этой должности он прошёл почти всю войну. В начале Великой Отечественной в составе Балтийского флота числилось 69 подводных лодок, часть из которых находилась в боевом составе. Ещё несколько подводных лодок строились и достраивались на ленинградских судостроительных заводах. Боевые действия основного состава подводных лодок проходили в крайне сложной обстановке, вызванной вторжением немецко-фашистских войск в глубину территории СССР, что привело к серьёзному нарушению системы базирования флота и резкому сокращению его боевых возможностей. Немецко-фашистское командование, стремясь овладеть Ленинградом с помощью сухопутных войск при поддержке авиации, не планировало крупных операций на Балтийском море. Поэтому главной задачей Балтийского флота с началом войны была не борьба с военно-морскими сила-ми противника, к чему флот готовился, а оборона военно-морских баз и районов побережья, которым создавалась угроза захвата с суши, а также содействие войскам Северо-Западного, Северного, а затем Ленинградского фронтов. В 1941 году флот действовал на нескольких разобщённых направлениях, в условиях господства авиации противника и непрерывно усиливающейся минной опасности. Суммарная вероятность подрыва подводных лодок на минах в 1941–1942 годах при форсировании Финского залива составляла 49%. При обеспечении тральщиками и авиацией она в отдельные периоды достигала 46%. Для того чтобы довести возможность прорыва подводных лодок через Финский залив до 80%, требовалось увеличить состав обеспечивающих корабельных сил и авиации в четыре раза! Но такими силами флот не располагал. Л.А.Курников был абсолютно прав, что флот не был сбалансирован по ударным силам и си-лам обеспечения. За первые полтора года войны противник потерял от действий подводных лодок 49 транспортов и предположительно ещё 13. Балтийский флот потерял 30 своих подводных лодок (12 в 1941-м и 18 в 1942-м). В 1943 году немцы и финны буквально перегородили Финский залив двумя рядами стальных сетей и увеличили количество поставленных мин до сорока тысяч. Нарком ВМФ адмирал Н.Г.Кузнецов неоднократно требовал от командующего Балтийским флотом адмирала В.Ф.Трибуца прорвать противолодочные заграждения и вывести подводные лодки на коммуникации противника в Балтийское море. Но выполнить этот приказ флот не смог, потеряв безрезультатно ещё несколько подводных лодок. После выхода Финляндии из войны, подводные лодки попадали в Балтийское море по северным шхерным фарватерам. Лев Андреевич Курников рассказывает в своей книге о многих походах подводных лодок, проявивших небывалый героизм и мужество, решавших боевые задачи иногда в аварийных условиях, при плавании на мелководье, имея под килем менее метра глубины. Заслуживает внимания организация взаимодействия между Объединённой бригадой подводных лодок и авиацией флота в 1944–1945 годах. Это позволило значительно активизировать деятельность подводных лодок в прибрежных районах противника и на коммуникациях Балтийского морского театра. Приказом Верховного Главнокомандующего И.В.Сталина флоту было запрещено с 28 апреля 1945 года топить транспорта и суда, на которых эвакуировалось население из Прибалтики и Пиллау. Об этом гуманном акте руководства СССР сейчас никто не помнит, не знает и знать не хочет. Гитлеровский рейх не страдал подобной гуманностью при прорыве наших транспортов из Таллина в Ленинград в августе 1941 года. Интересно и то, что некоторые историки Запада и сейчас, захлёбываясь, рассказывают, как немцы топили наши транспорты с ранеными бойцами, женщинами и детьми. За войну противник потерял на коммуникациях в Балтийском море предположительно 114 транспортов, что составляет 332 тысячи 200 брутто-регистровых тонн или 23% от всего потопленного тоннажа противника. Наши потери составили 44 подводные лодки. Следует отметить, что в книге Л.А.Курников ушёл от вопроса о причинах потерь такого количества своих подводных лодок. После войны Лев Андреевич Курников был заместителем командира, а затем командиром Краснознамённого Учебного отряда подводного плавания имени С.М.Кирова (КУОПП), а впоследствии 13 лет являлся заместителем начальника Военно-морской академии по военно-научной работе. Вице-адмирал Л.А.Курников имеет прямое отношение к нашему училищу подводного плавания и нашему первому в истории выпуску морских офицеров-подводников с высшим образованием по двум специальностям: «штурман-подводник» и «торпедист-подводник». В 1953 году Лев Андреевич был председателем государственной экзаменационной комиссии и в какой-то мере решал наши судьбы. Выданные нам дипломы подписаны вице-адмиралом Курниковым. На последнем государственном экзамене по тактике подводных лодок мне пришлось непосредственно столкнуться с председателем ГЭК. Стол комиссии и доска экзаменующихся стояли под углом друг к другу. Последний вопрос билета — задачу по тактике — пришлось отвечать, стоя спиной к комиссии. Я смотрел на адмирала Курникова. Лицо его выражало скуку и безразличие. Его можно было понять: сколько можно слушать одно и то же. Закончив отвечать, я сдал билет и услышал слова адмирала: —Три балла, можете быть свободны. Такая оценка настолько меня ошарашила, что я, ничего не сказав, выскочил в коридор. Оценки по этой дисциплине я всегда имел отличные, и мой ответ комиссии был, по моему мнению, полным и не вызвал никаких вопросов. Вслед за мной вышел в коридор капитан 1-го ранга П.Д.Грищенко и, чувствуя моё состояние, положил мне руку на плечо и сказал: —Володя, не волнуйся, это какая-то ошибка. В конце экзамена разберёмся. Когда экзамен закончился, комиссия некоторое время обсуждала и уточняла оценки. Затем мы были построены в классе, и нам был зачитан протокол. На моей фамилии адмирал остановился и сказал: — Вы военный человек и должны отвечать, стоя не задом к начальству. Вот за это вам и тройка! Так я познакомился с адмиралом Курниковым. В 1970 году вице-адмирал Л.А.Курников был уволен в запас по возрасту, и с 1973 года возглавил Совет ветеранов-подводников ВМФ, которым руководил до 1988 года. В 1973 году состоялась моя вторая встреча с ним, когда на заседании Объединённого Совета ветеранов-подводников Курников вручил мне знак и удостоверение ветерана-подводника ВМФ за своей подписью. Прошли годы. Я стал членом Президиума этого Совета. За службу Родине Л.А.Курников был награждён орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Ушакова и Нахимова 2-й степени, орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны I степени. Последние годы своей жизни Лев Андреевич Курников тяжело болел, но работал над книгой воспоминаний. В 1995 году он передал макет книги своему преемнику по ветеранской организации контр-адмиралу Ю.С.Руссину с просьбой издать её. Но напечатать книгу не удалось. Руссин не успел осуществить просьбу своего товарища, и рукописный вариант книги попал в бюро Президиума Объединённого Совета ветеранов-подводников. Выступая на Совете, я обратил внимание присутствующих на необходимость издания книги Курникова. Председатель Совета контр-адмирал Л.Д.Чернавин принял решение издать книгу тиражом по числу членов Президиума. Но и это решение не было выполнено. Рукопись Л.А.Курникова пошла по рукам, в том числе и любителей попользоваться чужими неизданными рукописями. Следует отметить, что это была вторая попытка издать книгу. Первый раз она была подписана в набор 28 июня 1991 года в Воениздате, но издать её помешала переломная и нестабильная обстановка в стране. В конце концов, рукопись вернулась к вдове Галине Александровне Курниковой по её настойчивому требованию. С её помощью книгу о героических делах подводников Балтики спас для истории флота мой однокашник, энтузиаст и издатель книжной серии воспоминаний «О времени и наших судьбах» ветеран-подводник Юрий Михайлович Клубков. И вот многострадальная книга, преодолев множество препятствий, дошла до читателей. Уверен, что она будет воспринята с большим интересом. Такова «морских судеб таинственная вязь». Лев Андреевич Курников ушёл из жизни 27 апреля 1997 года. Он похоронен на Серафимовском кладбище в Санкт-Петербурге.
Кандидат военных наук, профессор АВН, контр-адмирал Владимир Лебедько
Глава первая
НА МОРЕ ФЛОТСКОЙ ЮНОСТИ
Желание осуществилось
Наш выпуск из Военно-Морской академии, совпавший с первомайскими праздниками 1941 года, был необычен не только тем, что производился не в начале зимы, как было заведено, а весной. Выпускалась совсем небольшая, всего двенадцать человек, группа слушателей командного факультета, прошедших полную учебную программу в ускоренном порядке, — за два года вместо трёх. Эта группа была сформирована приказом наркома Военно-Морского Флота из наиболее подготовленных слушателей после того, как мы окончили первый курс. Необходимость ускорить учёбу диктовалась острой нуждой флота в командных кадрах, а также сложной международной обстановкой.
Ленинград, 30 апреля 1941 года. Выпускники командного факультета Военно-Морской академии с руководством и профессорско-преподавательским составом. Слева направо. Первый ряд: Б.А.Денисов, А.С.Павлов, В.Ф.Чернышёв, В.Е.Егорьев, А.В.Шталь, В.А.Петровский, Г.А.Степанов, П.И.Лаухин, С.П.Ставицкий, Л.Г.Гончаров, В.А.Белли, В.А.Павлов, И.А.Георгиади. Второй ряд: Е.Т.Кошеваров, В.Т.Чеченков, В.Ф.Котов, В.А.Андреев, Л.А.Курников, А.М.Стеценко, В.П.Карпунин, Н.П.Египко, Н.Д.Сергеев, А.М.Румянцев, А М.Филиппов, В.А.Касатонов, А.В.Томашевич
Одновременно производился выпуск на действовавших при академии Курсах усовершенствования высшего начсостава; тоже двенадцать человек, в числе которых были такие известные уже на флоте люди, как С.Г.Горшков, И.Д.Елисеев, Н.М.Харламов, В.В.Ермаченков, Н.А.Остряков. Проводы из стен академии всех двадцати четырёх командиров объединили: общее торжественное построение для объявления приказов наркома, общий товарищеский ужин. Мысленно, наверное, уже все были далеко от Ленинграда. Каждый теперь знал, на какой флот, и на какую должность он назначен. Во время государственных экзаменов побывал в академии и познакомился со всеми выпускниками заместитель наркома ВМФ по кадрам корпусной комиссар С.П.Игнатьев. Беседуя со мной, он спросил, где хотелось бы мне продолжать службу. —Хотел бы на Балтике, — ответил я. —Ну что ж, постараемся учесть ваше желание, — сказал заместитель наркома, просматривая моё личное дело. Из него было видно, что до зачисления в академию я прослужил семь лет на Тихом океане, куда меня перевели с Чёрного моря. А Балтика была моим первым морем в жизни, морем моей флотской юности, где впервые ощутилась под ногами палуба и качнула волна, где познавались азы корабельной службы, усвоилось в курсантских учебных походах то изначальное, без чего моряком не станешь. Потом в балтийских водах довелось немного поплавать лишь спустя много лет, во время академической стажировки. Но Балтика оставалась самым родным для меня морем ещё и потому, что я коренной ленинградец, и это, думалось мне, корпусной комиссар тоже не обойдёт вниманием. Дела в мире, чувствовалось, шли к тому, что война, полыхавшая уже на Западе, раньше или позже, не минует и нас, В глубине сознания зрела убеждённость: куда пошлют сейчас из академии, там, наверное, и воевать. А раз так, то не мне ли было защищать на море великий город, где родился и рос? Тянуло на Балтику также и потому, что здесь был старейший и самый мощный из наших флотов. Причём его больше не сковывало, как ещё совсем недавно, базирование в мелководном и надолго замерзающем восточном углу Финского залива. После восстановления советской власти в прибалтийских республиках, балтийцы вернулись в свои давние, связанные со всей историей флота, базы, в том числе в Таллин и Лиепаю, которую моряки ещё называли по-старому — Либавой. В нашем распоряжении находилась также выгодно расположенная база на полуострове Ханко — знаменитый с петровских времён Гангут. А как подводника меня привлекало то, что на этом морском театре у нас было больше, чем где-либо, подводных лодок — свыше восьмидесяти, если считать и те, которые, числясь уже за флотом, ещё достраивались на ленинградских заводах. О том, на какую должность могут меня назначить, заместитель наркома ничего не сказал, и я об этом не спрашивал. Важно было, чтобы послали на плавающее соединение подводных лодок, а в качестве кого я мог там пригодиться, решать было начальству. До академии я пять лет командовал лодками и год — дивизионом, побывал флагманским специалистом штаба бригады. Желание моё осуществилось. Приказ наркома, объявленный нам, гласил, что капитан 2-го ранга Курников назначается начальником штаба 1-й бригады подводных лодок Краснознамённого Балтийского флота. На Балтику направлялись и остальные три подводника из нашего ускоренного выпуска: Герой Советского Союза капитан 1-го ранга Н.П.Египко — командиром той же бригады, куда назначили меня, капитан 1-го ранга А.М.Стеценко — в штаб флота, капитан 2-го ранга В.А.Касатонов — в учебный дивизион подлодок.
Ленинград, Дворцовая площадь, 1 мая 1941 года. Торжественным маршем проходит колонна Военно-Морской академии
1 мая выпускников академии пригласили на парад на Дворцовой площади (тогда — площадь Урицкого), на гостевые трибуны. Шли туда с Николаем Павловичем Египко по оживлённым праздничным улицам при кортиках и в белых перчатках, чувствуя, что привлекаем внимание своей парадной формой. День выдался необычно холодный, порой даже порхали снежинки. Это не смущало собиравшихся в колонны демонстрантов, — люди смеялись, пели. Многим ли приходило в голову, что это последний Первомай перед грозными годами войны? В парадах на величественной площади перед Зимним дворцом я участвовал не раз, но на трибуну попал впервые. Вся площадь, заполненная построившимися войсками, была перед глазами, и, может быть, поэтому нахлынули воспоминания о парадах и праздниках минувших лет.
Петроград, площадь Урицкого, 1 января 1923 года. Первые советские военморы принимают военную присягу
Вспомнилось и далёкое 1 января 1923 года. В тот день, за месяц до своего 16-летия, я стоял где-то вот там, — напротив нынешней трибуны, в строю молодых военморов 2-го Балтийского флотского экипажа. Крепко сжимая винтовку, взволнованный и гордый, повторял разносившиеся над площадью слова Красной присяги... Тут начиналась моя сознательная юность, неотделимая от юности Республики Советов, юности Красного флота.
Юношей решил «податься в моряки»
В девятьсот семнадцатом мне было десять лет, учился в начальной школе. В памяти навсегда остался мальчишеский восторг от взбудораженных питерских улиц, на которых то гремела музыка, то слышались выстрелы, от шумных митингов, от солдат и матросов с яркими красными бантами... Помню и притихший, охваченный тревогой город, когда к нему подступал Юденич. Отца, всю жизнь проработавшего на кондитерской фабрике, уже не было в живых. Мать увезла меня и братишку Костю из голодного Петрограда сперва в Москву, где самый старший из моих братьев учился на Ходынке на лётчика и одновременно был комиссаром учебной эскадрильи, а оттуда — к другим родственникам, в Саратов... Потом пришлось спасаться от голода, охватившего Поволжье, и мы снова оказались в Москве. Двоюродный брат, который во время Гражданской войны был начальником политотдела армии, устроил меня и Костю в детдом на Собачьей площадке, именовавшийся «коллектором», для детей погибших и мобилизованных партработников. Не знаю, как сложилась бы моя жизнь дальше, если бы на исходе лета 1922 года нас не навестил бывший адъютант двоюродного брата Иван Хренов, давно сделавшийся другом нашей семьи. Мобилизованный год назад на флот, он приехал в отпуск в морской курсантской форме. Иван советовал и мне «податься в моряки». Мне ещё не исполнилось шестнадцати лет, но он уверял: если по здоровью подойду, возьмут, учтут, что полтора года состою в РКСМ и числюсь в активе, был делегатом районной комсомольской конференции. Особенно уговаривать меня, впрочем, не требовалось. Неотразимо действовала уже сама форма Ивана, ленточка с золотыми буквами и якорями. Не забылись и те балтийские матросы, которые были для нас, мальчишек, главными героями петроградских улиц семнадцатого года и остались в сознании олицетворением революции. К тому же очень хотелось вернуться в родной город на Неве. В Петрограде всё решилось удивительно просто. Как к себе домой, привёл меня Иван Хренов в казармы 2-го Балтийского флотского экипажа, по-старому — Екатерингофские. Там помещалась и Подготовительная школа комсостава флота, похожая на тогдашние рабфаки. Она готовила к поступлению в «нормальные» военно-морские училища. Потом мы отправились в горком комсомола, прямо к одному из его секретарей. И после недолгой беседы, без всяких проволочек, мне выписали комсомольскую путёвку на флот. Эта путёвка, определившая мою дорогу в жизни, имела, как я вскоре убедился, могучую силу, умножавшуюся, очевидно, тем, что комсомол, уже пославший на морскую службу тысячи активистов, готовился в то время, о чём было всем известно, торжественно, на съезде, принять шефство над Рабоче-Крестьянским Красным Флотом. В Екатерингофских казармах меня приняли теперь уже как своего. Оставалось пройти медкомиссию и сдать вступительные экзамены, — не очень строгие, так что совсем провалиться было трудно. Среди парней из разных городов и губерний, поступавших в Подготовительную школу, я оказался едва ли не самым юным. Многим из моих новых товарищей было уже за двадцать. Но то, что мне не хватало нескольких месяцев до шестнадцати, никого не смутило: к таким вещам не придирались. Набор шёл параллельно в две роты, иначе говоря, — на два курса. На младший определяли элементарно грамотных, твёрдо знавших арифметику. К таким отнесли и меня. Существовал ещё отдельный «класс военморов», укомплектованный моряками, успевшими, на зависть нам, «салажатам», послужить на флоте. Им полагалось не через два или три года, как остальным, а через год перейти в командное или инженерное училище. В Екатерингофских казармах их сделали нашими командирами отделений и взводов. Их авторитет зиждился на том, что они уже хоть сколько-то плавали или хотя бы жили на настоящих боевых кораблях. Флот тогда почти не плавал, парализованный хозяйственной разрухой в стране, не обеспеченный топливом и ремонтом. От этих «морских волков» мы получали первые понятия о флотской дисциплине и корабельных порядках, жадно перенимали такой загадочный сперва корабельный язык, усваивая, что такое бак и полубак, ют, гафель, камбуз, клотик и так далее. В кронштадтских гаванях мы увидели много разных кораблей, но только на некоторых из них была заметна какая-то жизнь, двигались люди. Какие усилия и средства требовались, чтобы хоть часть этих кораблей снова вышла в море, мы ещё не могли представить, И не сразу сумели понять, как угнетало это оцепенение флота старых балтийцев, преданных ему всей душой. На нас и такой флот, неподвижный, но всё-таки грозный, — сколько мачт, труб, орудийных башен! — производил огромное и вовсе не гнетущее впечатление. И что плавать будем, не могло быть сомнений, — для того сюда и пришли! А первым кораблём, на который довелось подняться, был обречённый на слом броненосец «Цесаревич», стоявший на приколе в Кронштадте. Нас привезли туда, чтобы за счёт старого броненосца обустроить отведённые нам в казармах кубрики, где сначала были голые стены да железные койки, так что сахар и табак приходилось держать под подушками. Выломанные на «Цесаревиче» старинные матросские рундуки и корабельные складные столы преобразили наше жильё и словно приблизили нас к морю.
Эскадренный броненосец «Цесаревич»
С наступлением лета переселились из казарм на Петергофский рейд. Т уда прибуксировали очень старое учебное судно «Воин» (впоследствии «Ленинградсовет»), которому суждено было начать новую жизнь. Корабль был ещё крепок, смог потом долго плавать, но невероятно запущен, и нашими руками приводился в порядок, доводился, как говорится, до блеска. Старпом Токмачёв — из кондукторов, то есть главных старшин царского флота, внушал, что порядок на корабле начинается с безупречно чистой палубы, и мы драили её с песком до изнеможения. А первым делом после побудки был шлюпочный прогон вокруг корабля. Грести, управлять парусом учил внушительного вида усач Воробьёв, ставший боцманом ещё в прошлом веке. Уставали отчаянно, ели далеко не досыта, — в трудном двадцать третьем году флот снабжался скудновато. Кое у кого доходило от истощения до куриной слепоты. И всё было нипочём. Сильнее всего было желание доказать, что флотскую форму нам выдали не зря.
Курсанты подготовительного курса военно-морского училища комсостава флота. Первый ряд: Павел Ипатов, Лев Курников. Второй ряд: Сергей Солоухин, Иван Скворцов, Константин Шилов Петроград, 1923 год
Военно-морское училище имени М. В.Фрунзе Петроград, 1926 год
На третий год учёбы нас перевели на Васильевский остров, и мы стали подготовительным курсом старейшего в стране, а тогда вообще единственного командного военно-морского училища, которому, некоторое время спустя, было присвоено имя скончавшегося Михаила Васильевича Фрунзе. Потом ещё три курса в его стенах. И каждый год много плавали, видя, как возрождается, набирает силу Красный Балтийский флот. Проходили практику на возвращённых в строй «Новиках» — превосходных русских миноносцах, на крейсере «Аврора», служившим тогда учебным кораблём, на оживших после многолетней стоянки линкорах.
Учебный корабль «Комсомолец»
Крейсер I ранга «Аврора», учебный корабль Балтийского флота
Курсант Николай Кузнецов. Военно-морское училище имени М.В.Фрунзе. Ленинград, 1925 год
На учебном корабле «Комсомолец» ходили вместе с «Авророй» вокруг Скандинавии во второе после революции заграничное плавание балтийцев. Не забыть, как наша пятая курсантская рота аврально грузила перед походом уголь: четыре часа грузим, четыре отдыхаем, а грузит другая рота. И так, пока не приняли весь запас для себя и для «Авроры», имевшей не такие вместительные трюмы, на которую потом перегружали уголёк в океане. Владимир Филиппович Трибуц, который в сорок первом году командовал в звании вице-адмирала Краснознамённым Балтийским флотом, был в училище строгим и заботливым старшиной нашей роты, ведал нарядами, водил нас в строю на обеды и ужины. Всё училище знало Владимира Трибуца как любителя пения, неизменного руководителя курсантского хора. Бывало, в конце ужина он, высокий и статный, выходил на середину зала и объявлял: — Участникам хорового кружка остаться на спевку! Собираемся у сцены! Взводами роты командовали наши товарищи со старших курсов. Большой авторитет имел, и не только у своих прямых подчинённых, командир 2-го взвода Николай Кузнецов. Он стал одним из самых известных питомцев училища за многие годы. В то время, когда я заканчивал Военно-Морскую академию, он уже третий год находился на посту народного комиссара Военно-Морского Флота. Во время заключительной перед выпуском из училища стажировки на линкоре «Марат» летом 1928 года мне доверили заменить ушедшего в отпуск старшину сверхсрочника, который командовал приданным линкору посыльным судном. Называлось оно «Якобинец».
Курсанты третьего курса перед выпуском. Лев Курников стоит третий слева во втором ряду Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе, 1928 год
Водил его с Большого Кронштадтского рейда в Ленинград к складам Главного военного порта, перевозил уволенных на берег краснофлотцев. Эти недальние рейсы запомнились мне на всю жизнь как первые мои самостоятельные плавания.
