Мичман в отставке Онуфриев Анатолий Иванович, водолаз-глубоководник, ветеран Поисково-спастельной службы ЧФ
Севастополь, начало 80-х. С борта СС-21 командование запланировало провести учение с использованием спасательного колокола СК-64 на предельной глубине. В то время я был старшиной команды подводных снарядов с небольшим опытом работы в колоколе и по этой причине советчиком и помощником был поставлен опытный специалист с СС-26 Бабенко Александр. Период подготовки – нудная, тяжёлая, грязная работа в буквальном смысле, растянутая по времени на недели, о которой можно говорить долго только с человеком, который всё это пережил. Так вот, подготовились, прошли всевозможные проверки, пришли в полигон, стали. Операторами колокола были назначены я (Онуфриев А.) и Бабенко А. Колокол был заправлен и загружен согласно эксплуатационной инструкции, получены последние наставления руководителя спуска, мы зашли внутрь, закрыли крышку, проверили проводную связь, гидроакустическую и прочие параметры и показания, доложили наверх. Получили добро убрать воздушную подушку из предкамеры. После этой операции в рабочую камеру попадает небольшое количество воды. Зная, что эта вода – лишний вес, мы её собрали в ведро и с разрешения командира спуска, открыв люк, удалили наружу. Люк снова задраили. Выбрали слабину ходового троса, по команде убрали воздушную подушку из цистерны плавучести, получили разрешение начать спуск. Надо было следить за показаниями датчиков, счётчика вытравленного ходового троса и других приборов, смотреть в перископ как укладывается на барабан трос, не поступает ли вода, за глубиной спуска и всё это докладывать наверх, получая взамен новые вопросы. На 10 метрах остановились, осмотрелись, доложили обстановку. Замечаний нет. В рабочей камере жарковато, я подумал, что зря одели под рабочую спецовку шерстяное бельё, пот скатывался по спине и шее. Снял феску и повесил на воздушный редуктор. Поступила команда «Продолжить спуск». Продолжили погружение. Через каждые 10 метров доклад наверх о всех параметрах на приборах колокола. Следующая остановка была на 70 метрах. Тишина нарушалась шарканьем ног с динамика гидроакустической станции (она постоянно работала на приём). Я проверил – потёр ногой о комингс, а с динамика – усиленный шорох. У нас порядок, самочувствие хорошее, замеры процентного содержания кислорода и углекислого газа показывали норму. И остальные показания в пределах нормы. Разрешили продолжить спуск. Стало прохладней, на корпусе колокола появился конденсат. Погружение проходило нормально, прошли 200 метров и вдруг резкий сильный треск (или мощный щелчёк по корпусу) заставил остановить погружение. Причину остановки сообщили командиру спуска. Осмотрелись: поступлений воды не увидели, всё висело, стояло и лежало на своих местах, датчик воды заместительной цистерны показывал «осушено». В перископ хорошо просматривалась предкамера с лебёдкой и тросом, уходящим в черноту. Доложили о готовности к погружению, получили «добро» и продолжили погружение сначала на первой скорости, потом второй, третьей и далее в привычном режиме. От регенеративной двухярусной установки (РДУ) вверх шёл горячий воздух (не зря ещё её называли печкой), но в рабочей камере было холодновато, пришлось натянуть феску на голову. На днище между редуктором и электродвигателем замечена водичка, немного, не больше литра. В этом месте она всегда скапливалась из-за незначительного крена в сторону батарей. Спокойно одолели 300 м, потом 400 м. И снова этот хлёсткий или треск или щелчок заставил застопорить ход. На глубиномере 420 м, счётчик троса показывает примерно то же, гробовая тишина. Ничего плохого не происходит, докладываем наверх, осматриваемся. В предкамере в блоковой оснастке на роликах появились маленькие катышки от тросовой смазки, сам трос на барабане уже укладывался не идеальными витками, но вполне надёжно. Под колоколом темень, иногда под светильниками по течению проплывали белые пушистые ленты, длиной до 10-15 см и толщиной около 1 мм, а также белые хлопья диаметром 2-3 мм. Продолжили погружаться на 2-й скорости с частыми остановками. Комингс-площадка начала просматриваться в 1,5-2-х метрах от колокола, чистая. Сели плавно. Глубина была 470 метров. Присос произошёл удачно, стрелка глубиномера упала вниз, сработал датчик замцистерны на 150 литров, закрыли клапана. Присос спасательного колокола к комингс-площадке подводной лодки
Осмотрелись, прислушались. Тихо и холодно. Провели замер содержания кислорода и углекислого газа. Связь работает хорошо, надоедал гидроакустик своими вопросами, дублирующими всё, что мы получали по проводной связи. Пришло указание приготовиться к отсосу, потом провести отсос. Мы это сделали. Стрелка глубиномера плавно ушла на 470 м, клапана оставили открытыми. Наблюдаем за тросом и лебёдкой, включением электродвигателя ослабляем трос – колокол стоит! Ослабили ещё – как приклеился! В перископ хорошо видно, что у троса слабина есть. С Бабенко вылезли по трапу повыше и пробовали покачать колокол: не получается! По команде с поверхности закрыли клапана, соединяющие предкамеру с забортом, осушили замцистерну, снова сообщили предкамеру с забортом – колокол не пошевелился. Стали на тормоз, разобщили лебёдку, дёргали ручкой тормоза туда-сюда. Не идёт! Наверху приняли решение поддуть цистерну плавучести. Поддули, ждём, ничего не меняется, поддули ещё, ждём, наблюдаем за тросом – никаких движений; продули полностью, облегчились более чем на 500 килограмм – стоим! Осматриваем снова лебёдку. Трос не закушен – видно хорошо, с барабана смотрит в тросоукладчик почти перпендикулярно и далее через блоковую оснастку к люку комингс-площадки. На роликах оснастки по краям видны сгустки тросовой смазки, но их не так много, чтобы клинить ходовой трос. По телефону передали: «Лебёдку разобщить, снять с тормоза». Пробуем потянуть за страхующий конец. «Наблюдайте». Лебёдка была разобщена, сняли с тормоза, доложили о готовности. Бабенко присел к тормозу, я был на связи и смотрел в перископ. Через некоторое время произошла какая-то подвижка, колокол зашевелился и ходовой трос медленно-медленно начал уходить с барабана. Я доложил, что начали медленно всплывать, закрыл клапана, проверил остальные, посмотрел в перископ. Мы медленно набирали скорость, было слышно, как за бортом бурлит воздух, уходящий через шпигаты цистерны плавучести. Наблюдаю за глубиномером, докладываю глубину, скорость заметно увеличилась. Бабенко начал притормаживать. Я не знаю, нас ещё тянули или мы уже сами всплывали, но после 400 метров тормоз перестал держать, лента шипела, пищала, начала дымиться, а тут ещё и проводная связь пропала. Бабенко молча брызгал водой на ленточный тормоз, чтобы температуру сбить и чтобы тормозилось лучше, а оттуда валил пар, дым, свистела лента. Пока я докладывал по звукоподводной связи, что происходит, из-за дыма уже было плохо видно. Гидроакустик снова начал нас вызывать, но говорить с ним – время терять зря. Это по проводной связи вопрос – ответ без задержки, а по акустике говорить надо медленно, не торопясь, чётко выговаривая слова, короче, не для такой ситуации, как у нас. Он что-то бухтел, а мы готовились к «прыжку» из-под воды, нужно было надёжно за что-то вцепиться. Колокол выскочил из воды, завалился на бок в сторону баллонов, посыпались ключи, упали аппараты, ведро, ещё что-то, потом качнулся в противоположную сторону. А я уже полез к атмосферному клапану, открыл его, чтобы выпустить хоть часть дыма из рабочей камеры. Была уже ночь, на мостике включили поисковый фонарь. Как потом рассказывали, когда осветили колокол, то увидели облако дыма, Рогожин Артур Георгиевич крикнул: «Горят!» и матросу в жилете скомандовал: «Быстро в воду и на колокол!». Когда выровнялось давление рабочей камеры с наружным, я открываю люк и чувствую, что снаружи кто-то помогает, думаю, рядом с судном всплыли и кто-то успел перепрыгнуть к нам. Откинул крышку, смотрю, мокрый матрос за леера держится, а до спасателя 50 метров. Вот люди были! Колокол подтянули, мы перебрались на борт, доложили, что с колокола вышли, самочувствие хорошее. На следующий день после возвращения в Севастополь с утра приходит к нам инженер ПСС Друкер И.И. Я как раз со своими людьми чистил предкамеру. Он сказал, что ему поручили выяснить, почему колокол не всплывал, попросил показать всё внутри, что с собой брали, где и чем крепили, сколько было балластной воды, какое давление воздуха, пересчитал все ключи, спросил мой вес и второго оператора, как были одеты, какие датчики сработали при присосе и т.д. и т.п. Всё переписал в тетрадочку, сказал «спасибо» и ушёл. Появился он через неделю, встретил я его на юте, поздоровались и с ходу услышал вопрос: «Скажи мне, сколько весит кубометр воздуха?» Я, не задумываясь, отвечаю: «Нисколько». Он: «Вот так думали и те, кто это сконструировал!». И пошёл в каюту к начальнику ПСС судна. С тех пор в формуляре колокола СК-64 появилась запись за подписью начальника ПСС ЧФ, дополняющая инструкцию по эксплуатации колокола. Суть этой записи заключалась в том, что в колоколе можно выводить из затонувшей ПЛ не 8 подводников, как предусматривалось тактико-техническими данными колокола, а только 6.
В какое время мы живем ! Что ни день, то праздник! А бывает даже не один. Праздник пришедший из далекого прошлого. Праздник - наш современник и совсем молодой. Сегодня, 8 октября, День командира подводного, надводного и воздушного корабля. Это молодой праздник, может быть поэтому не все и знают о нем. Учрежден согласно Указу Главнокомандующего ВМФ в 2007 году. Почему именно 8 октября? Случайного ничего не бывает на этом свете. Тем более праздников. Приурочен он ко дню Наваринского морского сражения. Это крупное морское военное событие греческой освободительной войны. Произошло оно в 1827 году в Наваринской бухте. В морском сражении выступили тогда военные судна России, Англии, Франции, Турции и Египта. В итоге османский флот был полностью разгромлен. В Наваринском сражении за особые подвиги Российский корабль « Азов» получил Георгиевский Флаг и вымпел. Вот так у военных ВМФ России стало одним праздником больше, ( все это, несомненно я узнала из интернета ). А день-то этот, ну , совсем не простой. Православные люди отмечают сегодня память величайшего подвижника Сергия Радонежского. Но это имя на слуху не только верующих. Сергий Радонежский совершил множество чудес, об этом описано в житие. Но славен был еще и тем, что часто примирял враждующих князей, убеждая их подчиниться великому князю Московскому. Благодаря этому ко времени Куликовской битвы, почти все русские князья признали главенство князя Дмитрия Иоанновича и выступили с ним одним войском. Отправляясь на битву , московский князь приезжал за благословением к Сергию и тот предрек ему победу. Вот как тесно переплетается далекое прошлое , настоящее и будущее. Потому что ,поздравляя сегодня военнослужащих ВМФ с Днем командира надводного, подводного и воздушного корабля, мы желаем им успехов во славу Российского Флота ! Ваш труд значим и велик !
. Это подтверждается информацией из источников, близких к Министерству обороны, что в рамках учения «Запад-2013» специальные подразделения выполняли задачи защиты компьютерных систем Вооруженных сил от возможных хакерских атак. В пользу данного вывода также служит недавно распространенная БелаПАН новость, что военное ведомство Беларуси ведет активные поиски кадров для работы в сфере информационных технологий.
«Военно-политическому обозрению» стало известно, что подобными специфическим функциями в белорусской армии (не только в качестве факультатива) уже наделены конкретные подразделения. То есть задача обеспечения информационной безопасности в Вооруженных силах подкреплена наличием соответствующих сил и средств. Более того, те же источники сообщают, что в ходе белорусско-российских маневров одним из этих подразделений была смоделирована ситуация осуществления масштабной кибератаки на информационные системы и ресурсы военного назначения, а другим – успешно отражены учебные воздействия.
Пикантность ситуации заключается также в том, что на заключительном этапе учения «Запад-2013» специалистам данных подразделений пришлось работать даже по-боевому – были предотвращены попытки проникновения в закрытые информационные сети Генштаба и Западного оперативного командования, а также внедрения специального программного обеспечения, в простонародье именуемого компьютерными вирусами.
В частности, представитель специального подразделения на условиях анонимности рассказал «Военно-политическому обозрению», что «злоумышленниками предпринимались действия по заражению ПЭВМ ряда должностных лиц через сервис электронной почты. Отмечены факты, когда на их электронные почтовые ящики приходили письма, содержащие в качестве вложений документы форматов Microsoft Word и Exel, а также Adobe PDF, с внедренными в них вредоносными программами. Причем на момент обнаружения вредоносные вложения не детектировались основными антивирусными продуктами. Тематика зараженных отправлений была разной, а в качестве отправителей, как правило, использовались аккаунты вымышленных личностей, созданные на различных почтовых серверах. Анализ вредоносных программ показал, что их функционал позволяет осуществлять поиск документов различных форматов на ПЭВМ и загрузку их на удаленный сервер в сети Интернет».
По словам собеседника, отмечалось также повышенное внимание со стороны злоумышленников в отношении информационных ресурсов Вооруженных Сил в сети Интернет – exercise.mil.by (сайта, посвященного непосредственно учению), mod.mil.by и mil.by (электронных ресурсов Министерства обороны) и vsr.mil.by (сайта «Белорусской военной газеты. Во славу Родины»). К примеру, были зафиксированы неоднократные попытки сканирования уязвимостей указанных ресурсов с целью осуществления несанкционированного доступа к ним. Оперативная группа военного ведомства в ходе учений в круглосуточном режиме работы осуществляла непрерывный мониторинг злонамеренной активности, по результатам работы непосредственно фактов несанкционированного доступа к сайтам выявлено не было. Пока.
По имеющейся информации, образцы вредоносных вложений и следы попыток проникновений в информационные ресурсы тщательно изучаются в Министерстве обороны и в других заинтересованных ведомствах. Предварительные результаты исследований указывают на принадлежность к кибернападениям государств, территориально расположенных в Западной и Восточной Европе и искусно маскировавшихся под анонимные хакерские организации, сервера которых находятся в отдельных странах Ближнего Востока и Азиатско-Тихоокеанского региона.
В сложившихся условиях резонно возникает вопрос: не поздно ли Министерство обороны Беларуси спохватилось с созданием собственных кибервойск? «Военно-политическое обозрение» внимательно следит за развитием ситуации.
...Юрий Михайлович тихонько, чтобы не потревожить безмятежно спавшую Леночку, встал, знаком приказал Буяну, приподнявшему голову, лежать и неслышно, в мягких туфлях, пошел в кабинет. Закрыл дверь, зажег свет, нашел очки. И в очках было тяжело писать — буквы спотыкались как пьяные. Юрий Михайлович знал, как расстроится Леночка, если увидит, что он занимается тем, что ему строжайше запрещено. Но все было тихо, Леночка спала. И Юрий Михайлович торопливо писал — о том, что считал необходимым рассказать молодежи... ...За окном уже начинало светать, и море стало молочно-белым, с розоватым отливом, когда Крамской вернулся в спальню. Буян похлопал хвостом по коврику. Юрий Михайлович лег возле ничего не подозревавшей жены. Теперь он сразу заснул — воспоминания больше не мучили — и проснулся, когда уже ярко светило в окна осеннее солнце. Буян радостно уперся хозяину лапами в грудь, попытался лизнуть в лоб, в нос, в ухо и повизгивал от восторга, а Леночка давно уже приготовила кофе. Она сказала сконфуженно: — Я очень виновата, Юра, перед тобой. Наступила нечаянно на очки, они хрястнули, ну и... теперь придется тебе потерпеть, пока мы не съездим в Таллин... — Пойдем, Буян, прогуляемся, — говорит Крамской, выпив кофе. Пес приносит в зубах поводок.
Еще лиловеют флоксы, мокнут под мелким дождем и астры. Крамской идет по улице, убегающей в лес, мимо домиков, спрятавшихся в садах, и развешанных рыбачьих сетей. — Зайдем-ка к Желчному Старику, Буян. На сей раз Хаас встречает гостей неприветливо: — Зачем вы пришли, капитан? Полюбоваться, как я сижу здесь, старая, никому не нужная рухлядь, в своем «кикитоле»? Пьянчужка меня одолел, невзирая на все ваши хлопоты. Председатель сказал, что бригада в колхозе могла бы перевыполнять план... если бы не я; им помеха в колхозе такой инвалид. И он посадил на мое место Бруно, своего недоросля. Пятый год в шестом классе! Цвет лица Желчного Старика нынче ужасен. Наверное, от обиды и огорчения разлилась желчь. — Я пойду, выясню... — Никуда больше вы не пойдете, капитан! Хаас кончился. Его удел теперь сидеть и покачиваться, сидеть и покачиваться (старик сильными руками раскачивает свое кресло-качалку) и наблюдать в окно, как кретин выгребает мой, Хааса, улов... Конец всему, капитан! Черт побери, где эта бестолковая Элли? — Я могу вам помочь чем-нибудь? — Ничем. Лучше вам просто уйти. Ненавижу весь человеческий род! На словах вы все добренькие. — Я вас тоже обидел чем-нибудь, Хаас? — Уходите.
Крамской ушел, жалея Желчного Старика. Невеселая у него жизнь. Никого рядом. «Может быть, и я стал бы таким же желчным, озлобленным стариком, уйдя с флота, если бы не было у меня Ростислава и Леночки?» Крамской идет под дождем, опираясь на палку. Буян бежит впереди. В пелене дождя все серое — и берег, и низкие облака, и шхуна, пробирающаяся на лов... и дома, и сады, и мокрая прибрежная дорога... Навстречу в плащах с капюшонами идет пограничный патруль. Прибитый дождем песок обнюхивает мокрый настороженный пес... Это уже не Мудрый — Мудрый списан со службы; его все-таки пожалел капитан, взял к себе; теперь Мудрый стал для его детей лучшим другом. Новый пес — Гром. Ему два с половиной года, и у него вся жизнь впереди. Пограничники здороваются с Крамским молодыми, веселыми голосами. Он недавно был у них на заставе, рассказывал о моряках Балтики, о войне... Буян задирает Грома заливистым лаем, но Гром лишь презрительно ворчит: «Лезет, дурак, когда я — на работе». Чем помочь Желчному Старику? Поругаться с председателем? Воззвать к его лучшим чувствам? Его лучшие чувства утонули в бутылке. «Пьянчужка» — назвал его Желчный Старик. Но почему же колхозники терпят пьянчужку? Главная беда в том, что формально-то председатель прав. Желчный Старик — инвалид. Если в море застанет рыбаков шторм — он ничем не поможет товарищам. Пожалуй, даже станет обузой. Закон — на стороне председателя. А если говорить о человечности?
Перед обедом у ворот остановилась кофейного цвета «». Из нее вышли Инна и Глеб. С шоферского места вывалился толстяк в темно-сером, хорошо сшитом костюме. Елена Сергеевна сразу узнала: Криволепов, ее режиссер! Она не видела его восемь лет, с тех пор, как покинула ленинградский театр. Растолстел, постарел; ему уже давно за шестьдесят. — Елена Сергеевна, голубушка, все такая же стройная, годы вас не берут! — раскрыл объятия Криволепов и троекратно облобызал ее. — Вот, случайно узнал от этого юного дарования (кивок в сторону Инны), что вы проживаете в сей поэтической глуши, забрал молодоженов в машину — и к вам! К вам, голубушка, повидаться. Ну и красотища у вас! — оглядел он астры и флоксы. — Я очень рада, что вы приехали, дорогие, — обняла Елена Сергеевна Инну и Глеба. — Входите, входите в дом. А вот и отец возвращается. . Буян лаял и рвался со своего поводка. — Глеб, Инна? — обрадовался Крамской. — Вот молодцы, что приехали! Я соскучился... Он обнял их. Буян прыгал, пытаясь лизнуть в лицо Глеба. — Юра, познакомься, — сказала Елена Сергеевна.— Мой старый друг, Феоктист Феофилактович Криволепов. Помнишь «Нору»? Он ставил.
— И многое другое, и многое другое, — подхватил режиссер. — Еленушка, голубушка, вы просто мину под заложили, когда нас покинули. Целый год не могли мы встать на ноги. Пробовал на ваши роли одно молодое дарование, другое... не то! Не то! Долго не мог утешиться... — Но все же утешились? — Такой, как вы, все-таки не нашел. Эрзацы! Эрзацы! Отсутствует святой трепет перед великим искусством! В театр идут, как на службу. Не в храм! На часики все поглядывают. Как бы пять минут лишних не прорепетировать. А мы, бывало, и на ночь на репетициях застревали! Новаторы тоже у нас завелись. Штучки-дрючки, кривые помостики, всякие там слуги просцениума, выходы в публику и на публику. В мое время подобное бывало лишь в кабаре! Да-с! Так это вы, значит, — обратился он к Крамскому, — похитили нашу Еленушку... Счастливец, я вам скажу! — Я в этом нисколько не сомневаюсь, — улыбнулся Юрий Михайлович. Ему нравился этот толстый старик говорун. — Прошу в дом... Глеб, Инна, что же вы? Идите, располагайтесь. Вскоре все сидели за столом на террасе, и Криволепов рассказывал об авариях, которые он претерпел на своей «Волге», о пьесах, все подряд аппетитно ел, восхищался морем, домиком, который называл «коттеджем», и расспрашивал Елену Сергеевну про народный театр («Люблю самодеятельность! Гамлета играет санитар госпиталя, Офелию — регулировщица транспорта»). В его словах не было и тени насмешки.
Юрий Михайлович нечетко, словно в дымке, видел лицо режиссера, но запомнил умные живые глаза, до синевы выбритые щеки, густые черные брови, седую гриву волос. Инна была очень хорошенькая с распущенными по плечам волосами, а Глеб — Глеб возмужал, окреп. Выглядит он хорошо. Счастливы ли они? Крамской пытался разглядеть их лица. «Да, по-видимому, счастливы, — решил он, заметив, как Инна погладила руку Глеба, когда брала от него тарелку. — Ну что ж. Ни пуха им, ни пера! Глеб работает. Инна начинающая актриса, в театре получает гроши. Надо подбросить им малую толику. Они молодые. Хочется одеться получше и помоднее...» Режиссер был очень оживлен, хвалил ватрушки и чай, пил коньяк, вспоминал успехи спектаклей с Еленой Сергеевной Кузьминой (всегда «аншлаг»), говорил, что поставил «Сына», ставит «Стряпуху замужем», на роль стряпухи отстоял юное дарование (кивок в сторону вспыхнувшей от удовольствия Инны), хотя на эту роль претендовали... — Старухи, — подсказала Инна, и в глазах ее засверкали злобные огоньки. — Ну, это как сказать и с чьей точки зрения, — возразил Криволепов. — Для вас, детеныш, тридцать пять лет — уже старость, для нас, стариков, — невозвратная молодость. Вам талант, видно, дан от рождения, вот вы и в двадцать нравитесь публике. В вашем возрасте надо много учиться... Уж очень у нас быстро, знаете, нынче: пришел из училища — давай первые роли, сыграл в одной, в двух, в трех пьесах — заслуженного гони! Я, милые мои, народного едва на седьмом десятке осилил. Благодарю за угощение, хозяева. Не пойти ли нам в сад, поразмяться? Молодые ушли в лес, поискать грибов. Елена Сергеевна с режиссером вышли в сад, спускавшийся к бухте. — Декорация, ну прямо-таки декорация! — не переставал восхищаться Криволепов.
Дождь перестал. Стояла тишина. Был слышен негромкий разговор рыбаков на дальнем причале. Золотые березы и клены казались нарисованными на фоне серого неба. — Когда вы покинули нас, дорогуша, я подумал было: не опрометчиво ли вы поступили? — говорил, прохаживаясь по дорожке, усыпанной желтой прелой листвой, Криволепов. — Теперь я вижу: вы не ошиблись. Покой-то какой, покой, а? Гладь морская, березки в золоте, все для души... И семья. Семья у вас есть, матушка. А у меня — нет... Я, как старый дуб, растерявший листья. Упустил все, что в руки плыло! Да, упустил! Теперь остался один. Театр — мой дом и семья. Есть в нем отличные люди, есть и нравственные уроды, ну, как в каждой семье. Многое не по мне. Ленушка, многое не по душе, но без театра — нет жизни! Юрьев-то, помните, учитель ваш, чувствуя близкую кончину свою, собрал последние силы, приехал в театр, велел поднять занавес, встал на колени на сцене — на ней он сыграл десятки ролей, его навеки прославивших, — и попрощался с театром. — Криволепов достал большой белый платок и вытер слезы. — А балетмейстер один наш после премьеры вышел, раскланялся, ушел за занавес; публика рукоплещет, вызывает, а его — уже нет... На боевом посту умер, в театре. Вот и я надеюсь умереть на посту, а не доживать свой век в ветеранах сцены... Они сидели на скамейке у моря, и то один, то другой мокрый лист падал к ногам. Говорили о народном театре, о том, что Елена Сергеевна собирается ставить. И о театре, в котором когда-то она была «первой величиной», по определению Криволепова. — Неужели вы, голубушка, так-таки навсегда сцену покинули? — сетовал Криволепов. — Я понимаю: народный театр, режиссура, все это хорошо... Но разве вам никогда не взгрустнется, не вспомнится, как любили вас зрители, как плакали, потрясенные вашей игрой? — Все это уже в прошлом, дорогой. Не скрою, первое время мне очень не хватало театра и всего, что с ним связано — репетиций, спектаклей, просмотров, рецензий и отзывов зрителей. Только первое время... Потом я смирилась. Я спросила себя: что мне в жизни дороже? Раньше казалось — сцена. Теперь я уверена — Юрий. Он мне дороже всего. Я нужна ему. Каждый день, каждый час. Ему тяжело; в одиночестве он все время задумывается. Вы знаете, о чем он задумывается. Я прилагаю все силы, чтобы ему было легче, А театр обойдется и без меня.
— Едва ли! — Есть молодые. Например, Инна, Когда я с ней репетировала роли, она подавала большие надежды. Мне она чем-то напоминает меня в молодости. — Ну уж нет, матушка, и не сравнивайте... — Почему? — удивилась Елена Сергеевна. — Вас я помню совсем девочкой, начинающей. Вдохновение видел в ваших глазах. Вдохновение и беззаветную преданность любимому делу. Театр был для вас всем. Вас не заботило, что в конце месяца не хватало на обед денег, что вы не могли одеваться, как подобало бы, с точки зрения мещан, уже известной актрисе; в душе вашей горел огонь самопожертвования. А сия юная особь — из молодых, да, сказал бы я, ранних. — Что вы Феоктист Феофилактович? — Утверждаю сие, дорогуша. Один в летах адмирал, к тому же женатый и дочь свою недавно выдавший замуж, еле от сего дарования вырвался. Сообразил вовремя, что жена — с комсомольских лет боевая подруга... А то бы — погиб. Эти нежные, выхоленные ручки — цепкие... — Но Глеб... — Что Глеб? Ваш Глеб, как видно, ее уже не устраивает. На меня, раба грешного, нынче направлен огонь артиллерии... — Не смешите, Феоктист Феофилактович! Вы — и Инна? — А что ж? — приосанился Криволепов. — Я еще о-хо-хо! И пожалуй, сдамся. Я ведь, голубушка, сластолюбец. — Наговариваете на себя, Феоктист Феофилактович! Как не стыдно!
Продолжение следует.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ. 198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
Разные люди живут в сентябре в Кивиранде. Художники целыми днями сидят на берегу бухты с мольбертами— на холстах возникают багровые гроздья рябин, позолоченные березки. Страстные рыболовы и охотники за угрями в клеенчатых штанах, с ящиками в руках залезают по пояс в море и бродят в нем, словно морские жители. Живут крикливые дачницы, вырвавшиеся на волю из душных квартир. Воскресные гости из города располагаются со своими «Москвичами» и «Волгами» в садах, как на бивуаках. И в тихом поселке становится шумно, но нельзя сказать — весело. Зато поселковый магазин работает с полной нагрузкой и перевыполняет свой план. Когда они разъезжаются — становится легче дышать. Рыжим пламенем горят клены. В садах медленно умирают цветы. Море теряет краски, синяя полоска лесов становится желтой. На заборах сушатся сети. Рыбаки вернулись с уловом камбалы и сига. Пахнет вкусным дымком — во дворах коптят рыбу. Наползает ночь и туман. Надрывно воет маяк, нагоняя тоску.
Яркий луч прожектора заглянул в комнату. Крамской проснулся; он услышал привычный гул моря, осенний шелест листьев, беспокойные всхлипывания Буяна. Теперь он не сможет заснуть. Он вспоминает те дни, когда начинал самостоятельно жить... ...На стенах петроградских домов было выдолблено, вырезано, выведено несмываемой краской: «Кто не работает, тот не ест». «Известия», наклеенные на стены, объявляли о продовольственных нормах в тылу: на два дня — четверть фунта... А неопрятные бабы с маслеными губами торговали на Сытном рынке черными заскорузлыми пирожками с пшеном, поджаренными на конопляном, хлопковом, а то и на касторовом масле, и стоил такой пирожок сегодня сотни тысяч, завтра миллион, а через неделю — миллионы. За рубашку или простыню можно было получить два-три остывающих пирожка, и исчезали они ах как быстро, не успеешь опомниться. Люди умирали от тифа; по улицам проезжали зловещие желтые кареты; на Марсовом поле «попрыгунчики» в белых саванах обирали ошалевших от страха прохожих, хотя обирать-то, по существу, было нечего — петроградцы вконец обносились, а деньги не имели цены. Люди бродили как тени, меняя последнее имущество на граненый стаканчик пшена и наперсток черного вонючего масла. Но и в те дни существовали ловкачи, жившие припеваючи: воры, взламывавшие квартиры убежавших из бывшей столицы буржуев, дельцы, умевшие наживать капитал даже на выдававшейся по талонам в столовых баланде. Уж они-то ели белые булки, которые питерцы видели лишь в несбыточных снах!
Было очень раннее утро, часа четыре, наверное, когда Юрий вышел на пустынную, едва освещенную солнцем улицу. К шести он пришел в Озерки, где в заброшенной даче размещался штаб батальона. Курчавый богатырь в желтой гимнастерке, с портупеей через плечо и кобурою на поясе так властно распоряжался погрузкой имущества, что Юрий сразу понял: это —командир и будет решать его судьбу он. Командир уперся в подростка» озабоченными, но веселыми глазами и спросил: — Тебе чего, малец? Юрий сказал, что хочет идти на фронт. — Тебе сколько лет? — Восемнадцать. — Ой ли? — усомнился командир. — А что ты умеешь делать? Юрий не знал, что ответить. Командир сам помог: — На самокате ездить умеешь? — Умею! — радостно сказал Юрий. Комбат отобрал у одного из красноармейцев велосипед, подтолкнул к Юрию и скомандовал: — А ну-ка, поезди...
Пуще всего боясь осрамиться, Юрий сделал несколько кругов на армейском велосипеде с тугой передачей. — Документы есть? Юрий протянул метрику. — Два года прибавил? — кинул комдив взгляд на замызганную бумажку. — Прибавил. — Я тебя насквозь вижу. Ну да ладно. У меня самокатчиков не хватает. Беру. Адъютант! Оформишь добровольца на все виды довольствия. Адъютант повел Юрия в пустую комнату, где папки с делами были уже уложены в ящики и красноармейцы их забивали. В тот же день его обмундировали. Батальон погрузили в вагоны. Связисты — веселый и бесшабашный народ, отпустив несколько шуток насчет «младенца», приняли Юрия в свою семью. Поезд медленно, не спеша шел болотами; в раскрытую дверь теплушки врывался туман, уныло и тускло светились вдали огоньки; самокатчик Щербатый заунывно пел:
... горай, моя лучина...
Высадились в болотах. Начались большие бои. Бойцы шли на смерть за счастье народа. Когда умирать приходилось — под дулами белогвардейских винтовок пели «Интернационал»... «Ленин сказал — все одно победим, — услышал Юрий тогда от бородатого раненого бойца, — а Ленин сказал — уж то верно»: Ленину верили: он жил так, как учил жить других. В одном из городков Украины квартирьер Вася Пяткин отвел Юрия в добротный дом неподалеку от церкви, где проживали две бывшие купчихи. После скитаний, боев приятно было лечь на чистые, накрахмаленные простыни, услышать «Грезы» Шумана, сыгранные на одряхлевшем пианино, сесть за стол, накрытый вышитой скатертью, на котором кипел самовар. Но к обеду пришли нахлебники, кругленькие, лоснящиеся, в широких галифе и щегольских черных френчах, пересеченных новенькими ремнями и портупеями, увешанные маузерами; они оказались деятелями местного военкомата, уроженцами тихого городка. Это были военные, которые не воевали, забывшие о том, что их маузеры стреляют; их начищенные сапожки не видели ни Пинских болот, ни днепровских плавней; оба были преисполнены важности. Они целовали ручки купчихам; чувствовали себя как дома. Юрию они показались неправдоподобными в суровое время военного коммунизма, как неправдоподобным казалось, что «комиссары» целуют ручки классовому врагу и спокойно сидят от десяти до пяти в своей канцелярии, когда вокруг гнездятся бандиты. Он собрал в вещевой мешок свой скарб и ушел не простившись. Юрий приходил в ярость, когда встречал людей, пытавшихся жить «не по Ленину».
В двадцать первом году было приказано уволить из армии всех, не успевших дорасти за войну до призывного возраста, и отправить по месту жительства; кого — доучиваться, кого — работать. В городах и в деревне нужны были рабочие руки. Некоторые лихие вояки, увешанные оружием, разревелись горчайшими слезами; другие негодовали молча, сжав зубы и закусив губы до крови, третьи, соскучившись по матерям, радовались в душе — приказ помог им уйти из армии с честью, тем более, что и фронты один за другим ликвидировались, а с бандитами справятся и без них. Недоростков оказалось немало. Эшелоны шли к Петрограду, к Москве и к Киеву. На фронт уходили мальчишками — домой возвращались обстрелянными бойцами. И странным казалось, что гроза дезертиров Ленька Тавров сядет за школьную парту в питерской школе и будет доучивать математику и русский язык (Юрий встретил его через много лет и с трудом узнал в солидном профессоре-филологе лихого Леньку). Ехали несколько дней, убеждая друг друга, что «бессрочному» отпуску придет когда-нибудь срок и они снова вернутся в армию; распевали под гармошку песни, пекли на печурке ржаные лепешки и обещали никогда не терять друг друга из виду, создать в каждом городе «братство фронтовиков». Но не успел эшелон остановиться где-то на двадцатых путях — все разбежались, стараясь поскорее попасть домой, за заставы — за Невскую и Нарвскую, на Петроградскую сторону, а то и в Лесной. Разбежались, чтобы никогда больше не встретиться или встретиться через много лет, с большим трудом узнавая друг друга.
Юрий увидел ожившие витрины и людей, спокойно идущих мимо, девиц в коротчайших юбках, в сапожках, зашнурованных до самых колен, модных франтов в узконосых ботинках, узеньких брючках, коротеньких пиджачках, при галстучках! Подумать только! Они осмеливались носить вызывающе яркие галстуки! И это в то время, когда большинство ходило или в застиранных гимнастерках или в тельняшках моряков Красного флота! И спокойненькие, кругленькие, сытенькие, хорошо одетые поглядывали на него свысока. Его взяло зло, и стало до боли обидно, что, пока сотни тысяч сверстников, старших братьев, отцов воевали, не имея лишней пары портянок, эти тут, в тылу, обрастали котиковыми манто. Наверное, у него был озлобленный вид перед афишей кино, обещавшей «Приключения американки», потому что высокий матрос, подтолкнув его под локоть, подмигнул: — Смекаешь, пехота? Но-ва-я эко-но-ми-чес-ка-я по-ли-ти-ка. Обрадовались, гады, как клопы, расплодились! Погодите, прихлопнем вас, ровно вшей, мать вашу... И он смачно выругался. ...Нахлынули воспоминания, не отобьешься от них. Тридцать лет прослужил на флоте. Пришел на флот по комсомольскому призыву... Всплывали в памяти имена сослуживцев, погибших в боях, утонувших в море, и сверстников, как вышедших в разное время в отставку, так и счастливцев, которые еще служат на кораблях. Вспомнился Савка Бойцов, отважный командир морского «охотника», никогда не унывавший весельчак, острослов, озорник, всеобщий любимец. Его «охотник» дрался один против пяти катеров, вышел победителем из боя, заплатив за победу непомерной ценою — жизнью своего командира... Он был убит осколком снаряда, и катер с его телом (как странно, что погибший человек сразу превращается в «тело») медленно и торжественно проходил мимо остальных катеров, и пушки отдавали Савве Бойцову последний салют...
Продолжение следует.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ. 198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
